Опера для мертвых имен

Гермиона ушла из лаборатории Тео с ощущением, что под кожей у неё всё ещё шуршит бумага. Списки гостей, медицинские попечительства, портальные лицензии, фамилия Селвин, снова и снова возникающий Мэйсвелл, аккуратная рука Морроу на старой программке. Всё это будто осталось не на столе под защитным стеклом, а внутри неё: у рёбер, в горле, в пальцах, которыми она слишком долго держала карандаш. Пэнси поймала её у камина. В светлом лабораторном окне её каре выглядело почти чёрным, ровная линия у подбородка делала лицо острее. На запястье у неё осталась светлая пыль от мела, на губах — та самая собранная, сухая усмешка, которой Пэнси обычно прикрывала тревогу. Она держала в руках сложенный лист с пометками: платья, украшения, вход, легенда, взгляды, которых Гермиона должна будет выдержать больше, чем проклятий. — Вечером я приду, — сказала Пэнси. Гермиона подняла на неё взгляд. Веки были тяжёлыми, под глазами уже легла сероватая тень. В горле до сих пор стоял привкус кордиала и горького чая из лабораторной чашки. — Со списком гостей? — Со списком того, как ты должна выглядеть, чтобы они захотели тебя впустить и побоялись тронуть. Пэнси сказала это почти лениво, но большой палец у неё скользнул по сгибу листа и смял уголок бумаги. Гермиона заметила это движение и почему-то от него стало легче: Пэнси нервничала. Значит, всё ещё было живым. Значит, цинизм в комнате оставался не бронёй, а способом стоять на ногах. Драко был рядом, молча, с её пальто в руках. Он держал его небрежно только на первый взгляд; пальцы слишком крепко сжимали ворот, костяшки побелели под кожей. После слов Пэнси его лицо почти не изменилось, только взгляд стал тяжелее. Он уже представлял этот зал. Уже видел её там. Уже считал ложи, руки, расстояния, углы, возможные места для отступления. Гермиона это чувствовала кожей. — Пэнси, — сказала она, устало прикрыв глаза на секунду. — Я сейчас не способна обсуждать платье. — Поэтому я сказала "вечером". Я не чудовище. Тео, проходивший мимо с коробкой реактивов, остановился ровно на полшага. В коробке тихо звякнуло стекло. — Спорное заявление. Пэнси повернула голову медленно. Линия каре качнулась у подбородка, как лезвие. — Нотт, у тебя на руках пуговица, которая кричит фамилии из-под сцены. Не заставляй меня доказывать, что сегодня я добрая часть комнаты. Тео посмотрел на неё поверх коробки. Уголок его рта дрогнул, но улыбка так и не появилась. Он выглядел так, будто за последние сутки постарел не лицом, а глазами. — Убедительно, — сказал он и пошёл дальше. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Драко накинул ей пальто на плечи. Ткань легла тёплым весом, и она вдруг поняла, что всё это время мёрзла. Холод шёл изнутри, от слова "согласие", которое теперь пахло кордиалом, белыми перчатками и человеком, помнящим собственную руку на двери, потому что магия заставила его стыдиться отказа. Пальцы Драко задержались у её плеча на долю секунды дольше, чем требовалось. Он не сжал. Не удержал. Просто позволил теплу ладони остаться через ткань. — Я провожу тебя, — сказал он. Гермиона посмотрела на него. Было бы легко сказать "да". Слишком легко. Впустить его в дом, в тишину, в душ, в дрожь, в усталость. Позволить ему закрыть за ней пространство, снять пальто, поставить чай, молча лечь рядом и держать её в реальности телом, теплом, дыханием. Именно поэтому она покачала головой. — Мне нужно пару часов одной. На лице Драко не было обиды. Только короткая, взрослая боль человека, который хотел быть нужным и всё равно уважал границу. Он опустил руку первым, но взгляд не отвёл. — Позови, если станет хуже. — Позову, если начну тонуть. Его рот сжался. Почти незаметно. — Грейнджер, у тебя отвратительная привычка считать "тону" только тогда, когда вода уже выше крыши. — Я работаю над собой. — Медленно. Она всё-таки улыбнулась, и эта улыбка получилась маленькой, кривой, очень усталой. Драко наклонился и поцеловал её в висок. Коротко, у волос, там, где кожа ещё помнила лабораторный холод. От этого касания внутри что-то дрогнуло и тут же попыталось спрятаться обратно под рёбра. — Тогда до вечера. Пэнси сделала вид, что изучает свой лист. Гарри отвернулся к Перси с таким серьёзным лицом, будто они обсуждали ордер, хотя уши у него чуть покраснели. Тео, конечно, ничего не пропустил, но предпочёл сделать вид, что слишком занят чужой трагической пуговицей. Гермиона шагнула в камин и назвала адрес. Зелёное пламя сомкнулось вокруг неё.

