Дискохтонь

Батина чёрная девятка повидала многое, но держалась молодцом, хотя бы потому что не тарахтела. Валерий относился к железу трепетнее, чем к собственным детям, и этот урок Слава выучил на собственной шкуре. В шестнадцать, на спор с пацанами, он стырил ключи, проехал едва ли километр и обратно. Расплата была почти мгновенной: багровые полосы от ремня еще неделю саднили под одеждой. Тогда ещё восьмиклассница Соня ходила вокруг на цыпочках, изображая святошу, и монотонно, как заевшая пластинка, нудила, что друзья у него конченые отбросы. Слава их все равно не бросил, но с тех пор садился за руль только с отцовского позволения. К двадцати годам Валерий то ли подобрел, то ли совсем захворал, и ключи перешли к сыну почти насовсем. Теперь Слава вез сестру на выпускной. Это некая инициация, финальный аккорд перед взрослой жизнью. Все и так знали, что школьники курят по подъездам, глушат пиво и нюхают всякую дрянь; но аттестат будто бы давал официальное разрешение делать всё это открыто, без оглядки на классную руководительницу или даже опеку. Соня нарядилась в зеленое платье с черными вставками, открытое, с вырезом, который мать при выборе явно не одобрила. Завитые волосы, залитые дешёвым лаком, уже начинали распускаться от духоты, оседая на плечах мелкой химической пыльцой. Макияж глаз был броский: черные стрелки, блестящие тени до уголков бровей. Губы же, наоборот, замазала так, что они сливались с кожей. Слава скосил глаза на зеркало заднего вида, зацепился взглядом за ее слишком взрослое лицо и почувствовал, как в груди шевельнулось глухое раздражение. — Бля, подальше рестик выбрать нельзя было? Там же общага за углом, вечно какие-то ханыги трутся. — Может, вообще у гаражей собраться надо было? — Соня закатила глаза и второй раз за минуту вытащила тюбик с розовым блеском. — Не язви, дура. О тебе же беспокоятся. Слышишь меня? Чтобы в двенадцать была дома, я лично позвоню, проверю. Кто развозить-то будет? На такси дать? Соня выгнула выщипанную в ниточку бровь. — Ты сегодня такой добренький. С чего бы? — пропела она, растягивая гласные. — Не, у Машки бойфренд на тачке. Нормальный пацан. Я лучше у тебя попить возьму, а? В горле пересохло. Тонкая, унизанная фенечками рука метнулась к заднему сиденью, где валялся сарафановый пакет с закупкой: пара пузырей «Русского стандарта» и литровые баклажки пива. — А ну положи! — рявкнул Слава, дернув плечом. — Совсем берега попутала? Молоко на губах не обсохло водку тырить. — Да я только пивка глотну. Жарища же. Ты вон со своим Андрюхой постоянно синячишь, вечно бухой шатаешься, а мне чуть что предъявы. Раздался характерный «пшик», и спорить было поздно. Слава только выдохнул сквозь зубы, опустил стекло и сунул в рот сигарету. В салон ворвался тёплый ветер, пахнущий придорожной пылью. Соня, допив банку в несколько больших глотков, уставилась в ручное зеркальце и принялась критично себя оглядывать. По поджатым губам и вздохам Слава понял, что назревает мини-истерика. — Шея голая. Хоть бы подвеску какую. Слав! — Нормально всё, — бросил он для галочки, не отрывая взгляда от дороги. — Что нормального-то, бля?! Эти кудри ебучие уже распускаются. Только… — Ну откуда я тебе подвеску высру? — перебил он, швыряя бычок в окно. Ему не терпелось сбагрить сестру и рвануть к друзьям. — Значит не надо было кудри делать. У тебя волосы жиденькие такие, прямые, как у меня. Это генетика, Сонь, генетика. — Уёбок. В салоне повисла тяжелая тишина. Слава понял, что чуть перегнул, и уже мягче добавил: — Я к тому, что в бабских заёбах не секу. Позвони девчонкам своим, пусть советуют. Соня не ответила, но спустя минуту достала из сумочки телефон — серебристую раскладушку со стразиками на крышке. Долго тыкала в кнопки, высовывая руку в окно в попытке поймать сеть. — Что за глушь? Ты точно