В клетке со зверем

Парень сидел на краю кровати, свесив босые ноги на холодный деревянный пол. Шея всё ещё ныла, спина болела, а руки и ноги напоминали о себе тупой, пульсирующей болью, но по сравнению с тем, что он испытывал в подвале, это было почти блаженство. Он уже успел проснуться около получаса назад, и теперь просто сидел, пытаясь собраться с мыслями и осознать своё новое положение. Пленник, но уже не в цепях. Узник, но с собственной комнатой. Жертва, но всё ещё живая. Девочка пришла минут десять назад, когда он уже окончательно пришёл в себя. Она возникла на пороге бесшумно, как всегда, со своим неизменным грязным розовым платьем и чёрными, бездонными глазами. В руках у неё были какие-то неизвестные склянки из тёмного, мутного стекла, пахнущие травами и чем-то спиртовым, и горка ваты, разделённой на маленькие, аккуратные кусочки. Также на кровати, рядом с ним, лежали пару мотков чистых, хоть и старых, пожелтевших от времени бинтов. Она пришла лечить его. Как и обещал Саша. Она обрабатывала его запястья аккуратными, почти нежными движениями, стараясь не приносить ему лишней боли. Её маленькие, холодные пальчики осторожно касались его содранной кожи, нанося какую-то густую, резко пахнущую мазь из одной из склянок. Мазь сначала жгла, вызывая слёзы на глазах, но потом боль утихала, сменяясь приятным, прохладным онемением. Девочка была сосредоточена, её лицо, как всегда, ничего не выражало, но движения были точными, выверенными, словно она проделывала это уже много раз. Лёша смотрел не на неё, а в стену напротив — облупившуюся, серую, с пятнами сырости. — Та девушка, что позавчера кричала, — тихо начал он, решив воспользоваться моментом, пока она занята и, кажется, настроена если не дружелюбно, то хотя бы нейтрально. — Она тоже в какой-то из комнат? Как я? — Не знаю, — коротко отозвалась девочка, не поднимая глаз от его запястья. Она закончила с правой рукой и принялась за левую. Её голос был тихим и бесцветным. — Мне не говорят. Саша говорит, что это не моё дело. Она ловко перебинтовала его левое запястье, затянув бинт туго, но не слишком. Её маленькие пальчики работали быстро и умело. — Твой брат — такой грубиян, — недовольно произнёс Лёша, вспомнив, как тот схватил его за локоть и как бесцеремонно толкнул плечом в коридоре. Он опустил взгляд на свои руки и заметил, что вокруг локтей, там, где пальцы Саши впились в его кожу, начали проступать тёмные, багровые синяки. Оказывается, он схватил его намного сильнее, чем Лёша думал в тот момент. Боль притупилась адреналином, а теперь тело напоминало о каждой травме. Девочка на мгновение замерла. Её руки, державшие бинт, остановились в воздухе. Она стояла, глядя в пол, и, казалось, настраивалась на что-то, подбирала слова, которые давно не произносила вслух. — Он... — начала она, и её голос дрогнул. — Раньше не был таким. В её словах, в её тоне, проступила какая-то едва уловимая, глубокая, похороненная под слоем времени грусть. Это была первая настоящая эмоция, которую Лёша услышал в голосе девочки. Не страх перед наказанием, не безразличие, а именно грусть. Печаль о чём-то утраченном, о чём-то, что было раньше, но ушло безвозвратно. Она скучала по тому Саше, которого знала когда-то. По тому, кто ещё не стал этим холодным, жестоким созданием. Это открытие поразило Лёшу. В них ещё осталось что-то человеческое. Где-то глубоко, под слоем жути и мрака, они всё ещё помнили, какими были. — Твоя мать, — Лёша решил копать дальше, чувствуя, что нащупал что-то важное. Он опустил уже перевязанные руки себе на колени. — Адриана. Какой она была? Раньше, до всего этого? Девочка к этому моменту уже закончила с руками и приступила к его голеням. Там тоже были раны от кандалов, хоть и не такие глубокие, как на запястьях. Она быстро, привычными движениями, обработала раны и начала обматывать бинтом сначала левую ногу, а следом и правую. — Она была самой доброй мамочкой на свете, — произнесла девочка, и в её голосе впервые послышалось что-то похожее на теплоту. — Она читала нам сказки перед сном. Она пела колыбельные. Она говорила, что мы — самое дорогое, что у неё есть. Что она никогда не позволит никому нас обидеть. Лёша слушал, затаив дыхание. Эта картина совершенно не вязалась с той холодной, безжалостной женщиной в чёрном платье, которая говорила ему о боли как о даре. Что-то случилось. Что-то, что сломало её. Что-то, что превратило добрую мать в это ледяное чудовище. — Что же такого случилось? — тихо спросил он, наклоняясь чуть вперёд. У него появилось жгучее, непреодолимое желание наконец-то докопаться хоть до