* * *

Дом встретил её своей тишиной: живой, тёплой, слишком аккуратно расставленной по местам. В гостиной горели низкие огни, город за окнами был серым, влажным, поздним. Тёмное дерево, графитовые стены, латунь, книги, глубокое винное кресло у окна, стеклянный столик с оставленной утром чашкой. Всё стояло на своих местах, и от этого на секунду стало хуже. Потому что мир умел стоять на местах. Даже после нижних дверей. Даже после пуговицы. Даже после списка людей, которые превращали чужие тела в поставки, а чужой отказ — в дурной тон. Живоглот появился из-под консоли, остановился в дверях и посмотрел на неё с таким выражением, будто уже знал всю правду и считал всех участников дела лично недостойными ковра. — Не начинай, — сказала Гермиона. Кот медленно моргнул. — Я знаю, что выгляжу ужасно. Живоглот подошёл, ткнулся мордой в её щиколотку и тут же отошёл, будто выполнил минимальную норму сочувствия. Хвост его прошёлся по её голени сухой тёплой щёткой, и Гермиона неожиданно чуть не расплакалась от этого малого, нелепого прикосновения. Она сняла пальто и бросила его на спинку кресла. Пальто соскользнуло ниже, почти на пол, но она не подняла его. В комнате тут же стало видно, что её руки дрожат: едва заметно, только в пальцах, в ногтях, в том, как она пыталась расстегнуть браслет и не попала в застёжку с первого раза. Гермиона выругалась шёпотом и пошла в душ. Вода была горячей. Сначала почти болезненной. Она стояла под ней долго, ладонями упираясь в тёмную плитку. Пар набирался в лёгкие, оседал на ресницах, скатывался по шее, по ключицам, по запястьям. Вода била по коже плотными струями, будто тело можно было вернуть себе силой температуры, будто чужой кордиал, чужая белая перчатка, чужой мягкий голос могли раствориться в сливе. Сам разжал пальцы. Сам поставил бокал. Сам сделал шаг. Гермиона закрыла глаза. И сразу увидела палочку на столе. Слишком далеко. Она резко открыла глаза, вдохнула пар, кашлянула и упёрлась лбом в мокрую плитку. Кафель был тёплым, но под кожей всё равно прошёл холод. — Нет, — сказала она вслух. Слово получилось хриплым. В ванной было никого, кроме неё, воды и собственного дыхания. Это помогло. После душа она надела широкие чёрные брюки, мягкий тёмный топ и старый домашний кардиган, который давно потерял всякую форму, но всё ещё хранил запах её травяного порошка для стирки. Волосы остались мокрыми, тяжёлыми, с пепельной прядью у лица. Она не стала сушить их чарами. Сил на аккуратность не осталось. В гостиной кресло осталось пустым. Ей почему-то нужен был пол. Она села у окна, спиной к дивану, одна нога согнута, вторая вытянута. Дерево под босой ступнёй было прохладным. Живоглот устроился рядом так близко, что почти касался её бедра, но сохранял видимость независимости. На улице город плыл в сером послеобеденном свете. Машины шли по мокрой дороге, шины шуршали по воде, редкие прохожие прятали подбородки в воротники. Магглы не знали о фонде "Лира", о Селвинах, о нижних дверях, о пуговице под стеклом. Они не знали, что где-то рядом люди умеют оформлять насилие так красиво, что потом жертва сама несёт свою вину как документ. Гермиона сидела и дышала. Дышать оказалось труднее, чем строить план. Сначала она пыталась делать это правильно: вдох на четыре счёта, выдох на шесть, плечи вниз, язык от нёба, пальцы разжать. Грудная клетка слушалась плохо. Внутри всё время поднималось ощущение плотной, бумажной пыли, будто она надышалась списками гостей и теперь не могла выкашлять чужие имена. Минут через десять она поняла, что одиночество не лечит. Оно просто убирает свидетелей. А ей сейчас нужен был человек, который поймёт, почему она не хочет быть сильной и всё равно уже пишет следующий метод в голове. Гермиона протянула руку к зеркалу на низком столике. Пальцы коснулись холодной рамы. — Тео. Отражение сначала показало тёмную поверхность комнаты, потом дрогнуло. Через несколько секунд в стекле появился Тео. Кудри всё ещё были стянуты лентой, рукава закатаны, на лице — усталость, раздражение и то выражение, с которым он обычно смотрел на очень опасные формулы и очень упрямых женщин. — Ты должна была отдыхать. Его голос звучал