В клетке со зверем

Он сидел, прикованный к холодному каменному столбу, и смотрел на темноту перед собой. Глаза уже давно привыкли к мраку, различая смутные очертания стен, дверного проёма, ржавых цепей, свисающих с потолка. Но он не видел этого. Его взгляд был обращён внутрь себя. Он пытался осмыслить и понять, что не так сделал в жизни. Где был тот поворотный момент, та точка невозврата, после которой всё покатилось в эту бездну? Журналистом он стал не по зову сердца. Это была предсмертная просьба матери. Она, угасая в больничной палате, пропахшей лекарствами и безысходностью, держала его за руку своими слабыми, почти невесомыми пальцами и просила. Её голос был тихим, как шелест осенних листьев за окном. «Твой отец был журналистом, Лёшенька, — говорила она, и в её глазах стояли слёзы. — Настоящим журналистом. Он искал правду. Он хотел, чтобы мир знал правду. Пообещай мне, что пойдёшь по его стопам. Что закончишь его дело». И он, молодой, растерянный, раздавленный горем, пообещал. Он не мог отказать ей в эту минуту. Так он и оказался на журфаке, а потом в пыльном офисе, перебирающим горы бумаг в поисках сенсаций. Хотя, если честно, он вообще мог наплевать на всё. Мог после её смерти забрать документы, отучиться на какую-нибудь другую сферу деятельности — на инженера, на программиста, на кого угодно. Мог уехать в другой город, начать всё с чистого листа. Но он не стал. То ли из чувства долга перед мёртвыми, то ли из собственной слабости и нежелания принимать серьёзные решения. Он просто плыл по течению, которое и принесло его сюда — в этот подвал, к этому столбу, в эти кандалы. Об этом он думал сейчас, потому что ему просто хотелось занять себя хоть чем-нибудь. Хоть какими-то мыслями, кроме тех, что крутились вокруг боли, жажды и безысходности. Нет, он, конечно, не смирился с тем, что сидит на цепи, как собака, в подвале чокнутой семейки. Он не принял свою участь и не собирался сдаваться. Но надо ведь хоть как-то не сойти с ума в этом каменном мешке, где тишина давит на барабанные перепонки, а темнота рождает чудовищ. Надо чем-то занять мозг, чтобы он не начал пожирать сам себя. Вот он и копался в прошлом, перебирая старые воспоминания и сожаления, как чётки. Хотя, положа руку на сердце, с такими жильцами этого дома — с безглазой девочкой, кормящей его трупной жижей, с беловолосым парнем, смотрящим на него как на насекомое, и с хозяйкой, говорящей о боли как о даре, — навряд ли останешься психически здоровым. Даже если выберешься отсюда живым. Эта мысль была горькой и отрезвляющей. Он уже никогда не будет прежним. Этот дом, эти люди, эти дни в цепях оставят на нём свой след навсегда. Парень повернул голову набок, пытаясь хоть немного размять затёкшую шею. Позвонки издали приятный, глухой хруст. Шея давно уже затекла от всех этих неудобных, вымученных поз, и это маленькое движение принесло крошечное, почти незаметное облегчение. Он уже и забыл, что такое — когда тело не болит. Он только прикрыл глаза, собираясь вновь погрузиться в свои раздумья, в анализ прошлого, в пережёвывание старых обид и ошибок, как вдруг тишину прорезал голос. Резкий, холодный, раздавшийся прямо напротив него. — Эй, ты. Сейчас я тебя освобожу. И если сделаешь хоть какое-то резкое движение, хоть один неверный шаг, тут же прикончу. Без предупреждения. Ты меня понял? Лёша поднял голову и сфокусировал взгляд на говорившем. Перед ним стоял Саша. Тот самый беловолосый парень с изумрудными, ледяными глазами. Его лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций, но в голосе звучала сталь. Он не шутил. Он был совершенно серьёзен. — Хорошо, — коротко ответил Лёша, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Внутри у него всё затрепетало. Ну наконец-то. Наконец-то он будет свободен. Свободен от этих проклятых цепей, от этого столба, от этой позы, которая стала его личной пыткой. Он не знал, зачем Саша освобождает его, куда поведёт и что будет дальше, но сама возможность встать, распрямить ноги, опустить руки была сейчас дороже всего на свете. Парень присел перед ним на корточки, его движения были точными и скупыми. Он достал из кармана своих старомодных брюк большой, ржавый ключ. Тот самый, что отпирал кандалы. Металл лязгнул о металл, и через несколько секунд раздался тяжёлый, гулкий звон. Кандалы, сжимавшие его запястья и лодыжки, раскрылись и с глухим стуком упали на каменный пол. Руки Лёши безвольно повисли, как плети. Он даже не сразу понял, что свободен. Беловолосый взглянул на его запястья — на содранную, воспалённую, белёсую кожу, на запёкшуюся кровь, на открытые, мокнущие раны — и скривил губы в брезгливой усмешке. — Вы, люди, такие хрупкие, — произнёс он с отвращением. — Как фарфор. Чуть что — ломаетесь. Он резко, без всякой нежности, схватил Лёшу за локоть и рывком поставил его на ноги. Мир перед глазами парня покачнулся. Ноги, отвыкшие от вертикального положения, дрожали и подкашивались, а ступни, затёкшие и израненные, отозвались острой, пронзительной болью. