Опера для мертвых имен

Пэнси не дала Гермионе спорить с едой. Она сняла пальто, положила перчатки на край стола и оглядела гостиную так, будто заодно отметила три ошибки в освещении, две — в расстановке мебели и одну — в общем моральном состоянии присутствующих. Потом молча указала двумя пальцами на коробки с ужином. — Ешь. Гермиона стояла у окна в старом тёмном кардигане, с ещё влажными волосами, красноватыми веками после слёз и сигарельным дымом в пальцах. Город за стеклом расплывался в сером дожде; в комнате пахло тёплым хлебом, рыбой с лимоном, травами, дымом и лабораторной горечью стабилизатора. — Пэнси. — Грейнджер. Гермиона посмотрела на неё, но Пэнси даже не моргнула. Блейз, расставлявший коробки на низком столике, аккуратно снял крышку с блюда и подвинул его ближе к Гермионе, как дипломат, который предпочёл не вмешиваться в переговоры двух ядерных держав, но всё-таки поставил еду на правильную сторону стола. Тео сидел у окна с тетрадью на коленях. Он делал вид, что читает, хотя за последние пять минут не перевернул ни одной страницы. Живоглот лежал у его ботинка, придавив хвостом край тёмной брючины, и выглядел так, будто взял Тео под официальную защиту. — Предатель, — сказала Гермиона коту. Живоглот лениво моргнул и сильнее прижался к ботинку Тео. — У твоего кота стабильнее политические симпатии, чем у половины Визенгамота, — сказал Тео, не поднимая глаз. — Не оскорбляй кота, — заметил Блейз. — Визенгамот ни разу не выбирал меня. Пэнси взяла тарелку, положила туда кусок рыбы, хлеб, несколько тонких стеблей спаржи и протянула Гермионе. — Мне не нужен аврорский отчёт о твоём аппетите. Мне нужно, чтобы ты прожевала. Гермиона хотела сказать что-нибудь язвительное, но запах лимона и масла вдруг ударил в желудок так резко, что стало ясно: она действительно почти не ела с утра. Тело выдало её раньше гордости — слабостью в пальцах, пустотой под рёбрами, лёгким головокружением, которое весь день можно было списывать на нервы, магическое истощение, списки, пуговицу, что угодно, кроме банального голода. Она села на край дивана, молча взяла вилку, и Пэнси смотрела, пока первый кусок не исчез у неё во рту. Только после этого она повернулась к коробкам с одеждой, лежавшим у кресла. — Теперь можно говорить о ткани. Гермиона прикрыла глаза на секунду. — У тебя пугающая последовательность приоритетов. Пэнси уже развязывала первую ленту. — У меня аристократическое воспитание и здравый смысл. Еда, ткань, кровь, репутация. Иногда порядок меняется, но редко. Блейз поднял палец. — Деньги. — Деньги всегда под тканью, Забини. — Обожаю, когда ты говоришь вещи, достойные фамильного девиза. Пэнси не ответила. Она открыла первую коробку, и внутри оказалась винная ткань — густая, почти чёрная в складках и тёмно-кровавая там, где её трогал свет. Пэнси провела пальцами по атласу, задержалась на краю высокого разреза, и в уголке её рта мелькнуло почти нежное уважение. Гермиона заметила это. Блейз тоже. Тео поднял взгляд ровно настолько, чтобы понять: платье опасное, красивое и пока не главное. Пэнси закрыла коробку. — Это оставим на день, когда тебе понадобится убить Малфоя без палочки. Блейз замер с вилкой на полпути ко рту. — Я прошу занести эту дату в календарь заранее. Тео тихо сказал: — С медицинской точки зрения мне будет интересно наблюдать. Пэнси посмотрела на него через плечо. — С моральной ты молчишь, потому что у тебя её нет. — Именно поэтому меня приглашают в приличные дома. Гермиона всё же посмотрела на закрытую коробку. Винный цвет будто продолжал светиться сквозь крышку, обещая другой вечер, другую комнату, другое отсутствие свидетелей. — Ты принесла платье, которое не собираешься использовать? — Я принесла варианты. Некоторые нужны, чтобы напомнить мне, что у искусства есть искушения, а у нас есть задача. Вторая коробка открылась почти беззвучно. Чёрное платье было безупречным, узким, с