правильно едешь? Нам к семи… — Да срезал я, не боись, — отмахнулся Слава. — На основной щас ебейшие пробки. Тут быстрее. Соня вздохнула и смяла банку. — Тормози. Может, тут поймает. — Издеваешься? — Но он всё же прижался к обочине и вышел, опершись на тёплый капот. — Только быстрее, умоляю. — Ага-ага. Я только Машку попрошу кое-что прихватить, если ещё может. Соня выпорхнула следом, цокая каблучками по асфальту. Солнце уже клонилось к горизонту, и дневной зной сменился вязкой духотой. В воздухе пахло нагретой пылью. Слава закурил опять, глядя, как сестра ходит кругами, вытягивая руку с телефоном, словно нанаец с бубном. Дорога была пустынная и кривая, типичная сельская артерия, ведущая к дачным кооперативам. Асфальт весь в трещинах, обочины заросли борщевиком. Впереди, метрах в ста, показалась одинокая фигура. Низенькая, сгорбленная старушка в выцветшем ситцевом платочке и замызганной куртке, неуместной для начала июня. В руках плотная сумка. Слава наступил на бычок носком кроссовка и уже хотел крикнуть Соне, чтобы закруглялась, как вдруг старушка схватилась за сердце, зашаталась и тяжело осела на землю. Из сумки посыпались яблоки, тут же покатились во все стороны. — Бля! — Слава сорвался с места первым. Соня, пискнув «Ой, бабушка!», подхватила юбку и кинулась следом. — Вам плохо? Вы ушиблись? — Соня опустилась на корточки, собирая яблоки обратно в сумку. Руки у старушки были узловатые, в пигментных пятнах, мелко дрожали. Слава попытался приподнять её за плечи. — Ой, дурно мне… дурно… — прошамкала она. — Давление, милые… Сердце прихватило… — Сонь, скорую надо. Она торопиливо кивнула, глядя на старушку с жалостью. — Не надо скорую, не надо! — замахала та руками. — Сейчас пройдёт. Я до дому, тут недалече… Валенька, сыночек, заволнуется… — Да как же вы пойдете в таком состоянии? — всплеснула руками Соня. — Слав, мы не можем ее тут бросить. Давайте мы вас проводим, где вы живете? — Пешочком тут, рядышком, — старушка вцепилась холодными пальцами в Сонино предплечье, удерживая равновесие. — Не надо в машину вашу, укачивает меня. Вы уж проводите. Слава поджал губы, глянул на часы. Время поджимало. Но оставить старую женщину корчиться на обочине не позволяло то ли воспитание, то ли остатки совести, то ли боязнь, что Соня потом запилит насмерть. Он кивнул, подхватил бабушку под другую руку и помог подняться. Асфальт кончился быстро. Под ногами захрустела сухая земля, перемешанная с гравием и мёртвыми сорняками. Тропинка уводила в сторону, к темнеющей за деревьями постройке. Над головой начинали зудеть комары. Соня, позабыв о волосах и украшениях, шла впереди, бережно поддерживая старушку за локоть и щебеча что-то успокаивающее. Слава плёлся в пяти шагах позади, то и дело оглядываясь. Место было глухое, нежилое. Слишком тихое. Он вытащил раскладушку — палочка сети то появлялась, то исчезала. Дом, к которому они пришли, выглядел именно так, как Слава себе и представлял: старая халупа, крашенная облупившейся зеленой краской, с подслеповатыми окнами и покосившимся крыльцом. Самострой, еле доживающий свои годы. Пахло прелой листвой и чем-то кислым. Соня толкнула низкую калитку, пропуская бабушку вперёд. — Сын-то ваш дома? — спросила она. Что ответила старушка, Слава не расслышал. Он остался у калитки, прикуривая уже третью за этот вечер. Дым уходил к наползающим сумеркам. Соня помогла старушке подняться на крыльцо, постучала в дверь. Потом последовал долгий, ржавый скрип петель. Он не обернулся, всё ждал, что она вот-вот выйдет. Вместо этого дверь осталась приоткрытой черная щель, из которой не доносилось ни звука. — Соня! Тишина. — Да что за хуйня… — пробормотал Слава и толкнул калитку. Он быстрым шагом преодолел двор, остановился у порога, всматриваясь в темноту. Оттуда пахнуло сыростью и затхлостью старого