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Саша, не оборачиваясь, направился к выходу из комнаты. Лёша, еле перебирая ногами, которые болели так, словно по ним прошлись дубиной, последовал за ним. Каждый шаг давался с трудом, причиняя боль, но он шёл. Он был свободен от цепей, и это придавало сил. Ему по привычке хотелось размять запястья — старый жест, который он часто делал, когда долго печатал за компьютером, — но из-за ран он не стал этого делать. Даже лёгкое движение причиняло боль. Они поднялись по узкой, винтовой лестнице из подвала на первый этаж. Саша шёл впереди, его белые волосы были единственным светлым пятном в окружающем мраке. Когда они наконец вышли в холл, Лёша замер и уставился вперёд. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Перед ним был вовсе не тот изящно выполненный, хоть и мрачный, ремонт, который он видел, когда впервые переступил порог этого дома. Не было ни дубовых панелей на стенах, ни пушистого ковра на полу, ни сверкающей хрустальной люстры. Комната была точно такой же, как и на втором этаже, который он видел лишь мельком, и как в подвале, где он провёл последние дни. Стены были покрыты плесенью и копотью, обои свисали грязными лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. Пол был усыпан битым кирпичом, осколками стекла и каким-то мусором. Мебель, которая раньше выглядела антикварной и дорогой, теперь предстала в своём истинном виде — полусгнившая, разваливающаяся на части. В воздухе стоял всё тот же запах гнили и запустения. Всё былое великолепие, вся эта изящная красота, которую он видел раньше, оказалась иллюзией. Мороком, который спал, пока он сидел в подвале. Возможно, он спал с того самого момента, как хозяйка покинула дом. Или, что было ещё страшнее, он никогда и не существовал вовсе. Это был лишь фасад, наведённый для него, для гостя. А теперь, когда он стал пленником, необходимость в декорациях отпала. Дом показал своё истинное лицо. Лицо смерти и тлена. — Чего застыл? Никогда заброшенных домов не видел? — произнёс Саша с насмешливой усмешкой, которая, впрочем, не коснулась его холодных зелёных глаз. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Лёшу с тем же ледяным, оценивающим безразличием. Казалось, для него сейчас всё это было абсолютно обыденным. Будто этот человек — если он вообще был человеком — сотни раз выводил людей из подвала на цепях. Сотни раз произносил эти фразы тем же самым тоном. Сотни раз видел этот ошарашенный, полный ужаса взгляд, каким Лёша смотрел на руины былого великолепия. Вся эта ситуация была для него рутиной, частью какого-то страшного, непостижимого ритуала, который повторялся в этих стенах снова и снова. Лёша сглотнул тугой ком, вставший в горле, и отвёл взгляд в сторону. Смотреть на эту насмешку, на это самодовольное превосходство было невыносимо. Но ещё более невыносимо было смотреть на то, во что превратился особняк. На эти грязные, покрытые плесенью стены, на сгнившую мебель, на паутину, свисающую с потолка чёрными гирляндами. Вся его надежда на то, что этот дом — просто странное, мрачное, но всё же цивилизованное место, рухнула окончательно. — Куда ты меня проведёшь? — поинтересовался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. Ему нужно было знать, что с ним дальше собираются делать. Знание давало хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией. — Что теперь будет? — В твою новую комнату, — обыденно бросил парень, даже не обернувшись. Он уже шёл вперёд, к основанию лестницы на второй этаж, и его шаги были такими же неслышными, как у матери. — Пошли. Не заставляй меня ждать. У Лёши по коже побежали мурашки — противные, колючие, холодные. Второй этаж. Тот самый запретный второй этаж, с которого всё и началось. Там, в заброшенных