В клетке со зверем

Лёша не знал, сколько часов уже здесь провёл. В этом каменном мешке, где не было окон, где не было даже намёка на дневной свет, время превратилось в вязкую, бесформенную субстанцию. Оно тянулось слишком долго, издевательски медленно, растягивая каждую секунду в маленькую вечность. Ему казалось, что прошли уже сутки. А может, всего пара часов. Он не мог определить. Его наручные часы, старенькие электронные «Касио», разбились при падении и теперь показывали лишь пустой, мёртвый экран, покрывшийся паутиной трещин. Он несколько раз менял позы, насколько позволяли цепи. Когда руки затекали так, что пальцы переставали что-либо чувствовать и начинали покалывать тысячами мелких иголок, он осторожно смещал вес тела вправо, давая отдых левой руке. Когда ноги начинали гореть огнём от коленей, вдавленных в холодный каменный пол, он приподнимался, перенося тяжесть на бёдра, и сидел так, пока мышцы не начинали дрожать от напряжения. Это была бесконечная, изматывающая борьба с собственным телом. Кажется, о нём вообще забыли. Никто не приходил. Ни девочка с её страшной едой, ни беловолосый парень с его ледяным презрением, ни сама хозяйка. Тишина стояла такая глубокая и абсолютная, что он слышал, как стучит его собственное сердце, как шуршит кровь в венах, как скрипят суставы при малейшем движении. У него было странное, гнетущее ощущение тревоги, которое не проходило ни на секунду. Оно поселилось где-то в солнечном сплетении и пульсировало там тупой, ноющей болью. Дело было не только в его положении пленника. Было что-то ещё. Казалось, за ним и сейчас кто-то смотрел. Будто стены этого особняка имеют глаза. Он чувствовал этот взгляд кожей, затылком, каждой клеточкой своего измученного тела. Этот взгляд был повсюду и нигде конкретно. Он исходил от тёмных углов, от покрытых плесенью камней, от самого воздуха. Незримый, всепроникающий, изучающий. Лёша несколько раз резко вскидывал голову и озирался по сторонам, пытаясь застать наблюдателя врасплох, но видел лишь всё ту же непроглядную тьму и тусклый, дрожащий свет, льющийся откуда-то из-за пределов его поля зрения. Никого. И всё же ощущение не пропадало. Кто-то или что-то постоянно следило за ним, терпеливо и неумолимо. Во рту по-прежнему было сухо. Язык распух и, казалось, прилип к нёбу, став шершавым и неповоротливым. Губы потрескались, и на них выступила соль запёкшейся крови. Он мечтал о глотке воды. О простом, прозрачном, прохладном глотке воды. Эта мысль стала навязчивой, она вытесняла все остальные. Вода. Холодная вода из-под крана. Дождь. Роса на траве. Что угодно, лишь бы смочить это иссушенное горло. Мысли в голове путались, перескакивали с одной на другую, как испуганные птицы. Всё случилось так быстро. Ещё вчера утром он сидел в своей квартире, пил кофе и просматривал почту. Потом был офис, разговор с боссом, встреча с хозяйкой. А теперь он здесь, в подвале проклятого особняка, прикованный цепями, накормленный какой-то трупной жижей, в компании двух то ли призраков, то ли безумных детей-монстров. Кажется, его везение вообще отсутствует напрочь. Или оно было таким авансом за все годы спокойной жизни, а теперь судьба решила взыскать долг с процентами. В груди закипала злость. Глухая, тяжёлая, беспомощная злость. На себя, что согласился на эту авантюру. На босса, этого самодовольного индюка Валерия Владимировича, который послал его сюда, зная о дурной славе этого места. На хозяйку, эту чокнутую старуху с её фальшивыми улыбками. На весь этот проклятый особняк, который, казалось, питался чужим страхом и болью. Как только выберется отсюда — а он выберется, он найдёт способ, он не для того прошёл через всё это, чтобы сдохнуть в подвале, — он спалит этот особняк к чёртовой матери. Собственноручно обольёт бензином каждую стену, каждый стеллаж, каждую проклятую книгу в этой чёртовой библиотеке и бросит спичку. Будет стоять