В клетке со зверем

В библиотеке парень действительно провёл всю ночь. Спуск в подвал оказался тем ещё испытанием — узкая, винтовая лестница из холодного камня уходила куда-то в самое нутро дома, и каждый его шаг гулким эхом разносился под низкими сводами. Воздух здесь был плотным, затхлым, пропитанным запахом вековой пыли, плесени и сырости, сочащейся из стен. Единственным источником света служили тусклые, затянутые паутиной лампы накаливания, свисавшие на витых шнурах, да мощный луч его тактического фонаря, который он предусмотрительно захватил с собой. Сама библиотека представляла собой огромное помещение с низким, давящим сводчатым потолком, поддерживаемым массивными каменными колоннами. Вдоль стен, от пола до самого потолка, высились бесконечные ряды стеллажей из потемневшего, источенного жучком дерева. Они были забиты книгами, фолиантами, свитками и просто кипами пожелтевших бумаг, перевязанных выцветшими лентами. Кое-где на полу лежали груды книг, словно кто-то в спешке сбрасывал их с полок, не удосужившись поставить обратно. Вся эта картина напоминала декорации к готическому роману, и Лёша на мгновение даже залюбовался её мрачной эстетикой. Он приступил к работе методично, как и всегда. Разбил помещение на сектора и начал планомерное изучение. Он провёл там всю ночь, без сна и отдыха, поглощённый поиском крупиц истины среди этого моря информации. Пальцы его покрылись серой пылью, в горле першило от сухого воздуха, а глаза начинали слезиться от напряжения. Но результат оказался удручающе скудным. Он нашёл очень мало действительно нужной информации. Основная масса книг была посвящена ведению домашнего хозяйства в понимании позапрошлого века: как правильно сервировать стол на двенадцать персон, как вести учёт расходов на прислугу, как составлять меню на званый ужин. Другие тома представляли собой сборники правил этикета для благородного общества — толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением, но абсолютно бесполезные для его расследования. «Всякая психологическая фигня», — процедил он сквозь зубы, с отвращением захлопывая очередную книгу, озаглавленную «Трактат о добродетели и благонравии юных леди». Однако кое-что ему всё же удалось откопать. Среди вороха фамильных бухгалтерских книг он наткнулся на старый, потрёпанный дневник в обложке из выцветшего бархата. Почерк был женский, убористый и нервный. Из обрывочных, хаотичных записей складывалась картина прошлого. Выяснилось, что раньше тут проживала очень богатая и, судя по всему, уважаемая семья из четырёх человек. Мать, её сын, дочь и отчим. Главы семьи в дневнике назывались просто «Она» и «Он», имена детей не упоминались вовсе, только ласковые прозвища. Судя по тону записей, мать безумно, почти неистово любила своих детей. Каждая строчка дышала обожанием и тревогой за них. Она описывала их игры в саду, их успехи в учёбе, их болезни. Дети были центром её вселенной. Пока в дневнике не появилась последняя, оборванная на полуслове запись, датированная летом 1943 года. После неё — лишь пустые, девственно чистые страницы. Что-то случилось. Несчастный случай, как было сказано в скупой приписке на полях, сделанной другим, мужским почерком. Все они погибли. Но из-за чего именно они погибли, осталось неизвестным. Никаких подробностей, никаких уточнений. Только эта глухая стена молчания. Дневник обрывался, словно его хозяин внезапно исчез. Всю ночь парень бродил среди стеллажей, изучая старые книги. Он брал их в руки, и они выглядели так, будто их никто никогда не касался. Корешки не были сломаны, страницы не были замяты, золотые обрезы тускло блестели в свете фонаря, не тронутые временем. Это было странно. Библиотека, в которой никто не читает. Архив, созданный лишь для того, чтобы хранить мёртвую информацию. В этом было что-то глубоко неправильное, что-то, что снова и снова возвращало его мысли к хозяйке. Для кого она хранила всё это? Для себя? Или для таких вот гостей, как он? Когда он