сухо, но Гермиона видела, как он всмотрелся в её лицо. В мокрые волосы. В плечи, слишком поднятые к ушам. В руку, всё ещё лежавшую на раме зеркала. — Ты тоже. — Я не делаю вид, что умею. Гермиона выдохнула. Стекло чуть запотело от её дыхания. — Придёшь? Он посмотрел на неё внимательнее. Все шутки на секунду ушли с его лица. — Сейчас. Связь погасла. Живоглот поднял голову. — Да, я знаю, — сказала Гермиона. — Это Тео. Кот медленно моргнул и снова опустил морду на лапы с видом существа, которое одобрило выбор гостя ещё до того, как хозяйка успела попросить мнение. Тео появился через камин через три минуты. Без мантии, в тёмных брюках и рубашке, с папкой под мышкой и маленьким флаконом в руке. От камина пахнуло пеплом, морозным воздухом улицы и лабораторной горечью — металлом, травами, спиртом, чем-то сухим и терпким, что уже давно стало для Гермионы запахом его присутствия. Он осмотрел её одним быстрым взглядом: мокрые волосы, пол, босые ноги, чашка с водой, которую она так и не выпила, Живоглот рядом. — Ты выглядишь как человек, который решил не падать из вредности. Гермиона подняла на него глаза. Из-за того, что она сидела на полу, он казался выше обычного, длиннее, строже, почти чужим в первые секунды после камина. — Прекрасно. Значит, выгляжу точно. Он поставил флакон на стол. Стекло тихо звякнуло о поверхность. — Стабилизатор. Слабый. Без сна. Не спорь, он просто уберёт дрожь. — Я не звала тебя за зельем. — Конечно. Ты звала меня для душевной беседы, потому что я широко известен мягкостью характера и богатым эмоциональным диапазоном. Гермиона посмотрела на него снизу вверх. — Я звала тебя, потому что ты не спросишь, почему я не справляюсь. Тео замолчал. Тишина между ними стала другой. Он не ответил сразу, и это было правильно. Гермиона видела, как у него чуть двинулась челюсть, как пальцы на папке сжались, потом разжались. Он опустился на пол рядом с ней, не слишком близко, но так, чтобы между ними не было дивана, стола, приличного расстояния для людей, которые обсуждают рабочие вопросы. Папку он положил на стол, флакон придвинул к ней двумя пальцами. — Пей. Она взяла флакон, открыла, выпила. Горечь прошла по языку, потом разошлась теплом по пальцам. Дрожь не исчезла сразу, но стала тише, словно кто-то убрал лишний шум из крови. — Спасибо. — Если скажешь это ещё раз таким голосом, я заподозрю, что ты умираешь. — Я просто вежливая. — Нет. Ты воспитанная катастрофа. Гермиона тихо фыркнула. Несколько минут они сидели молча. За окном город шумел водой и машинами. Живоглот поднялся, подошёл к Тео, коротко ткнулся носом в его ботинок и тут же потерся боком о его голень. — Предатель, — сказала Гермиона. — У твоего кота безупречный вкус, — ответил Тео, даже не посмотрев вниз. Живоглот, очевидно, согласился: обошёл его кругом, проверил край брюк на наличие лабораторных запахов и устроился рядом так, будто Тео был частью допустимой мебели. На этот раз уже не у Гермионы, а у его ботинка. Это почему-то окончательно сломало видимость одиночества. Тео смотрел на отражение окна в тёмном стекле. — Ты позвала меня не из-за "Лиры". — Из-за неё тоже. — Но не только. Гермиона провела пальцем по краю мокрой пряди у виска. Влажный локон прилип к коже. Она отлепила его, но он тут же вернулся. — Мне кажется, это моё последнее дело в Министерстве. Тео не удивился. И от этого внутри у неё что-то болезненно дрогнуло. Он просто принял её фразу как возможную правду и дал ей место в комнате. — Аврорат? — спросил он. — Или сама идея, что государство умеет спасать людей? Гермиона закрыла глаза. — Ненавижу, когда ты задаёшь точные вопросы. — Это моя наименее привлекательная черта. — У тебя богатый выбор. — Не отвлекайся. Она улыбнулась, но улыбка быстро сошла. Пальцы сами нашли край кардигана и начали теребить растянутую мягкую ткань. Слишком домашнюю для того, о чём ей предстояло говорить. — Я устала приходить после. После двери. После подписи. После того, как человек уже сам себя ненавидит за то, что не закричал. После того, как семья говорит, что лучше не поднимать шум. После того, как фонд присылает адвоката, целитель пишет "нестабильная память", а Министерство требует