длинными рукавами из почти невидимой сетки и высоким разрезом по спине. Оно было прекрасно в своей сухости; в нём Гермиона выглядела бы приговором, который пришёл вежливо познакомиться с обвиняемыми перед казнью. Пэнси подняла его за плечи, прищурилась, приложила к Гермионе взглядом и покачала головой. — Слишком прямолинейно. — Слишком чёрное? — спросил Блейз. — Слишком обыск. Они увидят протокол раньше, чем гостью. Гермиона проглотила ещё кусок рыбы. — В этом есть свои преимущества. Пэнси сняла с платья крошечную пылинку и положила ткань обратно. — В зале, где обыск давно научились встречать шампанским, это просто невежливо по отношению к нашему интеллекту. Третья коробка была цвета старой слоновой кости. Пэнси открыла её медленнее. Белая ткань лежала мягко, почти невинно. Она не успела коснуться кожи, но комната уже успела вспомнить чужие пальцы в белой перчатке, тихий голос над плечом и формулу утешения, сказанную так, будто ужас можно сделать легче, если говорить с ним воспитанно. "Не плачьте. Так будет легче." Гермиона перестала жевать. Вилка осталась в руке, пальцы сжались на металле слишком крепко, и Пэнси посмотрела сначала на неё, потом на платье. Крышка закрылась без щелчка. Никто не сказал ни слова. Даже Блейз, умеющий заполнить почти любую тишину чем-то красивым, опустил взгляд к бокалу и не тронул его. Тео закрыл тетрадь одним пальцем. Живоглот поднял голову и посмотрел на белую коробку так, будто тоже счёл её недостойной пространства. Пэнси отодвинула её в сторону и только потом открыла последнюю. Малахитовый шёлк лежал в тёмной коробке тяжело, почти неподвижно. Свет скользнул по складкам и ушёл в глубокие прожилки — зелёные, чёрные, живые, как камень, который слишком долго молчал в земле и теперь решил, что его вынесли не зря. Это был цвет старой печати, фамильной тайны и глаз, которые после войны перестали быть просто карими. Пэнси достала платье двумя руками, и ткань стекла с её пальцев длинной волной. Гостиная стала тише. Блейз опустил вилку на тарелку, Тео больше не притворялся, что читает, а Живоглот сел у ботинка, хвостом обвив лапы, и прищурился на платье с видом существа, оценивающего новую политическую силу в доме. — Вот это, — сказала Пэнси. Всего два слова. Гермиона отложила вилку и подошла ближе. Кончики пальцев коснулись шёлка. Ткань была прохладной, плотной, живой. Она не липла к коже, не просила осторожности. В ней было что-то странно спокойное, будто платье заранее знало себе цену и не нуждалось в том, чтобы кто-то произнёс её вслух. — Почему? Пэнси смотрела на ткань, но отвечала ей. — Потому что ты уже умеешь быть красивой. Мне больше не нужно объяснять тебе разницу между одеждой и оправданием за собственное тело. Гермиона подняла глаза. В этой фразе не было комплимента. Пэнси не умела делать комплименты без лезвия. Зато умела попасть туда, где за последний год действительно работала с Гермионой: плечи, осанка, ткань, вырез, взгляд, право не извиняться за то, что тело существует. Пэнси взяла платье за плечи, отступила на шаг и приложила его к ней взглядом, ещё не руками, пока рано. — Теперь нам нужно, чтобы зал понял: он опоздал признать, что ты имеешь право там быть. Блейз тихо поставил бокал. — Это уже похоже на стратегию. — Это и есть стратегия. Просто с лучшей посадкой. Пэнси кивнула в сторону спальни, и Гермиона взяла платье. Старый кардиган сполз с одного плеча, пока она поднималась. Пэнси заметила это, но не поправила. Блейз деликатно отвернулся к окну. Тео смотрел не на её тело, а на ткань в её руках, на то, как Гермиона держит её не как платье, а как вещь, которую придётся принять на кожу. — Волосы потом, — сказала Пэнси. — Сейчас линия. Гермиона ушла переодеваться. В спальне было слишком тихо после гостиной, где дышали четверо людей и один кот, щёлкали крышки коробок, шуршала бумага и Пэнси распоряжалась миром так, будто мир давно был