наконец поднялся по винтовой лестнице и вышел на первый этаж, за высокими окнами холла уже брезжил серый, неласковый рассвет. Небо затянули тяжёлые, низкие тучи, обещавшие скорый дождь. Глаза Лёши нестерпимо болели, веки налились свинцом, а в висках пульсировала тупая боль. Перед глазами всё плыло, строки из книг всё ещё мелькали перед внутренним взором. Он с трудом переставлял ноги, держась за стену, чтобы не упасть. Добравшись до своей комнаты, он рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в тяжёлый, мутный сон без сновидений, как в чёрную яму. *** Проснулся он с сильной, раскалывающей болью в голове. Она пульсировала где-то за глазными яблоками, отдаваясь в затылке при каждом движении. Бессонная ночь, проведённая в пыльном подвале, дала о себе знать в полной мере. Во рту был мерзкий привкус старой бумаги и пыли. Он с трудом разлепил глаза и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало второго. На завтрак он, конечно, уже никак не успевал, да и аппетита не было. Однако тело требовало топлива, и он заставил себя подняться, умыться ледяной водой из крана в примыкающей ванной комнате и сменить пропахшую подвалом футболку на свежую. На обед он очень даже успевал. В столовой он сидел и кушал один. Тот же огромный стол на восемь персон, та же давящая тишина, нарушаемая лишь стуком его приборов о фарфор. Перед ним поставили тарелку с густым овощным супом-пюре и ломтики какого-то серого, безвкусного хлеба. Чувство тревоги, которое на время отступило во сне, вернулось с новой силой, смешиваясь с гнетущим, почти физически ощутимым чувством одиночества. Оно давило на плечи, заставляя сутулиться. Он был один в этом огромном, пропитанном смертью доме, один на один с тайной, которая, казалось, только насмехалась над его попытками её разгадать. Хозяйка не появлялась, прислуги видно не было, хотя еда появлялась на столе сама собой. Тишина звенела в ушах, и он поймал себя на том, что начинает прислушиваться к звукам дома: к скрипу половиц наверху, к завыванию ветра в каминной трубе, к тихому, едва уловимому гулу, идущему, казалось, из самих каменных стен. Покончив с безвкусным обедом, Лёша решил не возвращаться в комнату. Ему нужен был воздух, нужно было увидеть небо, пусть даже и затянутое тучами. Он вышел из особняка через парадную дверь, миновал гарпий и направился в поисках хозяйки. Ему нужно было задать ей ещё несколько вопросов, и он чувствовал, что время у него на исходе. Эта женщина явно что-то скрывала, и её уклончивые ответы только разжигали его журналистский азарт. Нашёл он её на переднем дворе, недалеко от той самой аллеи, что вела к дому. Она стригла кусты — те самые кусты белых роз, которые он видел вчера. Но теперь, при дневном, хоть и пасмурном свете, они выглядели ещё более болезненно и жутко. На ней было красивое, длинное платье тёмно-зелёного цвета, плотно облегающее фигуру и расширяющееся книзу. Ткань была матовой, дорогой, похожей на тяжёлый шёлк. И такого же цвета была широкополая шляпка, из-под которой выбивались пряди седых волос. Она напевала себе под нос какую-то тихую, мелодичную песенку, мотив которой был незнаком Лёше, но звучал жутковато и меланхолично. В руках она держала большие садовые ножницы, которыми срезала увядшие, поникшие бутоны. Её движения были точными, методичными и какими-то безжалостными. Парень, наученный её способностью появляться бесшумно, специально шёл так, чтобы его шаги были отчётливо слышны на гравии дорожки. Он не хотел застать её врасплох. — Сегодня пасмурно, солнца совсем нет, — произнёс он, останавливаясь в нескольких метрах от неё и стараясь, чтобы его голос звучал непринуждённо. — Почему вы в шляпке? Женщина на секунду замерла, но не обернулась. Её рука с ножницами застыла в воздухе. — Разве чтобы носить что-то красивое, нужно определённое время или погода? — ответила она вопросом на вопрос. Её голос звучал спокойно, с лёгкой ноткой иронии. Лёша хмыкнул, признавая её правоту. Он сделал ещё