В клетке со зверем

С того дня, когда он в последний раз видел Адриану прошло, по его ощущениям, два или три дня. А может быть, и больше. Он точно не знал. В этом каменном склепе, где тьма не рассеивалась ни на минуту, а тишина нарушалась лишь звуком капающей где-то воды да его собственным прерывистым дыханием, время стало абсолютно неосязаемым. Оно не текло, а стояло, застывшее, как болотная вода. Но ощущение было именно такое — что прошла уже целая вечность. Тело говорило ему об этом. Голод, который поначалу сводил желудок мучительными спазмами, теперь превратился в тупую, постоянную боль, поселившуюся где-то в самом нутре. Жажда стала его наваждением. Губы пересохли и растрескались, язык распух и едва помещался во рту, а горло саднило так, словно он наглотался битого стекла. Он перестал чувствовать голод и начал чувствовать только жажду. Бесконечную, всепоглощающую жажду. За эти дни к нему всё так же никто не приходил. Ни девочка с её страшной, неаппетитной жижей, ни беловолосый парень с его ледяным взглядом, ни сама хозяйка. Его оставили здесь, в полном одиночестве и темноте, словно забыли о его существовании. Или, что было ещё страшнее, ждали чего-то. Ждали, пока он ослабнет настолько, что перестанет сопротивляться. Ждали какого-то знака, какого-то момента. Это ожидание неизвестности было едва ли не хуже самой боли. Оно сводило с ума. Парень мучался не только от голода, жажды и холода, который, казалось, исходил от самого камня, проникая в кости. Он мучался от невозможности уснуть или хоть как-то лечь, хоть как-то дать отдых своему измученному, ноющему телу. Цепи, державшие его в вертикальном, стоячем на коленях положении, не позволяли ни сесть по-человечески, ни вытянуть ноги, ни прислониться спиной к столбу так, чтобы можно было расслабиться. Каждый раз, когда он проваливался в мутное, тяжёлое забытье, тело его обмякало, и кандалы впивались в запястья и лодыжки с новой силой, возвращая его в реальность резкой, пронзительной болью. Сон стал его врагом — недостижимой, желанной мечтой, которая приносила лишь новые страдания. Его руки на запястьях, казалось, уже стёрлись до кости и белели в тусклом свете. Кожа вокруг ржавых оков была содрана, обнажая влажное, кровоточащее мясо. Края ран воспалились и пульсировали, грозя перерасти в заражение. Он старался не смотреть на них, не думать о том, что будет, если он не выберется отсюда в ближайшее время. Превозмогая адскую, всепроникающую боль, которая, казалось, стала его единственным спутником, он снова попытался поменять позу. Медленно, миллиметр за миллиметром, он сместил вес тела на левое бедро, позволяя правой ноге немного распрямиться. Цепи заскрежетали по камню, отозвавшись гулким эхом. Каждое движение давалось с неимоверным трудом, требовало концентрации и силы воли, которой у него почти не осталось. Перед глазами всё поплыло, и ему показалось, что он прямо сейчас потеряет сознание. Прямо сейчас рухнет лицом вперёд и больше не поднимется. Но сознание, вопреки всему, не померкло. Внезапно где-то наверху, на первом этаже особняка, послышались торопливые, гулкие шаги. Звук был резким, неожиданным, он прорезал мёртвую тишину подвала, как удар грома. Кто-то бежал. Бежал быстро, судя по звуку — женские каблуки, стучащие по каменному полу холла. Это не была плавная, левитирующая поступь Адрианы. Это был бег. Панический, отчаянный бег. Следом донёсся чей-то недовольный, грубый мужской голос. Слов разобрать было нельзя — слишком толстыми были каменные своды, слишком далеко это было, — но интонация была угрожающей, злой. Голос что-то требовал, что-то приказывал. А потом раздался неистовый женский крик. Крик, полный дикого, животного ужаса. Крик, от которого у Лёши кровь застыла в жилах, а волосы на затылке встали дыбом. Этот крик был не просто звуком. В нём была боль. Был страх. Была агония. Он прокатился по всему дому, отразился от стен, просочился сквозь каменные плиты, достиг его подвала и впился в его сердце ледяными иглами. За криком последовал глухой, тяжёлый звук падающего тела. Такой звук, который ни с чем не спутаешь. Звук безжизненной плоти, рухнувшей на твёрдый пол. И затем — тишина. Звенящая, абсолютная, хуже любого крика. Парень, забыв о боли и слабости, дёрнулся вперёд, инстинктивно пытаясь вскочить на ноги. Ему захотелось подскочить от неожиданности, броситься туда, наверх, узнать, что произошло, помочь, или хотя бы увидеть. Но его остановили цепи. Они натянулись, впились в израненные запястья с такой силой, что из глаз брызнули искры, и рванули его обратно, к столбу. Острая, нестерпимая боль пронзила руки до самых плеч. Раны на запястьях снова открылись, и он почувствовал, как по пальцам заструилось что-то тёплое и липкое. Цепи снова напомнили ему о его положении. О его беспомощности. Он замер, тяжело дыша, и уставился в темноту коридора за открытой дверью. Той самой двери, которую Адриана оставила распахнутой несколько дней назад, и которую никто так и не закрыл. Его сердце колотилось как бешеное, разгоняя по венам адреналин. Глаза, привыкшие к полумраку, пытались хоть что-то разглядеть в густой, непроглядной тьме. Неужели они привели в этот особняк