жилья. — Соня! Мы опаздываем! Никто не отозвался. Дом словно вымер. Первая мысль: бабке стало хуже, и Соня висит у стационарного телефона. Он уже собрался переступить порог, как ощутил тяжёлый, точный удар в затылок. Рот раскрылся в немом крике, в глазах вспыхнул белый свет, мир разлетелся на тысячу осколков. Слава начал заваливаться вперед. Ещё не потеряв сознание, успел обернуться. Над ним, перекрывая последний луч закатного солнца, нависла плотная фигура с занесенным для нового удара обухом топора. Мир схлопнулся до черной, вязкой пустоты. Сознание возвращалось долго,рывками, болезненными спазмами где-то в черепе. Слава не столько проснулся, сколько вынырнул из забытья. За мутным стеклом стояла кромешная тьма. Выходило, что он провалялся без сознания больше часа. Он попытался разлепить веки, но правый глаз залило чем-то горячим и густым. Не сразу дошло, что это собственная кровь. Алая пелена застилала зрение, и когда он мотнул головой, струйка, щекоча кожу, побежала по переносице, скатилась к губе. В нос ударил запах железа. Руки затекли и не слушались. Слава попытался вытереть лицо хотя бы плечом, но запястья, стянутые чем-то грубым, лишь беспомощно дернулись за спиной. Он замычал от бессилия, ткнувшись ухом в плечо. Где-то рядом раздался сдавленный, тоненький всхлип. Совсем затравленный, этот звук пронзил его раньше, чем сознание успело опознать его источник. Это была Соня. Он дёрнулся, загремев железом, приподнялся и оперся плечом о холодную стену. Глаза понемногу привыкали к мраку, выхватывая детали: серые, облезлые обои в цветочек, низкий потолок, и скорченная фигурка на полу. Она лежала на боку, в неестественной, неудобной позе, будто сломанная кукла, которую швырнули в угол. Платье задралось, обнажая белые бедра. Волосы, ещё недавно завитые и налаченные, висели спутанными космами. Лицо Сони превратилось в трагическую маску: тушь потекла густыми, черными ручьями до самого подбородка, размазалась по щекам, смешалась со слезами и соплями. Она мелко и часто дрожала, как побитая дворняга на морозе. — Сла-а-ав… — голос сорвался, перешел в сиплый писк. Он дернулся к ней всем телом и тут только осознал, что не просто связан. Он прикован. Металлический лязг резанул по ушам. Слава опустил взгляд, проследив за цепью — грубой, ржавой, позвякивающей звеньями, которая тянулась от кандалов на его запястьях к массивному железному каркасу двухместной кровати. Вены на руках вздулись от напряжения и злости. — Бля, что происходит-то, нахуй?! — его собственный крик ударил по вискам, отозвавшись в черепной коробке тупой болью. Перед глазами снова поплыли красные круги. — Тихо! — зашипела Соня, мотая головой так отчаянно, что спутанные пряди захлестали по мокрым щекам. — Молчи! Заткнись, пожалуйста, заткнись! Слава уставился на нее мутным, туповатым взглядом. Мозг отказывался собирать реальность в единую картину. Всё это было бредом: обочина, старая карга, темный проем двери, и этот неожиданный удар, после которого мир выключился. Как паршивый, нереалистичный сон, от которого ворочаешься в поту. Только вот запах собственной крови был вполне настоящим. Плевать всё. Главное сейчас добраться до неё. Он завозился на полу, упираясь пятками в доски, и беспомощно пополз, извиваясь червяком, обдирая голые предплечья о неструганное дерево. Цепь волочилась следом, издавая мерзкий звон. Соня зашептала что-то, умоляла остановиться, но он слышал только собственное сиплое дыхание да скрежет. Расстояние в три метра превратилось в унизительную вечность. Наконец он добрался до кровати. Огромной, с панцирной сеткой и железным каркасом. Вот бы освободить руки. Если бы удалось упереться, поддеть эту клятую ножку хотя бы на сантиметр… — Слава!!! — голос Сони резанул по ушам уже не просьбой, а паническим визгом. Он замер, выпрямив спину, и