пару шагов и встал напротив неё, так, что теперь их разделял только невысокий, аккуратно подстриженный кустик. — Почему вы не уезжаете отсюда? — спросил он прямо, решив больше не ходить вокруг да около. — Почему же? — весело отозвалась женщина, наконец подняв на него глаза. Её улыбка всё так же не затрагивала холодных, изучающих глаз. — Сегодня я как раз собираюсь на некоторое время покинуть свой особняк. Появились очень важные дела в городе. Нужно уладить кое-какие формальности, встретиться с поверенным... Скучные, но необходимые вещи. — Нет, вы меня не поняли, — Лёша покачал головой, внимательно следя за её реакцией. — Я имею в виду, почему вы вообще живёте в таком мрачном, изолированном от всего мира месте? Здесь, на краю скалы, где завывает ветер, а стены сочатся сыростью и страшными историями? В городе полно комфортабельных, светлых домов. Почему бы не продать это место, не снести его к чёртовой матери и не забыть всё, как страшный сон? На мгновение ему показалось, что маска вежливой хозяйки дала трещину. В глубине её глаз что-то промелькнуло — что-то тёмное, древнее, полное такой глубокой, непроглядной тоски, что у него перехватило дыхание. Но это длилось лишь долю секунды. Улыбка вернулась, став ещё шире и приторней. — Просто у меня нет другого дома, Алексей, — произнесла она тихо, но в её голосе прозвенела сталь. Она аккуратно, почти нежно отложила садовые ножницы на стоящий рядом поднос. — А этот дом... он стал таким родным за долгие, долгие годы, что его совершенно не хочется покидать. Мы с ним одно целое. Его камни помнят всё: и радость, и горе. Бросить его — значит предать саму себя. Вы не понимаете этого. Вы слишком молоды. На этом хозяйка поставила точку в разговоре. Она поправила шляпку и, изящной, плывущей походкой, направилась обратно к дому, оставив Лёшу стоять среди мёртвых роз под пасмурным, давящим небом. Её слова эхом отдавались в его голове, смешиваясь с болью и усталостью. «Мы с ним одно целое». Он смотрел ей вслед, на её прямую спину и белую седину, контрастирующию с тёмно - зелёным платьем, и понял, что она не просто хозяйка дома. Она — его часть. Или он — её. А это значило, что секреты этого проклятого места — это её секреты. *** Ближе к вечеру, когда за окнами сгустились сумерки и особняк погрузился в свой обычный, пропитанный тенями полумрак, Лёша засел в уютной гостиной. Той самой, с бордовыми стенами и неработающим камином. Он выбрал глубокое кожаное кресло у окна, поставил рядом с собой кружку с остывающим травяным чаем и разложил на коленях свой потрёпанный блокнот. Тишина в доме стояла такая глубокая, что он слышал, как потрескивают свечи в канделябрах и как где-то далеко, в недрах скалы, монотонно бьётся о камни прибой. Он как раз перечитывал свои заметки, когда в гостиную вошла Адриана. Она была одета уже не в домашнее платье, а в строгий дорожный костюм тёмно-синего цвета и длинный плащ. В руках она держала небольшой саквояж. Её лицо, как всегда, сияло дежурной улыбкой. — Алексей, я вынуждена вас покинуть, — произнесла она мелодичным голосом, останавливаясь в дверях. — Дела в городе не терпят отлагательств. Я вернусь, вероятно, завтра или послезавтра. Чувствуйте себя как дома. Кухня в вашем полном распоряжении, библиотека тоже. Надеюсь, вы найдёте всё необходимое для вашей статьи. Лёша поднялся с кресла, отложив блокнот. — Может, мне проводить вас? — предложил он, делая шаг в её сторону. Ему хотелось увидеть, на чём она уедет, кто её отвозит, есть ли у неё водитель. Любая деталь могла оказаться важной. — О, нет, что вы, не стоит беспокоиться, — Адриана мягко, но непреклонно отказалась, выставив вперёд ладонь. — Я привыкла передвигаться одна. К тому же, — она сделала небольшую паузу, и её улыбка стала чуть шире, а голос приобрёл едва уловимые стальные нотки, — прошу вас, помните о главном правиле этого дома. Не поднимайтесь на второй этаж. Там очень ветхо, полы могут провалиться. Будет крайне неприятно, если с вами что-то