доказать, что твоё "нет" вообще существовало. Тео слушал молча. Его молчание не гладило по голове. Не просило стать красивой в боли. Не торопило к выводу. Он только чуть наклонился вперёд, локтем упираясь в колено, пальцами медленно водя по горлышку пустого флакона, будто удерживал себя от привычки что-нибудь исправить руками. — Сегодня, когда ты сказал про обвязку вокруг отказа, я поняла, что больше не могу делать вид, будто мы просто собираем доказательства. Они научились превращать саму волю в место преступления. А мы всё ещё пытаемся прийти потом с пером, печатью и правильной формой запроса. Она усмехнулась без радости. — Это почти смешно. — Почти. — И чудовищно. — Уже ближе. Гермиона повернула голову к нему. В глазах щипало, но слёз пока не было. Только сухая, злая усталость. — Я не хочу больше чинить мир там, где он уже успел перемолоть человека и оформить это как добровольное решение. — И что ты будешь делать? Вопрос прозвучал спокойно, но Тео уже смотрел на неё иначе. С тем самым выражением, которое появлялось у него при виде формулы, успевшей стать опасной до того, как её дописали. Зрачки темнее, лицо неподвижнее, внимание почти хищное. Гермиона поднялась с пола. Голова чуть закружилась, но стабилизатор удержал тело. Она прошла к низкому шкафу под книжными полками, открыла нижний ящик и достала тетрадь в тёмной кожаной обложке. Без названия снаружи. Только маленькая серебряная метка на корешке, сделанная её рукой: тонкая линия, разомкнутый круг и точка внутри. Кожа обложки была тёплой от защитных чар. Гермиона несколько секунд держала тетрадь в руках, и Тео это заметил: как она не сразу отпускает вещь, будто внутри лежит не бумага, а что-то, что уже успело стать частью её нервной системы. — Грейнджер. — Что? — У меня неприятное чувство. — Оно почти всегда оправдано. Она села обратно и положила тетрадь ему на колени. — Открой. Он открыл лениво — с тем видом, с каким открывают очередную гениальную катастрофу Гермионы Грейнджер, заранее готовясь ругаться. На третьей странице ленивость ушла. Это было видно не по лицу: лицо у Тео, как всегда, держалось дольше. Но пальцы перестали двигаться привычно легко. Большой палец замер на поле. Нижняя губа едва заметно вжалась в верхнюю. Он перелистнул страницу медленнее. На пятой он перестал дышать ровно. На седьмой провёл большим пальцем по полю, где её мелкий быстрый почерк разбирал уже не имя и не память, а точку отказа: место, где человек ещё хотел сказать "нет", но уже начинал стыдиться собственного сопротивления. Там были схемы. "Контур воли". "Ложная добровольная последовательность". "Стыд как закрепитель памяти". "Кордиал как проводник мягкого давления". "Палочка — бокал — дверь — свидетель". "Проверка повреждения отказа через остаточное движение руки". "Связь с Контуром имени: имя сохраняет след присутствия; воля сохраняет след сопротивления". Тео перелистнул ещё страницу. Потом ещё одну. Потом вернулся назад, потому что, видимо, увиденное на полях не укладывалось в первое чтение. На его большом пальце осталась тёмная полоска чернил. Он заметил её, потер кожу, но пятно не ушло. Лицо у него стало почти пустым. Это у Тео означало крайнюю степень потрясения. — Грейнджер, — сказал он наконец. Она сидела у окна, подтянув одну ногу под себя, и смотрела на реку так, будто вода могла вынести из комнаты хотя бы часть чужих голосов. — М-м? — Когда, блять, ты всё это придумываешь? Она повернула к нему голову. И улыбнулась. Маленькой, усталой, почти неприлично спокойной улыбкой человека, которого этот вопрос почему-то развеселил. — Тео, я с войны нормально спала раза два. Он не ответил сразу. Гермиона потянулась к тёмной тонкой сигарелле в серебряном футляре. Крышка щёлкнула слишком громко. Она достала сигареллу, поднесла к губам, но пальцы дрогнули, и тонкая тёмная бумага коснулась нижней губы не сразу. И тут её улыбка сломалась. Совсем немного. Одна слеза сорвалась быстрее, чем она успела отвернуться. Гермиона тихо, почти зло усмехнулась, будто это было ужасно некстати и совершенно невоспитанно со стороны собственного тела. — Не смотри так, Нотт. Тео смотрел именно так. Без ленивой насмешки. Без