плохо одет. Гермиона положила малахитовый шёлк на кровать и несколько секунд просто смотрела. Потом сняла кардиган, топ, домашние брюки. Холод комнаты коснулся открытой спины, и она невольно выпрямилась. На коже ещё оставались следы дня: усталость у плеч, лёгкая дрожь в пальцах, краснота вокруг глаз, запах дыма на запястьях. Платье скользнуло по телу прохладной волной, сначала цепляя плечи, потом грудь, талию и бёдра. Шёлк оказался тяжелее, чем выглядел. Он не обтягивал — удерживал; лёг на кожу так точно, будто был выкроен не по меркам, а по намерению. Спина оставалась открытой ниже лопаток, вырез спереди был глубоким, но чистым, а разрез шёл по бедру высоко и опасно, хотя при движении открывал кожу только на мгновение, как вспышку ножа под водой. Гермиона подошла к зеркалу. Она стояла перед ним босая, с влажными волосами, которые темнели у висков, с красными после слёз глазами и без единого украшения, без уложенных локонов, без чар, способных стереть с лица усталость и сделать вид, будто этот день не прошёл по ней руками. Малахитовый шёлк не пытался сделать её другой. Он просто перестал прятать то, что уже случилось. Гермиона провела пальцами по ткани у бедра, там, где разрез расходился при шаге. Кожа под ладонью была тёплой, шёлк прохладным, и между этим теплом и холодом вдруг стало ясно: она всё ещё в теле. Не в протоколе, не в деле, не в списке фамилий. В теле, которое устало, хотело, боялось, злилось и всё равно собиралось войти туда, куда его не должны были пускать. Из гостиной донёсся голос Пэнси: — Грейнджер, если ты там умерла, сделай это аккуратно. Платье дорогое. Гермиона почти улыбнулась. — Я выхожу. — Слава всем богам вкуса. Она вышла в коридор. Пэнси замолчала первой, и это оказалось почти пугающе. Блейз медленно опустил коробку, которую держал. Тео перестал притворяться, что смотрит в тетрадь. Живоглот поднялся на лапы, сделал пару шагов и сел ближе к середине комнаты, как будто хотел рассмотреть всё без посредников. Гермиона сделала шаг из полутени коридора в свет гостиной. Шёлк двинулся по её ноге, разрез открыл бедро на миг — не приглашая, не кокетничая, просто потому что она шла. В этот момент камин вспыхнул зелёным. Драко вышел из пламени с папкой в руке и словом "рассадка" уже на языке. Слово не вышло. Огонь ещё не успел погаснуть за его спиной, когда он увидел её. Папка чуть согнулась в пальцах. Гермиона услышала тихий хруст пергамента раньше, чем заметила выражение его лица, и Драко тоже услышал этот звук, только тогда поняв, что сжал руку слишком сильно. В комнате пахло едой, дымом сигареллы, влажными волосами, дорогой тканью и чем-то острым, почти электрическим. На верхнем листе в папке у Драко были пометки о столах, местах у выхода, фамилиях, которые Блейз проверил через свои связи, и о том, где предположительно может сидеть Эшборн. Драко должен был думать о том, кто первым назовёт Гермиону по имени, с какой стороны подойдут официанты, где в зале окажется ближайший выход и как быстро он сможет закрыть её собой, если всё пойдёт не так. Он действительно пытался, но Гермиона стояла перед ним в малахитовом шёлке, и стратегия посыпалась из головы, как пепел с края пергамента. Пэнси посмотрела сначала на папку, потом на его лицо. — Малфой, дыши. Платье дорогое, но не ядовитое. Блейз прикрыл рот бокалом. Тео опустил глаза в тетрадь с видом человека, который внезапно вспомнил, что он всё-таки воспитан. Драко заставил себя поднять взгляд выше, к лицу Гермионы, к красным после слёз глазам, к подбородку, который она держала уже иначе, и стало хуже, потому что дело оказалось не в разрезе. Не только в нём. Малахитовый шёлк не просил за неё извинений. Открытая спина не предлагала смотреть — позволяла понять, что Гермиона сама решила, сколько этой комнаты получит её кожа. Разрез не кокетничал, а предупреждал. Босые ступни на тёмном полу не делали её слабее; наоборот, в