обернулся. В дверном проеме, заполнив его почти целиком, стоял незнакомец. Мужик средних лет, коренастый, с каким-то неотесанным видом. Вытянутая майка-алкоголичка, треники с потертостями на коленях. Густые усы слегка свисали по углам рта. Лицо серое, будто бы не совсем здоровое. — Чего ж ты там удумал? — поинтересовался он буднично. — Только очухался. Он двинулся в комнату, ступая беззвучно, босяком. Сонин скулеж стал громче, переходя в надрывные рыдания. Слава инстинктивно вжался спиной в кровать, но подбородок задрал вверх, не отводя взгляда. Мужчина присел на корточки рядом с ним, словно старый приятель. От него несло перегаром и потом. Он протянул широкую ладонь в знак приветствия. Жест был до того абсурдным в своей вежливости, что походил на глумление. — Я Валентин. А ты, стало быть, Слава. — Руки развяжи, тварь, — процедил Слава, чувствуя, как на лбу набухает жила. — Сонечка твоя повежливее всё-таки будет. Сразу «дядя», «дяденька» и на «вы». Воспитанная девка. — Валентин ухмыльнулся, обнажив местами неровные зубы. — Чё тебе надо, мразь?! — Слава взорвался, дергаясь в кандалах так, что кровать заскрипела. Он выкрикнул это прямо в бесстрастное лицо напротив, брызгая слюной. — Слышь. Девочку отпусти. Пусть уходит. Мы вдвоём разберёмся. Трус, сука, сзади подкрадываться. Валентин выдержал паузу, словно раздумывая над предложением. — Не, скучный порожняк получается. Он легко поднялся и направился к Соне. Слава, пытаясь ухватить его за штанину, потерял равновесие и рухнул лицом в пол, проехавшись скулой по доскам. Но даже так, задыхаясь от боли, он не переставал говорить: — Стой! Давай так. Соня никому ничего не скажет. Спросишь почему? А если скажет, за тобой придут, ты в этот же момент меня прирежешь. Сразу же. Она знает. Она никуда не пойдет, она не хочет, чтобы я сдох. Слова лились сплошным, отчаянным потоком, но Валентин даже не обернулся. Он опустился рядом с сестрой, вжимавшейся в стену. Та уже не плакала, скорее выла, захлебываясь икотой. Лицо превратилось в красное, распухшее месиво из слез и косметики. — Отойди от неё, блядь! Уйди! Отпусти, сука! Но мужчина, игнорируя крики, уселся вплотную к Соне, опершись спиной о выцветшие, местами отклеившиеся обои. Он смотрел на нее сверху вниз с каким-то любопытством. Будто бы ребенок на насекомое в банке. — Соня, — произнес он ласково, почти интимно. — Что думаешь? Хочешь, чтобы он умер? Она замотала головой с такой силой, что пару раз ударилась затылком о стену. Взгляд у нее был безумный, затянутый пеленой животного ужаса. Валентин сгреб ее за шею, несильно, но властно, убрал влажные волосы с лица и заставил смотреть себе в глаза. От этого прикосновения Соня дернулась, как от пощечины. Слава продолжать сыпать громкими угрозами. — Хватит, — тихо, почти по слогам, сказал он, вдавливая ее затылок в стену. — Перестань плакать. Она замерла, прикусив губу до боли, пытаясь унять рыдания. Плечи еще долго тряслись в беззвучных конвульсиях. Валентин ждал, медленно, успокаивающе поглаживая ее по дрожащим плечам. От этих прикосновений ее трясло еще больше. Наконец, спазмы стихли, и в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только влажным шмыганьем. Слава наблюдал за всем с безумными глазами. — Вот и хорошо, вот и ладненько, — удовлетворенно улыбнулся он. Схватив Соню за лицо, он большими пальцами грубо, до красноты, стер мокрые дорожки с щек, размазав остатки туши к вискам. Он резко, одним рывком, поднял ее на ноги. Девушка едва устояла, покачнувшись на онемевших ногах. Валентин крепко держал ее за локоть, ведя через комнату. Подтащив к брату, он с откровенной брезгливостью швырнул ее вперед. Соня взвизгнула, врезавшись подбородком в голову Славы. Оба заохали от боли. Она сползла влево, скорчившись в жалкий комок у его ног. — Теперь, — Валентин