защиты. С тетрадью в руках, полной её бессонных ночей, формул, стрелок, злости и попыток придумать магию для людей, которых уже заставили сомневаться в собственном "нет". — Это не повод писать метод, который может разворотить половину послевоенной судебной практики, — сказал он. Гермиона вытерла щёку большим пальцем. Слеза всё равно успела скатиться к подбородку, злая и совершенно неуместная. — Нет. Это причина. Тео медленно закрыл тетрадь, оставив палец между страницами. — Крововосстановление было опасным. Гермиона коротко усмехнулась. Сигарелла всё ещё была у неё в руке, незажжённая, чуть смятая у фильтра. — Крововосстановление было красивым. — Оно могло убить трёх пациентов и нас обоих репутационно. — Но не убило. — Благодаря моему выдающемуся терпению. — Благодаря моим расчётам. Он посмотрел на неё. И они оба на секунду вернулись туда, где всё между ними началось. Всё между ними началось раньше: с крови, риска и маленькой лаборатории Нотта на окраине магического Лондона, куда Гермиона пришла поздно вечером с тремя папками, старым медицинским отчётом, собственными расчётами и лицом женщины, которая заранее знала, что ей откажут, но решила дать миру шанс не выглядеть окончательно идиотским. Тогда Тео открыл дверь сам. В халате, с бокалом вина в руке и таким выражением, будто визит Гермионы Уизли в десять вечера стоил отдельного проклятия на фамильный порог. Она помнила свет в той лаборатории: зеленоватый, нижний, от ламп над столами. Помнила запах спирта, металла, старого дерева и дорогого вина. Помнила, как скользнул его взгляд по её лицу, по папкам, по кольцу на пальце, которое она тогда ещё носила и ненавидела за то, как крепко оно сидело. — Я не принимаю пожертвования на светлую сторону, — сказал он тогда вместо приветствия. — Прекрасно. Я принесла формулу. — Это ещё хуже. Она вошла без приглашения, потому что приглашение он всё равно дал бы слишком медленно, и разложила папки на ближайшем столе. Бумаги легли неровно: в тот вечер у неё тоже дрожали руки, хотя она тогда ещё умела делать вид, что это злость, а не усталость. На первой странице были расчёты кроветворной стимуляции после тяжёлых проклятий, на второй — схема стабилизации магической проводимости, на третьей — пометки о риске перегрева костного мозга и магического истощения. Тео сначала слушал из вежливой злости. Потом поставил бокал. Потом сел. Потом забрал у неё перо и исправил одну пропорцию так резко, будто оскорбился лично. — Это безумно, — сказал он. — Я знаю. — Это может сработать. — Я тоже знаю. — Чудовищно раздражает, что ты пришла именно ко мне. — Мне нужен тот, кто умеет считать кровь не метафорой, а веществом. Он тогда посмотрел на неё впервые по-настоящему. Люди слишком часто смотрели на неё через готовые слова: героиня войны, гриффиндорская совесть, бывшая школьная отличница, жена Рона Уизли. Кольцо тогда ещё было на её пальце и сидело там так, будто чужая рука всё время держала её за костяшку. Тео смотрел на человека, который принёс задачу. И Тео не отказал. Потом были ночи в лаборатории, первые пробники, ругань из-за белладонны, спор о железе, три испорченные партии, одна удачная микродоза, первый пациент, у которого через сутки перестали трястись руки. Было её имя в патентной связке, потому что Тео даже не попытался вырезать её из работы. Был её первый счёт, пришедший не от Министерства и не от мужа, а от собственной доли в формуле. Было странное, почти неприличное ощущение: её ум больше не уходил в чужие руки бесплатно. Он приносил ей деньги, статус, место за столом и ключ от пространства, которое она выбрала сама. Так началась их дружба. С крови, риска и того, что Тео Нотт оказался слишком умён, чтобы обидеться на чужую гениальность. Гермиона вернулась в настоящее, когда Тео тихо постучал пальцем по новой тетради. — Тогда ты пришла с кровью. Теперь с волей. — Прогресс. — Эскалация. — Ты говоришь так, будто тебе не нравится. — Мне нравится. Это и пугает. Он говорил спокойно, но рука всё ещё лежала на тетради. Не на краю, не сбоку, а сверху, ладонью на обложке, как на крышке опасного ящика, который уже открыли и теперь поздно делать вид, что внутри ничего