этой незавершённости было больше власти, чем в любой идеально собранной чистокровной даме у фамильного портрета. Она выглядела так, будто место уже взято, просто остальные ещё не успели понять. Драко разжал пальцы, и папка легла на стол с тихим шорохом. И тут тело догнало мысль. Он думал уже не о рассадке, а об обычном ужине: о комнате без чужих фамилий, без фонда "Лира", без списков гостей и мёртвых имён; о том, как прижал бы её к стене в этом грёбаном платье, как нашёл бы губами то место на шее, где у неё всегда сбивалось дыхание, как поднял бы этот проклятый подол выше разреза, выше приличий, выше всего, что сегодня требовалось от них ради дела. О её пальцах в своих волосах. О её дыхании у своего рта. О том, как она сказала бы его имя — не для зала, не для стратегии, не для чужого слуха, только для него. И никого, блять, больше. Гермиона смотрела на него в зеркало и улыбалась — не широко, не кокетливо, почти незаметно, но уголок её рта дрогнул так, что у него снова закончились приличные мысли. — Малфой? Он моргнул. — Что? — Ты так смотришь, будто Пэнси только что совершила военное преступление шёлком. — Она совершила, — спокойно сказала Пэнси и подошла поправить ткань у плеча. — Просто со вкусом. Пальцы Пэнси легли на шёлк у ключицы, убрали едва заметную складку, потом отступили. Гермиона не двигалась. Только дыхание стало чуть глубже. Драко заметил. Разумеется, заметил. — Я думал о рассадке, — сказал он. Гермиона чуть прищурилась. — И? Он посмотрел на неё: на плечи, на пепельную прядь у лица, на малахитовый шёлк, который держал её так, будто давно знал, кому принадлежит. — И понял, что лгу даже себе. Тишина не успела стать неловкой. Пэнси подняла влажные волосы Гермионы, откинула их на одно плечо и обнажила спину. Драко отвёл взгляд на долю секунды позднее, чем следовало. Блейз сделал вид, что изучает край скатерти. Тео негромко перелистнул страницу, хотя тетрадь была закрыта. Гермиона повернулась от зеркала к Драко, и при движении разрез снова открыл бедро, окончательно лишив его конца мысли. — О чём ты думал? — Не о том, что можно сказать при Паркинсон. — При Паркинсон можно сказать почти всё, если это достаточно хорошо сформулировано, — сказала Пэнси. Драко медленно выдохнул. — Тогда мне нужно ещё секунд тридцать и очень холодный виски. Блейз поднял бокал. — Наконец-то разумное планирование. Гермиона улыбнулась чуть сильнее, но взгляд остался серьёзным. Она стояла в малахитовом шёлке и ждала не комплимент, а правду. Драко заставил себя увидеть не только линию бедра, шею и открытую спину. Главное. Он подошёл ближе, но остановился на правильном расстоянии — не у её плеча, не впереди, не за спиной, а рядом, так, чтобы в зеркале их отражения впервые сложились как две силы на одной линии. — Я понял, что сопровождать тебя будет сложнее, чем я думал. — Почему? — Потому что ты не входишь со мной. Гермиона смотрела на него через зеркало. Драко произнёс тише: — Это я вхожу рядом с тобой. Пэнси шумно выдохнула носом, как человек, который наконец дождался от мира минимального уровня сообразительности. — Великолепно. Малфой понял базовую геометрию вечера. Блейз тихо поставил бокал. — Я бы отметил дату, но боюсь, это спугнёт прогресс. Пэнси развернула Гермиону обратно к зеркалу и стала работать почти молча: подняла волосы, проверила линию спины, убрала лишнюю складку у талии, отступила, вернулась, пальцами подтянула ткань на бедре так, чтобы разрез открывался при шаге, а не раньше. В этих движениях было больше заботы, чем в любой мягкой фразе. Пэнси не украшала Гермиону; она собирала её как оружие, проверяя баланс, вес, блеск, точку удара. — Руку, — сказала она. Гермиона подняла руку, и Пэнси провела палочкой вдоль внутренней стороны запястья. На коже появилась тонкая серебристая нить, почти невидимая под светом, а Гермиона почувствовала лёгкий холод, похожий на прикосновение тонкой