кого-то ещё? Неужели у него появился сосед по несчастью? Или, что было ещё страшнее, неужели они кого-то убили? Прямо там, наверху, в холле, где он ещё недавно стоял, разговаривал, жил. Дикий, полный ужаса женский крик всё ещё звенел в его ушах, и он не мог отделаться от мысли, что этот голос показался ему смутно знакомым. Эта мысль была невыносима. *** Спустя, наверное, пару минут или же часов — он уже не мог определить, время окончательно перестало для него существовать, — когда парень уже был на грани, на самом краю, отделяющем сознание от блаженного, спасительного забытья, что-то изменилось. Он висел на цепях, голова безвольно упала на грудь, веки налились свинцом и почти сомкнулись, отсекая его от реальности. Боль стала фоновым, далёким гулом, голод и жажда превратились в одно сплошное, изматывающее страдание, которое уже не имело конкретной локации, а просто было везде и нигде одновременно. Он почти сдался. Почти отпустил. Ещё немного, и он бы ушёл — туда, где нет ни этого подвала, ни цепей, ни Адрианы, ни её жутких детей. Но вдруг его кто-то осторожно, почти нежно потрепал за плечо. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветерка, но в его состоянии оно показалось ударом электрического тока. Он вздрогнул и с трудом разлепил глаза, возвращаясь в реальность. — Не отключайся, пожалуйста, — послышался тихий, мягкий девичий голосок. Это была Софи. Она опустилась перед ним на колени, прямо на грязный каменный пол, не заботясь о своём и без того испачканном розовом платье. Её чёрные, бездонные глаза смотрели на него, но в них, впервые за всё время, ему почудилось что-то, отдалённо похожее на беспокойство. Или ему просто хотелось в это верить. В её маленьких руках она держала железную кружку — такую же старую и ржавую, как и тарелка, из которой его кормили. Она протянула кружку к его пересохшим, потрескавшимся губам. — Это вода, — просто сказала она. — Настоящая вода. Пей. Парень недоверчиво посмотрел на кружку, потом на неё. Вода? Настоящая вода? Он боялся поверить. Боялся, что это очередная жестокая шутка, что там окажется та же мерзкая жижа или что-то ещё хуже. Но инстинкт выживания был сильнее разума. Он приоткрыл рот и сделал первый, осторожный глоток. Это действительно была вода. Прохладная, чистая, пресная вода. Она потекла по его иссушенному горлу, и это ощущение было настолько божественным, настолько невероятным, что у него на глазах выступили слёзы. Он сделал ещё несколько глотков, с каким-то благоговением, с трепетом, словно пил священный нектар. Жизнь возвращалась в его тело с каждым глотком. Сухость во рту, мучившая его, казалось, целую вечность, отступила, заменив себя каким-то почти эйфорическим наслаждением. Он и не думал, что простая вода может быть такой вкусной, такой живительной, такой прекрасной. Никогда в своей жизни он не думал, что будет так наслаждаться от пары глотков воды. Он выпил всю кружку до дна, и девочка забрала её, поставив рядом с собой. — Мама говорит, что ей не нужно, чтобы ты умер от обезвоживания, — произнесла она, медленно поднимаясь на ноги. Её розовое платье колыхнулось, и он снова заметил, что подол его испачкан чем-то тёмным, бурым. — Она говорит, что ты будешь самым лучшим подарком для него. А подарки должны быть... живыми. Девочка произнесла это с каким-то странным страхом, который, однако, совершенно не коснулся её чёрных глаз. Они оставались такими же пустыми и бездонными, как всегда. Она боялась не за себя и не за него. Она боялась кого-то другого. Или чего-то другого. Того самого «его», о котором упоминала и Адриана. Софи что-то тихо зашептала себе под нос — неразборчивую, монотонную череду слов, похожую на молитву или считалочку, — и направилась к выходу из комнаты. Её маленькие розовые туфельки бесшумно ступали по грязному полу. — Чей это был крик? — наконец спросил Лёша, собрав остатки сил. Его голос прозвучал хрипло, но уже более отчётливо, чем раньше. Вода вернула ему способность говорить. Может быть, у него получится разговорить девочку. Может быть, она — самое слабое звено в этой жуткой семейке. Может быть, она скажет то, что не говорят другие. Девочка замерла в дверях. Она не обернулась, но её плечи напряглись. — Мне нельзя об этом говорить, — тихо, почти шёпотом, ответила она. В её голосе послышалось что-то похожее на сожаление. — Саша говорит, что если я буду болтать лишнее, мамочка отошлёт меня в сад. Навсегда. А в саду холодно и страшно. Там темно. Там я никого больше не увижу и никто больше не увидит меня. Она постояла так ещё мгновение, маленькая фигурка в проёме двери, а затем вышла из комнаты и растворилась в темноте коридора, оставив Лёшу одного. Он остался сидеть, прикованный к своему столбу, но теперь в нём теплилась искра надежды. Вода дала ему не только утоление жажды. Она дала ему силы думать, анализировать, строить планы. Итак, факты. В доме есть кто-то ещё. Женщина, которая кричала. Возможно, ещё одна жертва. И есть «он» — тот, для кого Лёша является «подарком». Тот, кто, судя по всему, является главным действующим лицом этого кошмара. И хозяйка, и её дети боятся его и служат ему. Кто же он такой? И что ему нужно от живого журналиста?