нет. Гермиона взяла сигареллу снова. На этот раз пальцы держали её ровнее. — Это может стать моей работой после Министерства. Тео посмотрел на неё внимательно. — Разрушать оправдательные конструкции мерзавцев с приличными фамилиями? — Восстанавливать человеку право верить собственному отказу. Он молчал несколько секунд. За эти секунды Гермиона успела услышать собственное дыхание, дождь за окном, низкое урчание Живоглота у его ботинка, тонкий скрип кожи тетради под его пальцами. — Формулировка лучше, — сказал Тео. — Я старалась. Он открыл тетрадь снова, пролистал ещё несколько страниц. Теперь читал не как потрясённый друг, а как соавтор, уже мысленно проверяющий, где это может убить, где соврать, где сработать слишком хорошо. — Грейнджер, если это сработает, половина послевоенных оправдательных дел начнёт гнить изнутри. Она улыбнулась устало, зло и почти счастливо. — Я очень на это надеюсь. И почему-то именно после этой фразы её снова накрыло. Не сильно. Не красиво. Просто воздух вдруг стал слишком большим для груди, а глаза — слишком мокрыми для человека, который собирался вежливо докурить сигареллу и обсудить разрушение чужих судебных стратегий. Гермиона затянулась, но дым вышел неровно. Она кашлянула, отвернулась к окну, выругалась почти беззвучно и прижала тыльную сторону ладони к губам. — Знаешь, что самое идиотское? Тео напрягся. Это было видно по плечам: они стали неподвижными. — В твоей жизни богатый выбор. Конкретизируй. Она усмехнулась, вытирая щёку большим пальцем. — Я всю жизнь кого-то спасаю. Гарри. Рона. Министерство. Свидетелей. Людей, которые уже подписали показания против самих себя, потому что кто-то научил их стыдиться собственного "нет". Я вечно сильная, полезная, удобная, с правильным ответом в нужной книге. Тео молчал. И это было хорошо. Его молчание не требовало от неё немедленно стать красивой в своей боли. Гермиона смотрела на свои колени. На чёрную ткань брюк, на капли с волос, упавшие на бедро. Одна капля медленно впиталась в ткань, оставив тёмное пятно. Такое маленькое, что его можно было не заметить. Такое упрямое, что она смотрела на него слишком долго. — А когда мне самой понадобилась помощь, — продолжила она тише, — рядом оказались вы. Люди, для которых будет личным оскорблением признать, что вы не такие гадюки, как все думают. Тео посмотрел на неё с выражением глубочайшего возмущения. — Прошу не оскорблять меня такими подозрениями. Гермиона всхлипнула и засмеялась одновременно. Получилось ужасно некрасиво, с сорванным дыханием и мокрым звуком где-то в горле. — Конечно. Ты чудовище. — Наконец-то разумная оценка. Он всё ещё держал тетрадь, но лицо у него стало другим. Без театра, без ленивой защиты, без привычной полуулыбки. Просто Тео. Уставший, злой, слишком умный, чтобы утешать словами, и слишком привязанный, чтобы оставить её одну в этом воздухе. — Грейнджер, — сказал он негромко. — Мы не хорошие. Она подняла на него мокрые глаза и вдруг усмехнулась. — О, я знаю. Это, блять, замечательно. Тео моргнул. — Обычно на этом месте люди говорят что-то более трогательное. — У меня на хороших людей в жизни ещё до развода появилась приобретённая непереносимость. Он смотрел на неё несколько секунд, и в его лице медленно появлялось понимание — злое, тихое, без жалости. Он не стал спрашивать о Роне. Не стал уточнять. Не стал требовать подробностей, чтобы иметь право поверить. Гермиона вытерла щёку большим пальцем. — Хорошие люди очень любят правильные слова. Дружба. Верность. Семья. Долг. Светлая сторона. А потом почему-то оказывается, что я должна быть сильной, удобной, благодарной и всегда возвращаться на своё место, даже если мне там больше нечем дышать. Тео опустил взгляд на тетрадь, где её почерк разбирал повреждённую волю так аккуратно, будто аккуратность могла отменить ужас. — Мы действительно не хорошие, — сказал он. — Уволь меня от доказательств. Он чуть повернул голову к окну. На его лице прошла тень, связанная уже не с ней: с его собственным домом, фамилией, отцом, всеми теми комнатами, где вежливость служила ошейником, а кровь — оправданием. — Но мы хотя бы не требуем, чтобы ты называла клетку домом. Гермиона