цепочки. — Для связи? Пэнси держала её запястье в пальцах и смотрела не на лицо, а на линию кожи, где чары вплетались в пульс. — Для предупреждения. Один раз коснёшься — Драко почувствует. Два раза — Тео. Три — я начну портить вечер всем присутствующим. Блейз поднял голову. — А я? — Ты будешь смотреть на людей, которые слишком хорошо делают вид, что им скучно. Он кивнул без улыбки. — Это я умею. Тео поднялся с кресла и подошёл ближе. Живоглот недовольно проводил его взглядом, потом всё-таки поднялся и пошёл следом, будто сопровождал собственность. В руках у Тео был маленький плоский футляр из тёмного дерева. Пэнси сразу посмотрела на него подозрительно. — Если ты сейчас предложишь приколоть к платью лабораторную катастрофу, я тебя прокляну. — Это маленькая катастрофа. Гермиона протянула руку. В футляре лежала тонкая пластинка, почти прозрачная, размером с ноготь большого пальца. Внутри неё едва заметно светилась серебристая точка. — Что это? Тео держал футляр спокойно, но кончик большого пальца у него был в чернилах. На коже — то самое пятно, которое не оттирается сразу, если слишком долго писать в чужую ночь. — Следовой фиксатор. Не Контур. Слишком рано. Просто если рядом с тобой попытаются использовать мягкое давление на волю, пластинка запишет изменение поля. Одноразовая. Неполная. Юридически спорная. Пэнси забрала футляр и посмотрела на пластинку против света. — Куда? Тео указал на внутренний слой платья у бедра, чуть выше разреза. Драко перестал дышать. Пэнси медленно повернула голову. — Малфой, если ты сейчас подумаешь ещё громче, я попрошу тебя выйти. — Я вообще ничего не сказал. — Именно это и пугает. Гермиона отвернулась к зеркалу, но улыбка скользнула по губам и исчезла. Пэнси опустилась перед ней на одно колено — без церемонии, без кокетства, почти как целитель у раны. Она приподняла край шёлка ровно настолько, насколько было нужно, и закрепила пластинку с внутренней стороны ткани. Холод артефакта на секунду коснулся кожи бедра, и Гермиона вздрогнула. Драко это увидел. Его лицо изменилось быстрее, чем он успел спрятать: желание ушло, осталось внимание — резкое, почти болезненное. — Холодно? — Уже прошло. — Если будет мешать… — Не будет. Пэнси защёлкнула тонкий слой чар. Ткань легла обратно, гладкая, без следа. — Теперь не видно. И трогать её бедро без стратегической необходимости тоже никто не будет. Блейз кашлянул в бокал. Тео посмотрел на потолок. Драко ответил ровно: — Я запомнил формулировку. — Тебе полезно. Пэнси поднялась, отряхнула несуществующую пылинку с колена и поставила их перед зеркалом: Гермиону — в малахитовом платье, босую, с влажными волосами на одном плече; Драко — рядом, в чёрной рубашке, ещё без парадного пиджака, с чуть растрёпанными после камина волосами и лицом человека, которого заставили думать о политике в присутствии открытой спины любимой женщины. Пэнси посмотрела на отражение и щёлкнула языком. — Нет. Драко поднял бровь. — Я ещё ничего не сделал. — Я вижу намерение. — Это уже дискриминация. — Это опыт. Она подошла к ним сзади и коснулась палочкой воздуха между отражениями. — Если ты ведёшь её, она становится твоей гостьей. Если она берёт твою руку сама, ты становишься подтверждением её ранга. Пэнси подвинула Гермиону на полшага вперёд, а Драко — ровно настолько назад, чтобы его плечо не закрывало её в зеркале. — Разница в три дюйма, Малфой. На таких трёх дюймах чистокровные семьи строили браки, войны и завещания. Гермиона посмотрела на Драко в зеркало. — Три дюйма власти. Тео, конечно, не удержался: — Не самая плохая единица измерения. Пэнси резко обернулась. — Нотт. — Молчу. Блейз улыбнулся в бокал. Пэнси взяла руку Гермионы и положила её на предплечье Драко — не так, как кладут руку женщины, которую ведут, а выше, увереннее, как выбор, а не необходимость. — Вот так. Пальцы Гермионы легли на ткань его рукава. Драко почувствовал это сильнее, чем