В клетке со зверем

Девочка медленно, неестественно плавно поднялась с пола. Её грязное розовое платье колыхнулось, хотя сквозняка в комнате не было, а спутанные тёмные волосы заструились по худеньким плечам, словно под водой. Она сделала шаг вперёд, и осколки стекла в её ладонях тихо звякнули, ударяясь друг о друга. Ни капли крови. Ни единой царапины на фарфоровой коже. — Когда мамочка вернётся? — спросила она, и её голос прозвучал громче, отчаяннее, но остался таким же монотонным, лишённым живых интонаций. Она шагнула ещё ближе. — Я её очень жду. Она ведь обещала не бросать меня. Обещала. Каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец. Лёша шагнул назад, чувствуя, как спина покрывается холодным липким потом. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, прямо таки выскочит из груди, проломив рёбра. Воздух в комнате стал ледяным, и из его рта при дыхании начал вырываться пар. Он не мог оторвать взгляда от этих чёрных, бездонных глаз, которые, казалось, видели его насквозь, видели все его страхи, все его тайные мысли. Они затягивали, гипнотизировали, обещая холод и забвение. Инстинкт самосохранения взревел внутри, заглушая всё: и журналистское любопытство, и стыд, и гордость. Он резко, рывком, развернулся и побежал. Ноги сами несли его прочь от этой жуткой детской, прочь от этой кошмарной девочки, прочь от этого проклятого этажа. Он нёсся по тёмному коридору, спотыкаясь о мусор и битый кирпич, не разбирая дороги. Единственным ориентиром был тусклый свет, сочащийся снизу, из холла. Лестница, которая при подъёме казалась ему просто крутой, теперь, на спуске, показалась какой-то бесконечной, как в ночном кошмаре. Ступеньки уходили вниз, во тьму, и их, казалось, были сотни. Он перепрыгивал через две, через три, рискуя переломать себе шею, лишь бы скорее оказаться внизу, на свету. Сердце грохотало в ушах, заглушая всё вокруг. Он слышал только своё судорожное, рваное дыхание и этот бешеный стук. И вот, когда он уже преодолел последнюю ступеньку, и его нога коснулась твёрдого пола холла, когда спасительный свет люстры был уже так близко, случилось нечто, от чего кровь застыла в жилах. Внезапно его спины, прямо между лопаток, коснулись чьи-то руки. Они были не просто холодными. Они были обжигающе ледяными, словно две глыбы льда прижались к его телу сквозь тонкую ткань футболки. Это прикосновение длилось лишь долю секунды, но за ним последовал мощный, безжалостный толчок. Парень, не удержав равновесия, полетел вперёд. Мир перевернулся перед глазами — свет, тени, узор ковра. Он жёстко приземлился на колени, которые пронзила острая, мгновенная боль, и выставил вперёд руки, чтобы не удариться лицом о каменный пол. Ладони обожгло, а колени пульсировали так, словно в них вбили гвозди. Задыхаясь от боли и ужаса, он резко повернулся, перекатившись на спину, и сел на пол, инстинктивно отползая назад, как раненый зверь. Ему нужно было увидеть, кто напал на него. Кто это ледяное нечто, что стояло за его спиной. Перед ним, на нижних ступенях лестницы, стоял парень. Примерно его лет, может, чуть старше — двадцать семь или двадцать восемь. Его белоснежные, неестественно белые, словно выцветшая бумага, волосы были в полном беспорядке, взлохмачены, торчали в разные стороны. А глаза — яркие, пронзительно-зелёные, цвета бутылочного стекла или старого изумруда, — смотрели на Лёшу сверху вниз с таким ледяным, безразличным холодом, что тот почувствовал себя мышью перед змеёй. Одет он был явно несовременно, словно сошёл со старой фотографии: тёмные, явно шерстяные брюки с высокой талией и подтяжками, простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, поверх которой был надет странный, старомодный жилет. Одежда пятидесятых годов, решил Лёша. Или даже более ранняя. От этого осознания — что перед ним, возможно, стоит кто-то, кто не принадлежит этому времени — ужас сковал его внутренности ледяным панцирем. — Ты парень? — спросил тот, нахмурив брови. В его голосе слышалось не удивление, а скорее недовольство, смешанное с брезгливостью. Он медленно, не сводя с Лёши своих зелёных глаз, начал спускаться с лестницы. Его шаги были неслышными, но каждое его приближение заставляло воздух вокруг сгущаться. Лёша, превозмогая боль в коленях, отполз ещё дальше, пока не упёрся спиной в холодную каменную стену холла. Бежать было некуда. Этот парень, казалось, заполнил своей гнетущей, давящей атмосферой всё пространство, вытесняя воздух и свет. Люстра над головой, ещё мгновение назад сиявшая ярко, теперь мерцала, словно затухающая свеча. — А что? — выдавил из себя Лёша, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. Но у него не получилось. Голос предательски дрогнул, сорвавшись на сиплый шёпот. Позорное, животное бессилие захлестнуло его. Парень с белыми волосами остановился в нескольких шагах от него и склонил голову набок, точь-в-точь как та девочка наверху. Его зелёные глаза сузились. — Разве мама не говорила тебе не подниматься на второй этаж? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, глумливая насмешка. Одна его бровь приподнялась в немом вопросе. — Я услышал звон, — ответил Лёша, осторожно, хватаясь за стену, поднимаясь на ноги. Колени отозвались тупой болью, но стоять лицом к лицу с этим существом было менее унизительно, чем сидеть на полу, скорчившись от страха. — Звон разбитого стекла. Я пошёл проверить, что там. — Звон? — парень усмехнулся, но усмешка эта была холодной, лишённой веселья. Лишь оскал, демонстрирующий слишком белые, ровные зубы. — Ах да, маленькая Софи снова разбила своё зеркальце. Она вечно разбивает свои игрушки, а потом боится наказания. Он замолчал, разглядывая Лёшу с головы до ног, оценивая его. От этого взгляда хотелось помыться. — Мама не любит, когда её не слушаются, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Она всегда наказывает проказников. Всегда. Справедливо и безжалостно. С этими словами парень, потеряв к Лёше всякий интерес, развернулся и направился обратно к лестнице. Его спина в этой старой рубашке, его взлохмаченные белые волосы — всё это выглядело до жути обыденно и оттого ещё более пугающе. — Саша! — раздался с верхней площадки второго этажа тихий, умоляющий голосок девочки. Она, должно быть, стояла там, в темноте, не решаясь спуститься. — Саша, а когда мама придёт? Парень с белыми волосами, которого звали Саша, на мгновение замер, поставив ногу на первую ступеньку. Ответ его прозвучал как приговор, как удар хлыста, как последний гвоздь, вбитый в крышку гроба. Голос его был полон такой ледяной, безнадёжной, вековой тоски и злобы, что у Лёши перехватило дыхание. — Никогда. С этим словом он шагнул во тьму второго этажа и бесследно исчез, растворился в ней, словно его и не было. Сверху донёсся тихий, сдавленный всхлип, а затем всё стихло. В холле наступила мёртвая тишина. Такая глубокая и абсолютная, что звон в ушах казался единственным живым звуком. Лёша стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался осмыслить произошедшее. Дети? Призраки? Безумные, запертые здесь навечно души? Кто они? И кто их мать? Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а тело начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Шок и ужас, которые он сдерживал всё это время, достигли своего предела, переполнили чашу. Всё поплыло перед глазами: холл, люстра, лестница — всё закружилось в бешеном вихре. В висках застучало, а ноги стали ватными, отказываясь держать его вес. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание померкло, был чей-то тёмный силуэт в дверях гостиной. Знакомый силуэт в длинном платье, который, как ему показалось, одобрительно кивал. Затем наступила абсолютная, спасительная тьма. *** Сознание возвращалось медленно, мучительно, рывками выдёргивая его из чёрной, липкой пустоты. Первым, что он почувствовал, была сухость во рту — такая сильная, что язык казался куском наждачной бумаги, а горло спеклось, отказываясь пропускать воздух. Затем пришла боль. Голова пульсировала тяжёлыми, глухими ударами, словно кто-то бил изнутри по вискам тупым молотом. Каждый удар отдавался в глазных яблоках, в затылке, в позвонках шеи. Лёша застонал и попытался поднять руку, чтобы коснуться гудящей, раскалывающейся макушки. Но как только он зашевелил рукой, раздался резкий, металлический звон цепи. Тяжёлой, холодной цепи, которая обвивала его запястье. Звук гулким эхом разнёсся по помещению, ударил по натянутым нервам. Он резко дёрнулся, пытаясь освободиться, и тело немедленно отозвалось адской, всепроникающей болью. Оказалось, он был привязан. Нет, не просто привязан. Его приковали. Грубые, ржавые кандалы охватывали его запястья и лодыжки, а толстые цепи тянулись куда-то вверх, к невидимому в темноте потолку. Его привязали к какому-то столбу — массивному, каменному, холодному, который впивался в его избитую спину. Он стоял на коленях на холодном, грязном полу, и каждое движение причиняло нестерпимую боль. Мышцы ныли, суставы выкручивало, а рёбра, казалось, треснули при падении. Его голова безвольно упала на грудь. Тяжёлый вздох сорвался с губ, смешиваясь с запахом плесени, сырости и ржавого металла. В груди, где-то глубоко под рёбрами, начало зарождаться холодное, вязкое чувство обречённости. Оно расползалось по телу чёрной жижей, отравляя кровь, вытесняя надежду. Он попался. Попался в ловушку этого проклятого дома, и никто не знает, где он. Никто не придёт на