замолчала. Вот это попало глубже, чем он, возможно, собирался. Она снова усмехнулась, но улыбка дрогнула, и слёзы всё-таки сорвались — тихо, зло, почти беззвучно. Одна прошла по щеке, вторая повисла на ресницах. Гермиона моргнула, и она упала на край кардигана. — Вот именно, — сказала она. — Поэтому ты и здесь. Тео поморщился, будто сама необходимость быть нежным нарушала несколько его внутренних законов. Он закрыл тетрадь окончательно, положил её на стол, очень аккуратно, почти почтительно. Потом потянулся к Гермионе. — Иди сюда. — Я курю. — Ты сейчас скорее угрожаешь сигарелле своим эмоциональным состоянием. Она фыркнула сквозь слёзы. Он забрал у неё сигареллу, положил рядом с футляром и обнял её неловко, почти сердито. Сначала одной рукой, осторожно, как берут со стола опасный флакон. Ладонь легла между лопаток, пальцы едва заметно сжались на ткани кардигана. Потом крепче, когда Гермиона выдохнула ему в плечо и на несколько секунд перестала держать весь мир зубами. Она не рыдала. Просто стояла, уткнувшись лбом ему в плечо, и позволяла себе быть не ведьмой, не следователем, не женщиной, которой скоро придётся войти в зал фонда "Лира", а человеком, которому очень давно никто не говорил, что можно остановиться хотя бы на один вдох. У Тео рубашка пахла лабораторией, дымом камина и чем-то горьким, похожим на кору. Под щекой у неё чувствовалась косточка его плеча. Он был худее, чем казался в привычной ленивой позе, и живее, чем позволял себе выглядеть при других. — Ты не обязана быть сильной, чтобы иметь ключи от моей лаборатории, — сказал он ей в волосы. Она застыла. Тео, кажется, тоже понял, что сказал слишком много настоящего. Его рука на её спине задержалась, потом чуть отступила, будто он уже хотел откатить фразу назад и не нашёл способа. Поэтому тут же добавил: — Но если ты будешь рыдать на мои чертежи, я выставлю счёт за эмоциональный ущерб бумаге. Гермиона засмеялась сквозь слёзы. Смех вышел мокрым, хриплым, зато настоящим. — Ты невыносим. — Зато у меня хорошая вентиляция и три стола, которые ты уже оккупировала. Она отстранилась на несколько дюймов, но не вышла из его рук сразу. Глаза у неё были красные, на щеке осталась влажная дорожка, волосы прилипли к виску, и всё это почему-то не требовало немедленно стать аккуратнее. — Я никому не скажу, что гадюка теперь моё любимое животное. Тео замер. Потом медленно усмехнулся ей в волосы. — Обязательно не скажешь. Паркинсон начнёт требовать титул, Малфой — юридическое уточнение, а Забини сделает из этого тост. Гермиона засмеялась ему в плечо, мокро и тихо. — Ненавижу вас всех. — Да. Именно поэтому ты заняла половину моих лабораторий. Он отпустил её аккуратно, словно давал ей самой вернуться в тело. Потом поднял сигареллу, зажёг её и подал обратно. Огонь на кончике палочки на секунду осветил его пальцы, тонкие, уверенные, с пятном чернил у большого пальца. Гермиона затянулась. Горький травяной дым, мёд, перец и сухая лаванда прошли по горлу, возвращая ей край собственного тела. Тео смотрел на неё уже спокойнее, но глаза оставались тёмными. — Ты хочешь делать это одна? Он спросил это не сразу. Сначала посмотрел на тетрадь, потом на серебряную метку на корешке, потом на её руку с сигареллой. Тонкая бумага чуть смялась у фильтра, и Тео видел, как она старается сделать вдох спокойным, почти ленивым, будто дыхание тоже можно поставить в расписание. Гермиона выпустила дым к окну и посмотрела на него так, будто он сказал редкую глупость. — Тео, не говори ерунды. Я уже занимаю половину твоих лабораторий. Уголок его рта дрогнул. — Половину? — Хорошо. Три стола, шкаф с реактивами и твоё терпение. — Последнее арендуется поминутно. Она выдохнула дым к стеклу. На мгновение серый город за окном расплылся за тонкой горькой пеленой. — Тогда выставишь счёт, когда мы спасём хоть кого-нибудь. Тео хотел ответить сразу, но не смог. Тетрадь лежала между ними, тяжёлая, как чужое свидетельство. В ней было слишком много бессонных ночей, чтобы шутка поднялась легко. — Значит, вместе, — сказал он. Гермиона снова затянулась, медленнее. Плечи у неё наконец опустились. — Вместе. Просто больше не через Министерство.