должен был. Он знал её руки по другим состояниям: сжимающие палочку, дрожащие после отката, тёплые на его лице, цепляющиеся за рубашку, оставляющие тонкие следы на коже. Сейчас её пальцы лежали спокойно, публично, почти царственно, и это было хуже любого поцелуя. Он выпрямился. Пэнси заметила и удовлетворённо кивнула. — Уже лучше. Малфой, не подавай вид, что тебя ведут на казнь. — Это очень сложное платье, Паркинсон. — Это очень простое платье. Сложность у тебя в голове. — Не только там, — пробормотал Блейз. Гермиона опустила ресницы, чтобы скрыть улыбку. Драко бросил на Блейза взгляд, который мог бы повредить менее красивого человека. Пэнси снова щёлкнула языком. — Ещё раз. Вход. Гермиона сделала шаг, шёлк двинулся по ноге, разрез открыл бедро и тут же закрыл снова. Драко ощутил это как удар по нервам, но рука Гермионы осталась на его предплечье — лёгкая, уверенная, удерживающая не его тело, а их линию. Он сделал шаг рядом с ней: не впереди, чтобы вести, и не позади, чтобы охранять из тени, а именно рядом, в той сложной, непривычной точке, где нужно было не спасать её, а выдерживать её выбор. И впервые за вечер понял, что это действительно будет сложнее, чем защитить. Защитить можно было телом, палочкой, фамилией, яростью. Рядом нужно было стоять выдержкой. Пэнси заставила их пройти через гостиную ещё раз, потом ещё. На третьем проходе Блейз переставил лампу, потому что свет падал на шёлк слишком плоско и, по его словам, "оскорблял камень". На четвёртом Тео предложил записать "хождение Малфоя при Грейнджер" как отдельную ветвь реабилитационной магии. На пятом Гермиона засмеялась — не мокро, как с Тео, не выдохом из боли, а нормально, коротко, низко, с настоящим воздухом в груди. Драко услышал этот смех и понял, что ради него готов пройти эту гостиную ещё десять раз, даже если Пэнси Паркинсон будет командовать им как породистым конём на выставке. Пэнси тоже услышала и, к её чести, ничего не сказала.

* * *

Через час платье было утверждено. Малахитовый шёлк остался на Гермионе, потому что Пэнси хотела проверить его в движении, при еде, у камина, в кресле, у окна и рядом с Драко, который, по её мнению, нуждался в тренировке нервной системы. Блейз разложил украшения на тёмной бархатной подложке, а Пэнси отмела бриллианты сразу. — Слишком много просьбы заметить цену. Чёрное золото оказалось лучше: тонкие серьги с маленькими тёмно-зелёными камнями и один браслет, почти гладкий, тяжёлый, с внутренней гравировкой, которую Гермиона не сразу разглядела. Блейз, заметив её взгляд, сказал: — Дагворт-Грейнджер. Старый шрифт. Не спрашивай, где я достал. — Блейз. — Я красивый, не святой. Тео, всё ещё сидевший с тетрадью, сухо добавил: — Мы уже установили, что хорошие люди здесь не в ходу. Пэнси взяла браслет и подошла к Гермионе. Металл оказался прохладным и тяжёлым. Когда застёжка закрылась на запястье, Гермиона почувствовала странное ощущение, будто кость под кожей стала на полтона увереннее. Пэнси задержала её руку в своей, повернула запястье к свету и проверила, как тёмное золото смотрится рядом с серебристой предупредительной нитью. — Вот, — сказала она. — Рука, которой ты коснёшься письма, бокала, двери или чужой лжи, должна выглядеть дороже их уверенности. — Это звучит как угроза. — Это и есть угроза. Просто с застёжкой. Драко стоял у камина с принесённой папкой и снова пытался думать о рассадке. Получалось лучше, пока Гермиона не подняла руку к волосам и браслет не блеснул у запястья на фоне малахитового шёлка. Потом стало хуже. Гермиона заметила. Она подошла к нему и остановилась достаточно близко, чтобы остальные могли считать это частью обсуждения, и достаточно далеко, чтобы он не мог коснуться её без выбора. — Ты всё ещё думаешь о рассадке? Драко опустил взгляд на папку. — Сейчас уже да. — А до этого? Он посмотрел на неё поверх листов. — До этого я думал, что обычный ужин