помощь. Внезапно тишину нарушил лёгкий, почти неслышный шорох. Перед его опущенным взглядом, в лужице тусклого света, льющегося откуда-то сбоку, появились маленькие розовые туфельки. Старомодные, с потёртыми носами и выцветшими бантиками. Они ступали бесшумно, но он чувствовал их приближение каждой клеточкой кожи. Следом за туфельками появилось грязное розовое платье, а затем девочка, та самая, с чёрными бездонными глазами, плавно опустилась перед ним скрестив ноги. Она оказалась так близко, что он мог разглядеть каждую ниточку в её платье, каждую паутинку трещин на её фарфорово-бледной коже. В руках она держала железную, слегка проржавевшую по краям ложку и такую же железную, грубо выкованную тарелку. В тарелке плескалось нечто тёмное, густое, источавшее омерзительный запах. Это был не запах испорченной еды. Это был запах тления, сладковатый и приторный, запах давно мёртвого, разлагающегося тела. — Мамочка сказала, чтобы я накормила тебя, — произнесла девочка своим монотонным, лишённым эмоций голосом, глядя на него своими чёрными провалами глаз. Лёша лишь мотнул головой, насколько позволяли силы и цепи. Одно движение далось с трудом, вызвав новый приступ боли в шее. От одного только запаха этой жижи его желудок сжался в тугой комок, а к горлу подступила желчь. Он не мог это есть. Он не хотел. — Мамочка накажет нас, если ты не поешь, — продолжила девочка, и в её голосе, впервые, послышалось что-то похожее на мольбу. Что-то, что можно было бы принять за страх. — И меня, и тебя. Накажет очень сильно. Ты ведь не хочешь, чтобы нас наказали? Она зачерпнула ложкой вязкую, тёмно-бурую жижу с мелкикими, непонятными вкраплениями и поднесла её к его губам. Её маленькая ручка не дрожала, держала ложку крепко и уверенно. — Поешь, пожалуйста, — прошелестела она. Лёша смотрел на эту ложку, на эту девочку, на эти чёрные глаза, и понимал, что выбора у него нет. Он был полностью в их власти. И, возможно, лучше подчиниться, чем испытывать на себе то самое «наказание», о котором они твердили с таким ужасом. Он разжал пересохшие, потрескавшиеся губы и открыл рот. Девочка аккуратно, почти заботливо, влила содержимое ложки ему в рот. Жижа оказалась холодной, вязкой, с отвратительным, гнилостным привкусом. Тошнота мигом, мгновенно, поднялась к самому горлу, и ему захотелось вытащить прямо из глотки эту мерзость, выскрести её оттуда ногтями, лишь бы не чувствовать этого вкуса. Он закашлялся, задыхаясь, но удержал рвотный позыв. — Да что ты с ним возишься, Софи? — раздался знакомый, полный презрения и холода голос. Перед ним, сбоку, на корточки опустился Саша. Его белоснежные волосы всё так же были взлохмачены, а зелёные глаза смотрели на Лёшу с той же ледяной насмешкой и брезгливостью, как и в прошлую их встречу. Он бесцеремонно перехватил железную тарелку из рук девочки, едва не выбив её, и зачерпнул ложкой огромную, щедрую порцию жижи, с которой свисали какие-то тёмные, волокнистые нити. — Ешь, — небрежно бросил он, поднося ложку прямо к губам Лёши. Его зелёные глаза впились в него, не мигая, и в них читался немой приказ, не терпящий возражений. И парню снова пришлось подчиниться. Он открыл рот, принял эту отраву, чувствуя, как мерзкая, трупная каша скользит по пищеводу, оставляя после себя ожог. Ложка за ложкой, без передышки, пока тарелка не опустела. Саша кормил его с безразличной, механической жестокостью, словно откармливал скотину перед убоем. Девочка сидела рядом и молча наблюдала, скрестив ноги. Когда последняя капля жижи исчезла, Саша бросил тарелку и ложку на пол. Раздался гулкий железный лязг. Он поднялся, отряхнул свои старомодные брюки, и, даже не взглянув на Лёшу, направился к выходу. — Пойдём, Софи, — бросил он через плечо. Девочка послушно встала, одёрнула своё грязное платье и, не оглядываясь, последовала за братом. Их шаги стихли в темноте, растворились в густой, вязкой тишине подвала. Лёша остался один, прикованный к столбу, с полным отвращения желудком и свинцовой обречённостью в сердце. Что эта чокнутая старуха хотела с ним сделать? Зачем весь этот спектакль? Зачем эти дети-призраки, зачем эта кормёжка мерзостью? Если бы она хотела убить его, она бы уже сделала это. Нет, ей нужно что-то другое. Какая-то жуткая, извращённая цель, которую он пока не мог постичь. Но он понял одно: она не просто хозяйка этого дома. Она — их «мамочка». И он — не первый и не последний «непослушный гость», который попал в её сети. Что-то ужасное произошло в этом доме, что-то, что превратило эту семью в запертых здесь навечно призраков. И теперь он, Лёша, стал частью их кошмара. Единственный вопрос, который пульсировал в его гудящей голове, — какую роль ему уготовили во всём этом безумии?