* * *

Пэнси пришла вечером без стука в дверь и с таким видом, будто стук был для людей, не занятых спасением внешнего вида перед входом в логово благотворительных чудовищ. Она появилась из камина в чёрном пальто, с двумя коробками, перекинутым через руку чехлом для платья и выражением женщины, которой уже надоели все мужчины, все преступники, все фонды и половина тканей британского рынка. От её пальто пахло холодным воздухом, дорогими духами и дождём. За ней вошёл Блейз с ещё тремя коробками. Он нёс их так, будто участие в чужой операции по спасению мира должно было выглядеть эстетично при любых обстоятельствах. — Я был привлечён как носильщик с безупречным вкусом, — сообщил он, осторожно обходя край ковра. — Как носильщик, — поправила Пэнси, даже не обернувшись. — Детали унижают искусство. Пэнси уже хотела ответить, но остановилась, увидев Гермиону. Красные глаза. Сигарелла в пепельнице. Тео у стола с тетрадью. Живоглот, развалившийся у его ботинка так, будто лично отвечал за охрану любимой гадюки. В комнате пахло дымом, мокрыми волосами, стабилизатором и тем особым тёплым беспорядком, который появляется после чужого срыва, когда никто не ушёл. Пэнси ничего не спросила. Это было её лучшим качеством за вечер. Она только медленно сняла перчатки, положила их на стол и посмотрела на Тео. Взгляд прошёл по тетради, по флакону, по красным глазам Гермионы, по сигарелле в пепельнице и вернулся к нему уже холоднее. — Она ела? Тео закрыл тетрадь ладонью, будто Пэнси могла прочитать её одним взглядом и немедленно начать командовать ещё и революцией. — Стабилизатор, чай и эмоциональную катастрофу. Пэнси медленно вдохнула носом. — Еда, Нотт. — Нет. Пэнси повернулась к Гермионе. — Грейнджер. Гермиона сидела уже не на полу, а на краю дивана, поджав под себя одну ногу. Кардиган сполз с плеча, волосы почти высохли естественными тяжёлыми волнами. Она выглядела моложе и старше одновременно. — Я собиралась. — Конечно. Между разрушением судебной системы и никотиновой драмой? Блейз осторожно поставил коробки у дивана. Потом поднял руку, будто предъявлял доказательство собственной полезности. — Я заказал еду по дороге. Гермиона посмотрела на него. — Почему? — Потому что я красивый, а не бесполезный. Тео наконец улыбнулся. Не широко, почти незаметно, но в комнате от этого что-то разжалось. Пэнси раскрыла чехол с платьем, но не достала его сразу. Сначала подошла к Гермионе, наклонилась и взяла её за подбородок двумя пальцами. Не грубо. Точно. Так, как проверяют не лицо, а степень повреждения брони. Гермиона не отстранилась. Пэнси внимательно посмотрела на её глаза, на влажную красноту век, на след от слезы у щеки, который Гермиона пропустила. — Плакала? Гермиона моргнула. Пауза была короткой, но в ней успели пройти все прежние версии ответа: "нет", "всё нормально", "не сейчас", "это от усталости". Она выбрала честнее. — Аллергия на хороших людей. Пэнси перевела взгляд на Тео. — Поздравляю. Значит, ты выжил как плохой. — С большим трудом. Она отпустила подбородок Гермионы и, вместо того чтобы продолжить расспросы, поправила ей сползший кардиган на плече. Жест был быстрым, почти раздражённым, и от этого куда более нежным, чем если бы Пэнси попыталась сказать что-нибудь утешительное. — Хорошо, — сказала она, разворачиваясь к коробкам. — Теперь будем делать из тебя женщину, которую они захотят впустить и побоятся тронуть. Тео поднял тетрадь. — Сначала пусть допишет способ разрушить половину их оправдательных дел. Пэнси посмотрела на тёмную обложку. Потом на Гермиону. На этот раз в её глазах мелькнуло что-то почти весёлое. Опасное. — Прекрасно. Тогда платье должно быть дороже их адвокатов. Блейз, уже раскладывавший коробки с едой на низком столике, кивнул так серьёзно, будто это был утверждённый стратегический принцип. — Наконец-то разумный уровень планирования. Живоглот поднял голову от ботинка Тео, понюхал воздух, уловил запах еды и немедленно решил, что революция может подождать. Гермиона впервые за весь день улыбнулась почти спокойно. Плечи у неё больше не стояли у горла. Пальцы всё ещё пахли дымом, волосы — дождём и душем, в глазах оставалась краснота, но комната уже не давила. В ней двигались люди, которых она выбрала: Пэнси раскрывала коробки с тканями так, будто доставала оружие; Блейз расставлял еду с видом дипломата при осаде; Тео держал тетрадь и не пытался отдать ей её одиночество обратно; Живоглот охранял любимую гадюку с достоинством древнего фамильного зверя. За окнами сгущался вечер. Где-то в городе фонд "Лира" готовил зал, списки, бокалы, улыбки, имена, пустые места и двери, которые открывались только тем, кто знал правильный язык. Пэнси пришла выбирать ей броню для чужого зала. Тео остался с тетрадью, в которой Гермиона впервые за много лет писала выход из чужого ада, а не отчёт о нём. И в этой комнате, среди дыма, коробок, мокрых волос, плохих людей и любимых гадюк, воздух наконец стал похож на то, что можно было не только найти после спасения. Его можно было изобрести.