звучит как недооценённая роскошь. Гермиона задержала дыхание. В комнате вокруг них Пэнси проверяла застёжки в футляре, Тео шуршал страницами, Блейз выбирал между двумя парами серёг так серьёзно, будто от этого зависела судьба международной магической торговли, а Живоглот пытался понять, можно ли съесть край упаковочной бумаги. Всё было почти безопасно, почти буднично, почти смешно, и от этого слова "обычный ужин" прозвучали гораздо неприличнее, чем должны были. — Обычный ужин? — переспросила она. — Без списков гостей. Без благотворительных убийц. Без Морроу, который присылает нам открытки из чужих преступлений. — Звучит радикально. — Я могу быть радикальным. Она опустила взгляд на его руку, сжимающую папку. — И что будет после такого ужина? Драко молчал слишком долго. Потом наклонился чуть ближе, не касаясь, и только голос стал ниже, почти беззвучнее. — После такого ужина ты сама решишь, закрывать ли дверь. Гермиона подняла глаза. В этом не было вопроса, произнесённого вслух, и не было давления. Только обещание: он понял, где кончается зал и начинается их собственный воздух. Пэнси в этот момент отвернулась к Блейзу, раздражённо забирая у него серьги. Тео склонился над тетрадью. На секунду гостиная дала им маленькую, почти невозможную частную щель внутри общего вечера. Гермиона шагнула ближе, совсем немного, так, что малахитовый шёлк коснулся его бедра. — Хорошо, — сказала она тихо. Драко сглотнул. — Грейнджер. — Что? — Если ты сейчас скажешь ещё что-нибудь в этом платье таким голосом, Пэнси действительно получит медицинский случай для Нотта. Гермиона улыбнулась. — Значит, тренируйся. Она отошла первой, и Драко почти возненавидел её за это. Почти. — Довольно, — сказала Пэнси, хлопнув в ладони. — Все живы, что уже удивительно. Теперь рассадка. Драко положил папку на стол и развернул схему. Гермиона села рядом. Шёлк скользнул по бедру, разрез снова открыл кожу, и Блейз с видом святого мученика переставил вазу так, чтобы Драко не пролил виски на документы. — Я делаю это ради дела, — сказал он. — Ради твоей безопасности, — поправил Тео. Пэнси наклонилась над схемой. На несколько минут комната стала другой: меньше ткани, больше бумаги, больше фамилий. Эшборн — почётный стол. Рядом с ним Мэйсвелл. Гислейн, отвечающая в официальной версии за благотворительные программы и восстановительные маршруты, а по факту — за слишком много перемещений, закрытых подписей, сопровождающих и точек, где люди исчезали из языка. Ложа семьи Селвин была отмечена, хотя имя Себастьяна ещё не подтверждалось. Пэнси постучала ногтем по пустому месту у схемы. — Такие семьи не оставляют пустое место, если пустота не является заявлением. Тео провёл пальцем по краю тетради. — Или ловушкой. Гермиона смотрела на схему, но теперь видела её иначе: не как аврор, не как женщина, которую нужно провести в зал, а как человек, чьё имя может оказаться там не случайно. Пэнси наклонилась к ней ближе и убрала влажную прядь с плеча, чтобы та не закрывала линию шеи. — Ты войдёшь спокойно. Не ищешь глазами врага сразу. Не показываешь, что знаешь больше, чем они хотят. Улыбка — позже. Когда назовут имя. — Ты уже учила меня улыбаться, Пэнси. — Я знаю. Теперь учу тебя не тратить улыбку на дешёвые угрозы. Блейз кивнул. — В этом есть поэзия. — В этом есть социальная экономика, — сказала Пэнси. — Поэзия стоит дороже, когда её не видно. Гермиона провела пальцем по схеме. Браслет тихо коснулся бумаги. — А если они знают, что я иду? В комнате стало тише. Драко поднял взгляд. — Тогда они либо хотят напугать тебя, либо хотят, чтобы ты увидела что-то сама. — Или хотят посмотреть, что я уже знаю, — сказала Гермиона. Тео закрыл тетрадь. — Тогда платье подходит. Гермиона посмотрела на него. — Почему? — Потому что в нём ты выглядишь так, будто у тебя уже есть ответ, даже если пока его нет. Пэнси довольно улыбнулась. — Нотт, иногда из тебя вываливается