и смотреть, как пламя пожирает это каменное чудовище, как рушатся его башни, как с воем вылетают из окон призраки прошлого. А ещё, желательно, он пошлёт своего босса куда подальше. Прямо в лицо, глядя в его заплывшие глазки, выскажет всё, что о нём думает, и уволится с этой проблемной работы. Будет писать книгу. Или уедет куда-нибудь далеко, где нет ни старых особняков, ни мрачных тайн, ни чокнутых старух. Эти мысли немного согревали, давали иллюзорную искру надежды среди этого моря безысходности. Но сил на злость оставалось всё меньше. Усталость, боль и обезвоживание брали своё. Голова парня откинулась назад, и он слегка ударился затылком о холодную каменную балку, к которой был прикован. Но кажется, он совсем не почувствовал боли. Тело онемело, стало чужим, далёким. Он ощущал его лишь как тупую, общую массу страдания, без конкретных локаций. Боль превратилась в фон, в постоянный гул, к которому он почти привык. Он прикрыл глаза. Веки, тяжёлые, как свинец, опустились, отрезая его от тусклого света и грязных стен. Он представил себе небо. Чистое, голубое небо над их городком. Белые облака, плывущие куда-то вдаль. Тёплый ветер, пахнущий скошенной травой и рекой. Он представил, что лежит на этом лугу, а не на холодных камнях подземелья. Что цепи на его руках — это просто травинки. Что всё это — просто дурной сон, от которого он вот-вот очнётся. Он продолжил чего-то дожидаться. Чего именно — он и сам не знал. Спасения? Смерти? Возвращения хозяйки? Очередной порции мерзкой еды? Всё смешалось в его измученном сознании. Время остановилось. Осталась только тишина, темнота и этот всепроникающий, невидимый взгляд, который следил за ним из каждой тени, из каждой трещины в камне. И где-то в глубине души, под слоями страха, боли и отчаяния, в нём всё ещё теплилась надежда. Маленькая, слабая, но упрямая. Надежда на то, что всё это не зря. Что он найдёт выход. Что он выживет. И что однажды увидит небо наяву, а не только в своих грёзах. *** Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, он закрыл глаза, будто желая погрузиться в вечный сон. Может быть, час. Может быть, вечность. В этом подвале, где не было ни солнечного света, ни звуков внешнего мира, время превратилось в сплошную, вязкую массу, лишённую начала и конца. Он то проваливался в тяжёлое, мутное забытьё, то снова всплывал на поверхность сознания, и каждый раз реальность встречала его всё той же картиной: холодный камень, ржавые цепи, тусклый свет. Он потерял счёт этим циклам, потерял ощущение дня и ночи, потерял даже чёткое понимание того, кто он и зачем здесь. Его разбудил звук. Мерзкий, протяжный, режущий по натянутым нервам скрип деревянной двери, который давал прямо по ушам, проникал в самую глубину мозга, заставляя стискивать зубы. Звук был настолько резким и неприятным в этой гробовой тишине, что Лёша вздрогнул всем телом, и цепи ответили ему глухим лязгом. Он устало, с огромным трудом, разлепил опухшие веки и поднял голову. В дверном проёме стояла хозяйка. Она вошла в комнату не шагая — она словно левитировала над грязным каменным полом, её фигура плавно скользила в полумраке, как призрак, как тень, как нечто, чему не нужны законы физики. На ней было чёрное платье — строгое, до пят, из тяжёлой, траурной ткани, без единого украшения. Её волосы, почти седые, были собраны в тугой, безжалостный пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Ни одного изъяна. Она будто нарядилась для похорон. И от этой мысли у Лёши по спине пробежал ледяной холод. Но страшнее всего было её лицо. Оно не выражало абсолютно никаких эмоций. Та фальшивая, светская улыбка, которую она носила как маску всё это время, исчезла. От неё не осталось и следа. Теперь это было лицо статуи — застывшее, бледное, лишённое каких-либо признаков человеческого тепла. Глаза, холодные и острые, смотрели на него без гнева, без радости, без