комнатах, обитали они — эти дети-призраки. И теперь ему предстояло жить там же, среди них. Жаль, что сейчас он не в том состоянии, чтобы сопротивляться. Жаль, что его тело — избитое, обезвоженное, израненное — не способно ни на что, кроме как покорно переставлять ноги. Он бы многое отдал за возможность ударить кого-нибудь по лицу. Хотя бы раз. Хотя бы для того, чтобы почувствовать, что он ещё на что-то способен. Они поднялись на второй этаж. Здесь всё было точно так же, как и в тот раз, когда он приходил сюда на звук разбитого стекла. Грязь, запустение, облупившиеся стены, битый кирпич под ногами, запах гари и тлена. Только теперь, после того как он увидел истинное лицо первого этажа, это не казалось таким уж шокирующим. Это было просто продолжением одной и той же картины разрушения. Саша повёл его по длинному, тёмному коридору, мимо закрытых дверей, из-за которых доносились какие-то шорохи и шёпоты, в самый конец, к последней двери. Она была деревянной, массивной, но такой же старой и облупившейся, как и все остальные. Парень остановился, положил руку на дверную ручку и посмотрел на Лёшу. Он разглядывал его так, будто рассматривал неинтересную, надоевшую букашку, которая неизвестно зачем ещё ползает по подоконнику. — Это теперь твоя комната, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Живи, обустраивайся. Может быть, к тебе позже заглянет моя сестра и подлечит твои... — он перевёл взгляд на запястья Лёши, на воспалённые, кровоточащие раны, и брезгливо скривил губы, — ...раны. С этими словами он развернулся и прошёл мимо Лёши, намеренно задев того плечом. Толчок был несильным, но Лёша, ослабленный и едва держащийся на ногах, пошатнулся и вынужден был опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Стена оказалась холодной и влажной на ощупь. Саша, даже не обернувшись, скрылся в темноте коридора, и вскоре звук его шагов стих. Лёша остался один. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и толкнул дверь. Она со скрипом отворилась, и он вошёл внутрь. Комната, к его удивлению, оказалась не такой уж и плохой. По крайней мере, по сравнению с подвалом и с тем, что он видел в коридоре. Это было небольшое помещение с одним узким, стрельчатым окном, забранным в частый свинцовый переплёт. Стекло было мутным, покрытым слоем вековой грязи, но сквозь него всё же пробивался тусклый, серый дневной свет. Этого света было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. В углу стояла старая, но довольно крепкая на вид кровать из тёмного дерева. На ней лежал матрас — не новый, но без видимых пятен и дыр, — и даже имелось подобие постельного белья: грубая, но чистая простыня, подушка и шерстяное одеяло. Рядом с кроватью находился небольшой деревянный стол, на котором стояла керосиновая лампа с потрескавшимся стеклянным колпаком и лежал коробок спичек. В углу, у окна, примостился старый, продавленный, но всё ещё годный комод с пустыми, выдвинутыми ящиками. Пол был деревянным, скрипучим, но чистым — ни битого кирпича, ни мусора. Стены, хоть и облупившиеся и покрытые мелкими трещинами, были оштукатурены и не носили следов копоти или плесени. Кто-то явно прибрался здесь. Кто-то подготовил эту комнату для него. Возможно, сама хозяйка, пока он сидел в подвале. А возможно, кто-то из её детей. Эта мысль была тревожной, но сейчас у него не было сил на анализ. У него вообще не было сил ни на что, кроме одного — лечь. Он почти сразу, не церемонясь, не разбирая постель, не осматривая комнату более тщательно, рухнул на кровать. Матрас прогнулся под его весом, пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Его тело, измученное днями в цепях, в неудобной позе, без сна и отдыха, мгновенно расслабилось. Мышцы, которые были постоянно напряжены, наконец-то отпустило. Боль, которая стала его постоянным спутником, начала понемногу отступать, уступая место давно забытому наслаждению — наслаждению от простого горизонтального положения. От возможности вытянуть ноги, раскинуть руки, положить голову на подушку. Он лежал, глядя в белый потолок, покрытый паутиной трещин, и чувствовал, как тяжесть век становится непреодолимой. Сон, который был его врагом в подвале, теперь стал его спасением. Его убежищем. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в глубокую, тёмную, лишённую сновидений пропасть. Впервые за долгое время это был настоящий сон, а не мучительное забытье.