одной из их тайн. Хоть до одной зацепки, которая объяснила бы всё это безумие. — Почему она стала такой? Она дёрнулась, забывая о том, что перевязывает его правую ногу. — Н-нет... я... я... я... — уже заикаясь, сбивчиво произнесла девочка. Её лицо, до этого спокойное, исказилось. Она резко подскочила на ноги, словно испуганная лань, и, не глядя, сунула оставшиеся склянки ему прямо в руки. Её чёрные глаза на мгновение расширились, и в них промелькнул настоящий, неподдельный ужас. Ужас не перед ним, а перед тем, о чём он спросил. Перед воспоминанием. Перед тайной, которую ей запрещено раскрывать. А после она развернулась и стремительно, почти бегом, покинула комнату. Её маленькие розовые туфельки простучали по деревянному полу коридора, и звук этот быстро стих, растворился в тишине старого дома. Дверь осталась приоткрытой, и из коридора потянуло сквозняком. Лёша остался сидеть на кровати, глядя на склянки в своих перевязанных руках. Он был на верном пути. Он почти добрался до истины. И эта истина, судя по реакции девочки, была настолько ужасной, что даже мёртвые боялись о ней говорить. Но он не отступит. Теперь у него была цель. Теперь у него была надежда. И теперь он знал, что в этих детях ещё осталось что-то, за что можно зацепиться. Что-то человеческое. Что-то, что можно разбудить. *** Он ходил по комнате, изучая её, пытаясь занять себя хоть чем-то и заодно проверить границы своей новой тюрьмы. Пальцы его скользили по холодным, шершавым стенам, ощупывая каждую трещину, каждый выступ. Он методично выдвигал и задвигал полки старого комода, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь от предыдущих обитателей, но ящики были пусты, если не считать тонкого слоя пыли и запаха старого дерева. Он застелил кровать, насколько это было возможно, расправил грубую простыню, взбил тощую подушку, сложил шерстяное одеяло в ногах. Потом подошёл к окну — единственному источнику света и связи с внешним миром. Он попробовал открыть его, надавил на раму, потянул за ручку, но, к большому сожалению, оно не поддалось. Старая древесина разбухла от времени и сырости, а может быть, его просто заколотили снаружи. Так или иначе, путь к свободе через окно был закрыт. Он был заперт. Снова. После всех этих тщетных попыток он опустился на пол, прижавшись спиной к кровати. Его руки обхватили ноги, что были подогнуты и чуть прижаты к груди — поза, в которой он чувствовал себя немного защищённым. Хотя бы самую малость. Время за всеми этими проведенными делами пролетело незаметно, и за мутным стеклом окна на улице уже сгустились сумерки. Серый, умирающий свет постепенно уступал место темноте. Комната погружалась во мрак, и только керосиновая лампа на столе, которую он зажёг спичками, отбрасывала дрожащие, пляшущие тени на стены. Раздался стук в дверь. Три чётких, размеренных удара. А следом дверь открылась, даже не дожидаясь его ответа. На пороге, словно призрак, появилась Адриана. На этот раз на ней было строгое серое платье из плотной, матовой ткани, а рукава у него были чуть пышными, собранными у запястий, что придавало её облику старомодный, викторианский вид. На голове красовалась такого же серого цвета шляпка с маленькой вуалью, которая не скрывала, а скорее подчёркивала холодную бледность её лица. Она была одета так, будто собиралась на светский приём, а не на ужин с пленником. — Алексей, — произнесла она ледяным, лишённым каких-либо интонаций голосом, глядя на него сверху вниз. — Сейчас у нас время ужина. Прошу вас спуститься в столовую на первом этаже. Возражений не принимаю. Она не спросила, хочет ли он есть. Не поинтересовалась его самочувствием. Она просто отдала приказ и, развернувшись, покинула комнату, оставив после себя лишь шлейф какого-то затхлого, старческого запаха духов. Парень поморщился и, превозмогая боль в мышцах, поднялся на ноги. Неужели она соизволила прийти к нему лично? Не прислала Сашу, не отправила девочку, а явилась сама? Это было странно. Это было подозрительно. В голову ему даже закралась нелепая, почти истерическая мысль: а вдруг у неё там есть какой-нибудь график, заведённый журнал, в котором помечены дни и часы, когда нужно посетить пленника? Какие глупые, безумные мысли лезут в голову. От злости, наверное. От той злости, что поднялась в груди тяжёлой, удушливой волной, как только он увидел её лицо. Её спокойное, бесстрастное, самодовольное лицо. Спустя несколько минут, собравшись с духом и кое-как пригладив волосы, парень уже вошёл в столовую. Точнее, в то, что раньше было столовой. Теперь это была такая же заброшенная комната, как и все