любопытства. Просто смотрели. Как смотрит учёный на подопытную мышь, как смотрит мясник на тушу. Она остановилась прямо напротив него, так близко, что он мог разглядеть сетку мелких морщин вокруг её глаз, серый оттенок её губ, холодный блеск золотых колец на скрещённых на груди руках. Она посмотрела ему прямо в глаза, и от этого взгляда ему захотелось отпрянуть, вжаться в столб спиной, исчезнуть. — Как бы я хотела бы почувствовать хоть капельку той боли, что сейчас чувствуешь ты, — произнесла она. Её голос был тихим, лишённым мелодичности, которую он слышал раньше. Теперь он звучал сухо, надтреснуто, с какой-то жуткой, древней тоской. — Боль... это такая роскошь. Такая привилегия живых. Ты даже не представляешь, Алексей, как тебе повезло. В груди у парня что-то вспыхнуло. Не страх — с ним он уже сжился, он стал его постоянным спутником. Нет, это было другое. Какое-то назойливое раздражение, смешанное со злостью, поднялось откуда-то из глубины, из самого нутра, затопляя его измученное сознание. Эта чокнутая старуха говорила о боли как о даре, в то время как он, прикованный цепями, накормленный отравой, обезвоженный и избитый, должен был ей сочувствовать? Ему захотелось плюнуть ей прямо в лицо. Прямо в эту бледную, бесстрастную маску. Собрать всю слюну, что осталась в пересохшем рту, и плюнуть. Но он сдержался. Это было бы глупо. Бесполезно. Самоубийственно. — Зачем вы держите меня на цепях? — вместо этого спросил он. Его голос прозвучал хрипло, надломленно, он с трудом ворочал распухшим языком. Он скривил рот, пытаясь придать лицу выражение презрения, хотя внутри всё дрожало. Женщина наклонила голову набок, разглядывая его. Этот жест был похож на то, как на него смотрели Саша и Софи. Семейная черта. — Радуйся, что вообще не убила тебя, — холодно ответила она. В её голосе не было угрозы, лишь констатация факта. — Хотя... ещё слишком рано. Ему бы это явно не понравилось. А расстраивать его я не хочу. Она подняла руку и поправила выбившуюся из идеального пучка прядь волос. Жест был машинальным, скупым. И, будто потеряв к Лёше всякий, даже тот несуществующий интерес, который у неё был, она развернулась и направилась к выходу. Её чёрное платье прошелестело по грязному полу, не поднимая пыли. — Для чего я вам нужен?! — крикнул он ей в спину. Это был крик отчаяния, сорвавшийся с пересохшего горла. Ему нужен был ответ. Хоть какой-то. Хоть какая-то зацепка в этом безумии. — Что вы собираетесь со мной сделать?! Но женщина лишь проигнорировала его. Она не обернулась, не замедлила шаг, не подала ни единого знака, что услышала его. Её фигура растворилась в темноте дверного проёма, оставив после себя лишь ледяной холод и гнетущую, давящую тишину. Она оставила дверь открытой. Широко открытой. И оттуда, из чёрного зева коридора, в комнату постепенно, неумолимо начал заползать запах. Тот самый, который он уже чувствовал раньше, но теперь он был в десятки раз сильнее, концентрированнее. Запах гнили. Сладковатый, приторный, удушающий запах разлагающейся плоти. Он проникал в ноздри, в горло, в лёгкие, оседал на языке, вызывая рвотные позывы. Казалось, где-то там, в глубине подвала, лежит не одно тело. Казалось, сам особняк гниёт изнутри. Парень уткнулся носом себе в футболку, в ткань, которая ещё хранила слабый, почти выветрившийся запах стирального порошка и дома. Он вдыхал его, как спасительный кислород, лишь бы не чувствовать этот ужасный, трупный смрад. Глаза его слезились, горло сжимали спазмы. Он сидел, зарывшись лицом в собственную одежду, и пытался осмыслить её слова. «Ему бы это явно не понравилось». Кому — ему? Кто ещё есть в этом проклятом доме, чьё мнение так важно для хозяйки? Муж? Отчим, о котором говорилось в дневнике? Или кто-то ещё? И что должно произойти такого, для чего он, Лёша, нужен живым? Вопросов стало ещё больше. А запах гнили всё усиливался, словно сама смерть дышала в затылок.