случится. — Я помню, — кивнул Лёша, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более беззаботно. — Вот и славно. Доброй вам ночи, Алексей. С этими словами она развернулась и вышла из гостиной. Через минуту он услышал, как хлопнула входная дверь, и всё стихло. Особняк снова погрузился в свою давящую, звенящую тишину. Оставшись один, Лёша выдохнул и вернулся в кресло. Он сидел в тишине и методично, строчку за строчкой, записывал в блокнот всё, что узнал за последние сутки. Странная семья, трагическая гибель, туманные ответы хозяйки, её нежелание покидать это мрачное место, запертый второй этаж, дневник с оборванной записью. Каждая деталь, каждая мелочь ложилась на бумагу, складываясь в мозаику, у которой пока не было центра. Он перечитал написанное, сделал несколько пометок на полях и удовлетворённо хмыкнул. Кажется, к концу его проживания здесь действительно может получиться очень интересная, почти сенсационная статья. Та самая, о которой говорил Валерий Владимирович. Статья, способная перевернуть его карьеру. Закончив с работой, он захлопнул блокнот, откинулся на высокую спинку кресла и прикрыл глаза, позволив себе минуту отдыха. В голове наконец стало пусто. Никаких мыслей, никаких вопросов — только темнота и тепло от догорающих свечей. И от этой пустоты, как ни странно, было спокойно. Впервые за всё время пребывания в этом доме он почувствовал нечто похожее на умиротворение. Казалось, ничто не могло нарушить эту хрупкую, минутную гармонию. Но не тут-то было. Звон. Резкий, пронзительный, металлический звон разнёсся по всему дому, отражаясь от каменных стен и деревянных перекрытий. Это был звук разбитого стекла — звонкий, хрустальный, многократно усиленный акустикой пустого особняка. Он пришёл откуда-то сверху. Лёша вздрогнул так сильно, что едва не вывалился из кресла. Блокнот соскользнул с его колен и шлёпнулся на пол. Он подскочил на ноги, и сердце в груди забилось бешено, гулко, отдаваясь в висках набатом. В голове, словно вспышка молнии, пронеслась навязчивая, ледянящая душу мысль: «Похоже, я в этом доме не один». Он стоял неподвижно несколько секунд, прислушиваясь. Тишина. Никаких шагов, никаких голосов. Только эхо звона всё ещё, казалось, вибрировало в воздухе, постепенно затухая. Сглотнув тугой, горький ком, вставший в горле, Лёша заставил себя двигаться. Он вышел в холл, и его шаги гулким эхом разнеслись под высоким потолком. Он подошёл к основанию лестницы на второй этаж и остановился, глядя вверх, в густую, непроглядную тьму. Атмосфера вокруг сгустилась, стала какой-то слишком мрачной и тревожной. Воздух, казалось, похолодел на несколько градусов, а от каменных ступеней тянуло сквозняком и запахом пыли. Тьма наверху не была пустой. Она казалась живой, плотной, наблюдающей за ним. Идти туда совершенно не хотелось. Каждая клеточка его тела кричала об опасности, инстинкт самосохранения требовал развернуться и запереться в своей комнате до возвращения хозяйки. Но он пересилил себя. Он здесь ради правды. И если наверху кто-то есть, он должен узнать, кто это. Он поставил ногу на первую ступеньку. Дерево предательски скрипнуло под его весом. Следом пошли и другие шаги, медленные, осторожные. Казалось, страх, что уже свернулся тугим, ледяным клубком в груди, никогда не пропадёт. Он поднимался, и с каждой ступенькой тьма становилась всё гуще, а тишина — всё более гнетущей. Свет из холла оставался внизу, бледным пятном, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Преодолев последнюю ступеньку, парень тяжело выдохнул и замер, уставившись вперёд. Ему открылся вид на действительно заброшенный этаж. Это был не тот особняк, что внизу, — ухоженный, изящный, пусть и мрачный. Это была могила былой роскоши. Стены здесь были покрыты слоем грязи и копоти, обои свисали лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. Казалось, ремонт здесь не поможет — только полный снос. Пол был усыпан битым кирпичом, осколками стекла и каким-то мусором. В