остальные: облупившиеся стены, грязный пол, паутина под потолком. Но посреди этого запустения стоял всё тот же массивный обеденный стол на восемь персон, сервированный на четверых. И за этим столом уже сидели все, кого он видел раньше. Девочка, к его удивлению, была уже одета не в своё обычное грязное розовое платье, а в чистое, голубое платьице с пышной юбкой и широким атласным бантом на талии. Её тёмные волосы были аккуратно собраны в два хвостика, перевязанных голубыми лентами. Она выглядела как обычный ребёнок, как фарфоровая кукла, и от этого её пустые, чёрные глаза казались ещё более жуткими. Саша сидел в тех же чёрных брюках, но в свежей, белоснежной рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Его белые волосы были немного приглажены, но всё ещё торчали в беспорядке. Во главе стола восседала сама Адриана. Она уже сняла шляпку, и её седые волосы были уложены в идеальный пучок. Перед каждым из них стояли тарелки с каким-то жидким, коричневым, неприятно пахнущим пюре, а в центре стола, на большом блюде, лежало тёмное, волокнистое мясо, от которого исходил отчётливый, ни с чем не сравнимый запах тления. Тот самый запах, который преследовал его в подвале. Запах разлагающейся плоти. Лёша отодвинул скрипучий деревянный стул и сел на своё место, напротив девочки и наискосок от Саши. Его рука сама потянулась к стакану с водой — единственному, что выглядело безопасным, — и он сделал несколько жадных глотков. От вида этой еды, от её запаха, у него появилось острое, непреодолимое отвращение. Аппетит, которого у него не было уже несколько дней, пропал окончательно и, казалось, навсегда. Желудок сжался в тугой, болезненный комок. — Приятного всем аппетита, — пролепетала довольно хозяйка, и на её лице расцвела та самая фальшивая, светская улыбка. С этими словами она с неистовым, каким-то зверским аппетитом набросилась на еду. Её нож и вилка замелькали, разрезая тёмное мясо, которое она отправляла в рот кусок за куском. Она ела с наслаждением, с жадностью, совершенно не замечая или не желая замечать, что её гости не притрагиваются к пище. Желудок парня свернулся в узел. Ему захотелось выблювать даже ту пустоту, что там была. Он отвёл взгляд от хозяйки и посмотрел на девочку. Софи вяло, без всякого энтузиазма, подняла ложку и тоже приступила к трапезе, зачерпывая коричневое пюре. Её лицо не выражало ни удовольствия, ни отвращения — она просто выполняла ритуал. Саша же, напротив, вообще не прикоснулся к приборам. Он сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел в свою тарелку с выражением тихой, застарелой ненависти. Казалось, он и не собирался есть эту мерзость. Лёша тоже не спешил приступать к трапезе. — Мои вещи, — неуверенно начал он, нарушая тяжёлую тишину, нарушаемую лишь чавканьем хозяйки. — Мою сумку, мой диктофон, мой блокнот... можно ли их вернуть мне обратно? — У вас их никто и не забирал, — непринуждённо отозвалась женщина, не поднимая глаз от тарелки. Она потянулась к салфеточнице — старой, потускневшей, — и взяла одну льняную салфетку, а после аккуратно вытерла рот. Её тарелка уже была пуста. Она съела всё до последней крошки. — Они всё ещё в вашей старой комнате, внизу. Я распоряжусь, чтобы их перенесли. — Мамочка, — раздался тихий, робкий голосок девочки. Она отложила ложку и посмотрела на мать. — Можно я сегодня с тобой посплю? Мне приснился плохой сон. Мать медленно, очень медленно, перевела взгляд на дочь. Её холодные глаза, казалось, просверлили девочку насквозь. Та, в свою очередь, будто сжалась, стала меньше ростом под этим тяжёлым, давящим взглядом. — Ты уже не маленькая, Софи, — холодно произнесла женщина. Её голос не смягчился ни на йоту. — Спи у себя. Не придумывай глупостей. С этими словами она резко перевела взгляд на Лёшу, и её глаза сверкнули. — Ваши вещи будут в вашей новой комнате через час, — повторила она. — А сейчас ешьте. Она встала из-за стола — стул даже не скрипнул, — и направилась прочь из столовой. Её серая юбка прошелестела по грязному полу, и через мгновение дверь за ней с оглушительным грохотом закрылась. А после этого раздался какой-то металлический, хорошо различимый щелчок. Будто повернулся ключ в замке. Будто она заперла их тут. Лёша уставился на закрытую дверь, затем перевёл взгляд на Сашу, который всё так же сидел, не притрагиваясь к еде и глядя в пространство. Потом на Софи, которая, опустив голову, вяло ковыряла ложкой в тарелке. Похоже, он был заперт в столовой с двумя детьми-призраками, которые, возможно, были такими же пленниками этого дома, как и он сам. Трапеза обещала быть долгой.