стоял над ними, заслонив собой тусклый свет из коридора, — успокой этого выродка. Шаги Валентина стихли в глубине дома, растворившись в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых настенных часов. Снова оставшись с братом наедине, Соня наконец дала волю эмоциям, что копила почти всё время присутствия Валентина. Она поднялась на слабых, непослушных коленях и, теряя равновесие, уткнулась мокрым лицом в его плечо. От футболки Славы пахло табаком и застарелым потом. — Это я-я… — выдохнула она судорожно. — Из-за меня всё… — Хуйню не неси, — оборвал он резко. Горло сдавило, гулко сглотнул. — Откуда было знать, что старая мразь актерствовала? Я и сам повелся. — Нет, — слезы с новой силой брызнули из опухших глаз. — Я вышла из машины… Ты не хотел… Мы же почти… вы-ыпуск-ной… Последнее слово утонуло в захлебывающемся, по-детски горьком рыдании. В этом «выпускной» было всё: украденный вечер, дурацкое зеленое платье, которое она выбирала месяц, распустившиеся кудри и та беззаботная жизнь, что оборвалась ещё на пыльной обочине. Слава до боли сжал челюсти, так что заныли скулы. Он физически чувствовал, как паника сестры, её вина, её страх пытаются захлестнуть и его, затуманить рассудок. Но нельзя. Он должен думать. Разум должен оставаться таким же холодным, как лезвие топора. Слава обязательно до него доберётся и полоснет на прощание уебка по лицу. — Соня, — голос прозвучал жестко и это помогло ей чуть утихнуть. — Посмотри. Чем он меня связал? Девушка замолчала, шмыгнула носом и едва отползла. Слава повернулся к ней спиной, напрягая запястья, чтобы она могла разглядеть. Металл врезался в кожу, оставляя синюшные, кровоточащие полосы. — Я не знаю… Цепи какие-то. Железное что-то, — растерянно прошептала она. — На замке. Я не смогу. Он кивнул. Затем развернулся и впился взглядом в её руки. — Покажи свои. Соня, быстро! Она подчинилась, повернувшись к нему спиной. Тонкие, девичьи запястья были туго, в несколько десятков слоёв, обмотаны широким скотчем. Липкая лента слегка поблескивала. — Пригнись, — скомандовал Слава. — Зачем?.. Вместо ответа он, без предупреждения, боднул сестру головой в открытую, беззащитную спину, прямо в ложбинку между лопаток. Та, охнув, сложилась пополам, принимая позу эмбриона, и, хвала небесам, у неё хватило ума не закричать. Слава, не теряя ни секунды, рухнул вниз и вцепился зубами в скотч. Он грыз его, как отгрызает лапу зверь, угодивший в капнкан, и чувствовал на языке мерзкий привкус клея. Это был вопрос жизни и смерти. Если не его, то её уж точно. Соня, уткнувшись лицом в доски, поняла, к чему всё идёт. — Слава… Слава, а что потом? — её голос дрожал. — Как я тебя… Я тебя не брошу тут! Я не уйду без тебя! Ответом ей было лишь глухое мычание. Он не мог тратить ни секунды на слова. Но сквозь этот звук она разобрала двусложное «бе-ги». Именно в этот момент под потолком вспыхнула лампочка, залив комнату резким, желтоватым светом. Слава, вздрогнув, зажмурился до боли в глазах. Соня замерла, как кролик перед удавом. На пороге, поигрывая большими портновскими ножницами, стоял Валентин. Он смотрел на них с взглядом скучающего учителя с расшалившимися школьниками на попечении. — Ну что ж такое-то? — спросил он укоризненно. — На пять минут отошел. Уже крысятничаете. Схватив Соню за предплечье, он рывком оттащил её в сторону, отбросив от брата. Слава, отплевываясь от горькой, вязкой слюны, зло выругался от бессилия. — Тебе что, и рот заклеить, парень? — лениво поинтересовался Валентин, склонив голову. — И уши, и глаза заодно. Довыебываешься. Он опустил тяжелый взгляд на запястья девушки. Слава почти перегрыз верхний, самый толстый слой, но этого было катастрофически мало — скотч всё ещё держал мертвой хваткой, оставляя лишь призрачную надежду. Неожиданно для обоих, Валентин подцепил