воздухе стоял невыносимый, удушливый запах. Это был запах запустения, плесени, старой гари и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного, что Лёша не мог идентифицировать. Запах был настолько сильным и неприятным, что к его горлу подступила тошнота. Он зажал нос и рот рукой, стараясь дышать через ткань рукава. Он шагнул вперёд, хрустя битым стеклом под ногами, и осмотрелся. Узкий коридор уходил в темноту. По обе стороны располагалось несколько дверей, ведущих в какие-то комнаты. Большинство из них были закрыты, и их деревянные панели разбухли от сырости. Но одна дверь, ближайшая к лестнице, была чуть приоткрыта. Именно из-за неё, казалось, тянуло сквозняком и доносился тот самый сладковатый запах. Лёша, превозмогая страх и отвращение, шагнул к ней. Его сердце колотилось где-то у самого горла, готовое выпрыгнуть наружу. Он протянул руку и схватился за холодную, липкую от грязи дверную ручку, открывая дверь полностью. Петли издали душераздирающий, протяжный скрип, который, казалось, разбудил сам дом. Комната, открывшаяся его взору, была когда-то детской. Она была выполнена в стиле для маленькой девочки: выцветшие, некогда розовые обои с узором из чайных роз, остатки кружевного балдахина над пустой кроваткой, покосившийся кукольный домик в углу. Но она была старой, заброшенной, покрытой толстым слоем пыли и паутины. Выглядела она так, будто в ней никто никогда не жил, будто это была лишь декорация, имитация детской. Но то, что он увидел в середине комнаты, повергло его в ещё больший, леденящий душу страх и шок. В центре комнаты, на грязном, истлевшем ковре, сидела девочка. На вид ей было лет шесть, не больше. Она была бледной, почти прозрачной, с неестественно тонкими ручками и ножками. Её розовое платье, когда-то нарядное и пышное, было испачкано какой-то чёрной сажей, рваным на подоле. Сама она не выражала никаких эмоций — её лицо было застывшей восковой маской. Её маленькие руки были сложены на коленях, а в ладонях она бережно, но крепко сжимала осколки разбитого стекла. Острые края впивались в её бледную кожу, но крови не было. Ни капли. Только это стекло, грязное и острое. Она не смотрела на Лёшу. Её пустой, отсутствующий взгляд был устремлён в пол, а губы едва заметно шевелились. Она тихо, монотонно, на одной ноте, что-то шептала. Лёша замер на пороге, боясь дышать. Он напряг слух, и до него донеслись слова, от которых кровь застыла в жилах. — Если мамочка увидит это... она точно накажет меня... очень сильно накажет... Голос был тихим, безжизненным, механическим. Это не был голос живого ребёнка. Это был голос заезженной пластинки, эхо давно умершего звука. В ужасе от увиденного, парень инстинктивно шагнул назад. Но старая, рассохшаяся половица предательски громко скрипнула под его ногой. Звук прорезал тишину, как выстрел. Лёша застыл, и ему показалось, что всё вокруг застыло вместе с ним. Даже тени перестали колебаться, даже воздух сгустился в камень. Девочка перестала шептать. Медленно, очень медленно, она подняла голову. Её лицо было абсолютно лишено красок, а глаза... её чёрные, бездонные, как две пропасти, глаза уставились прямо на него. В них не было зрачков, не было белков — только две чёрные дыры, наполненные первобытным, нечеловеческим холодом. Её взгляд, казалось, пронзал его насквозь, проникал под кожу, в саму душу. Казалось, эти глаза начинали затягивать его в пучину бесконечного, беззвёздного ужаса, из которой нет и не может быть возврата. Она склонила голову набок, словно изучая его, как диковинное насекомое. В этом жесте не было детского любопытства — только холодный, препарирующий интерес. — Парень, — произнесла она тем же монотонным, лишённым интонаций голосом. — Мамочка никогда не приводит парней. Она склонила голову на другой бок, и в её чёрных глазах не показалось ни искры интереса, ни капли удивления. Она просто констатировала факт. Факт, который противоречил всему, что она знала. И от этого Лёше стало ещё страшнее.