измочаленный край лезвиями и одним движением перерезал остатки. Ножницы клацнули рыдом, и она вздрогнула, услышав этот металлический лязг. Секунда, и скотч упал на пол, смотавшись в липкий серый ком. Кровь с оглушительной болью прилила к онемевшим ладоням, тысячей иголок впиваясь в подушечки пальцев. Соня заныла от боли и обняла себя освобожденными руками. — Вот и чудненько, — Валентин растянул губы в не затрагивающей глаза улыбке. Он говорил с ней, с одной только Соней, полностью игнорируя присутствие Славы, словно тот был лишь мебелью. — А я тебе ванночку набрал. Тёплая. Слава взревел: — Какую, нахуй, ванночку? Ты чё несешь, сука?! — Пойдем, Соня. Идём, хорошая, — проворковал Валентин, не удостоив его даже взглядом. Вместо новых угроз он просто приставил холодные лезвия ножниц к бьющейся жилке на её шее. Сталь обожгла холодом. Соня замерла, затаив дыхание, чувствуя, как острые кончики чуть надавливают на кожу — ровно настолько, чтобы предупредить, но не проткнуть. Второй рукой он мягко развернул её лицом к выходу. — Соня! — заорал Слава, снова дергаясь в цепях. — Слышишь, тварь? Я до тебя, сука, доберусь! Валентин, уже подталкивая дрожащую, едва переставляющую ноги девушку в коридор, на мгновение обернулся через плечо. В его глазах играл азарт. — Это вряд ли. Я тебя быстрее захуярю. Слава остался сидеть на полу, скованный цепным псом. Тишина, наступившая после ухода Валентина, была страшнее любых визгов. Она быстро наполнилась образами, которые с безжалостной, садистской отчетливостью подсовывал воспаленный мозг. Этот ублюдок тянет к Соне свои лапы. Она кричит, зовет на помощь, а он не может даже сдвинуться с места. От бессилия его трясло в настоящем, животном приступе ярости: он бился затылком о стену, пытался порвать цепи до хруста в суставах, до кровавых борозд на запястьях. Потом затихал, обессиленный, чтобы через минуту начать снова. Ноги затекли и онемели, руки были выкручены за спину под неестественным углом, каждое движение отдавалось болью в плечах. Глаза беспорядочно бегали по комнате, цепляясь за всё, что могло бы стать оружием или инструментом побега. Ничего не подходило. Их не было полчаса. Слава уже сидел неподвижно, привалившись спиной к холодному железу кровати, глядя из-под полуопущенных век пустым, остекленевшим взглядом. Он не спал, но и не бодрствовал, завис в каком-то пограничном состоянии, где реальность смешалась с кошмаром. Когда в коридоре наконец раздались шаги — тяжелые, уверенные, и рядом с ними легкие, шаркающие, — он дернулся и подобрался, честно говоря, не совсем готовый к тому, что увидит. Первой вошла Соня. Она была полностью обнажена. Мокрая, с вымытым телом, от которого ещё поднимался легкий пар, «ванночка» была не шуткой. С окончательно выпрямившихся, потемневших от воды волос на пол срывались тяжелые капли, разбиваясь о доски. Без косметики и привычной брони из дерзости и надменной улыбки, она казалась даже младше своих восемнадцати. Испуганная, загнанная в угол девочка с опухшими, красными от слез глазами. Капли воды скользили по гладкой коже, по острым ключицам, по небольшой, аккуратной груди, по впалому животу. Она попыталась прикрыться руками почти рефлекторно, но тут же их уронила, понимая тщетность этого жеста. На чистом теперь лице застыла все та же гримаса ужаса и отвращения, смешанных с унижением. Увидев брата, она издала тихий, сдавленный звук и замерла посреди комнаты, не зная, куда деться от его взгляда. У Славы заиграли желваки. Он смотрел на неё, не отводя глаз и в этом взгляде не было ни капли стыда или смущения, только чистая ярость, которую не выплеснуть. Он даже не понял, как реагировать, не додумался отвернуться, потому что мозг отказывался воспринимать сестру как голую девушку. Разве что как доказательство собственной ничтожности. Валентин вошел следом. Он был всё в той же одежде, с довольным видом. Улыбнулся, встретившись глазами со Славой, и по-хозяйски, неспешно положил широкую ладонь на изгиб её талии. Соня дернулась, попятилась, но он резко, до синяков, сжал пальцы и вернул её на место. — Она говорит, что девственница, — произнес Валентин с ленивой, издевательской усмешкой. — Но я, признаться, не верю. В наше-то время? У тебя есть мнение по этому поводу? Славу прорвало не сразу. Сначала он молчал, и в этом молчании было страшное, внутри у него что-то окончательно надломилось. А потом заговорил с холодным, леденящим тоном от которого мороз продирал по коже: — Конченный ты мудак. Ты… блядь. Блядь! — голос всё же сорвался, дал петуха, но он взял себя в руки. — Я умоляю тебя. Пожалуйста. Делай со мной что хочешь — режь, пытай, хоть на куски. Но её отпусти. Не трогай. Просто не трогай. — Да ты как попугай заладил, — Валентин поморщился. — Скучно. Ты мне по делу скажи, как мужик мужику. Может такая баба быть целкой к выпускному? Ты ж её знаешь. С кем она там гуляла-шашни водила? И чтобы пояснить, какую именно «такую» он имеет в виду, Валентин медленно провел ладонью по её телу. Тронул аккуратную грудь, скользнул вниз по животу, задержался на гладко выбритой промежности. Чуть надавил, погладил. Жест был до тошнотворного унизительным. Соня зажмурилась, сжалась в комок и процедила сквозь зубы жалкое, едва слышное: — Не смотри… пожалуйста, не смотри… Слава молчал пару секунд. А потом длинно выдохнул, словно выпуская из лёгких остатки рассудка. Закрыл глаза и с силой ударился затылком о стену. Ещё раз. И ещё. Глухие удары звучали как метроном чужого безумия. Соня вскрикнула и бросилась к нему, забыв о своей наготе, забыв о мучителе за спиной. Она упала рядом на колени, схватила брата за плечи, попыталась оттащить, удержать. — Не делай! Прекрати! — голос легко срывался на крик. — Я не могу на это смотреть! — выкрикнул он ей в лицо, дрожа всем телом. Глаза он так и не открыл, боясь снова увидеть её голой, униженной, сломленной. — Блядь, лучше сдохнуть, чем… Лучше бы он меня сразу… Валентин, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за этой сценой с выражением глубочайшего интереса. Даже руки на груди сложил. — Занятно. Весьма трогательная сцена, — прокомментировал он, когда пауза затянулась. — Вы мне прям театр тут устроили. И это я, заметьте, пока ничего толком не сделал. Соня, всё ещё прижимаясь к плечу брата, медленно обернулась к обидчику. В её заплаканных глазах, поверх ужаса, проступило что-то новое — отчаянная, загнанная в угол решимость. Она долго на что-то решалась, покусывая разбитую губу, собирая остатки воли в кулак. Наконец, она произнесла: — Дяденька… Валентин… Мы сделаем всё, что угодно. Всё, что скажете. Послушно. Но только отпустите нас. Пожалуйста. Я вас очень прошу. Она смотрела на него снизу вверх. Валентин выдержал ещё одну паузу, наслаждаясь моментом. Потом отлепился от косяка, сделал пару шагов в комнату и присел на корточки перед ними, оказавшись на одном уровне с её заплаканным лицом. — Зачем мне принимать твои условия, девочка? — спросил он ласково, почти нежно, заглядывая ей в самую душу холодными глазами. — Если их здесь диктую я? И вообще… — он поднялся, отряхнув колени, и направился к выходу. — Поднадоела мне эта возня. Вернулся ненадолго, чтобы снова обмотать руки и ноги Сони прочным скотчем. Затем щелкнул выключателем, и комната погрузилась в прежнюю тьму. Лишь скрип половиц в коридоре служил отсрочкой. Соня, всё ещё голая, вжалась в стену, отвернувшись от брата, дрожа от холода и страха. Слава, наконец открыв глаза, уставился в потолок, которого толком не видел. В голове билась одна-единственная мысль: «он вернется завтра». У него была всего одна ночь, чтобы что-то придумать. Хотя бы то, как быстрее сдохнуть.