польза. — Запиши. Это редкость. Разбор продолжился, но Гермиона всё хуже слышала фамилии. Восточная галерея, почётный стол, Селвин, Мэйсвелл, Эшборн, маршрут через боковую лестницу, сопровождающий у входа — всё это складывалось в одну длинную, вежливую, заранее подготовленную линию, и в какой-то момент ей стало тесно в комнате, хотя гостиная была большой. Малахитовый шёлк держал тело ровно, но под ним кожа начала помнить слишком много чужих маршрутов: руку на плече, бокал в пальцах, дверь, которую человек якобы открыл сам. Гермиона поднялась. — Я сейчас. Драко посмотрел на неё сразу. Пэнси тоже. — Платье? — спросила она. — Дышать. Пэнси не остановила её. Только быстро провела взглядом по лицу, по плечам, по руке с браслетом, убедилась, что это не падение, не откат, не паника, и кивнула. — Две минуты. Не больше. Мне ещё нужно решить, что делать с твоими волосами. Гермиона вышла в коридор. Там было темнее и тише. Свет из гостиной ложился на пол широкой полосой и обрывался у её босых ступней. Гермиона остановилась у стены, положила ладонь на прохладную поверхность и закрыла глаза, стараясь вдохнуть глубже и выдохнуть медленнее, чем получалось. Шёлк тяжело лежал на теле. Открытая спина чувствовала воздух коридора. Пластинка у бедра уже согрелась от кожи, но память о первом холодном касании осталась — маленькая точка, где будущий зал будто трогал её заранее. Она услышала, как за спиной тихо скрипнула половица, но не обернулась. Драко остановился не сразу рядом, а на расстоянии, достаточном, чтобы она могла сделать вид, что всё ещё одна. — Ты не обязана возвращаться в комнату за две минуты, — сказал он. Гермиона открыла глаза. Перед ней была стена, тёмная, гладкая, с тонкой латунной линией у края панели. В отражении полированного металла она видела кусок его силуэта: чёрная рубашка, светлые волосы, рука у бедра, будто он заставлял себя не протянуть её. — Пэнси убьёт тебя. — Она отложит. До ужина я ей нужен живым. Гермиона улыбнулась уголком губ. — Рационально. Он подошёл ближе и всё равно не коснулся, но воздух между ними стал плотнее, теплее. Гермиона чувствовала его грудью, кожей открытой спины, тем местом на шее, куда он ещё не поцеловал её и где уже сбивалось дыхание. — Ты вышла не из-за платья, — сказал Драко. — Из-за лестницы. Он понял сразу. Сопровождение будет ожидать у лестницы — самой карточки ещё не было, но весь вечер уже вёл к этой формуле, к чужой мягкой руке у локтя до того, как её протянули. — Они не будут вести тебя, — сказал он. Гермиона повернула голову. — Ты очень уверен. — Нет. Он посмотрел ей в глаза. — Я очень зол. Это было честнее, и от этого под кожей стало горячее. Гермиона медленно развернулась к нему. Малахитовый шёлк скользнул по бедру, разрез открыл кожу и снова закрыл. Драко посмотрел вниз только на миг, настолько короткий, что в любой другой комнате это можно было бы не заметить. Гермиона заметила. Она шагнула ближе. Теперь между ними оставалось слишком мало воздуха для приличия и достаточно — для выбора. — Ты всё ещё думаешь об обычном ужине? — спросила она. Драко ответил не сразу. Его взгляд прошёл по её лицу, влажной пряди у виска, губам, а потом опустился к шее, туда, где пульс уже выдавал её быстрее любого признания. — Уже нет. — Нет? Он поднял руку не к её талии, а к стене рядом с её головой. Ладонь легла на панель, не запирая её, а обозначая край. Гермиона могла уйти, рассмеяться, вернуться в гостиную и оставить его стоять в коридоре с этим невыносимым, горячим, слишком взрослым молчанием. Она не ушла. Её пальцы сами легли на его рубашку, сначала легко, потом сильнее. Ткань под пальцами натянулась, когда она притянула его ближе на один дюйм, и Драко выдохнул так, будто именно этого дюйма ему не хватало весь вечер. — Грейнджер. — Ты слишком много говоришь для человека, которому нужен холодный виски. Он почти улыбнулся. Потом наклонился. Первый поцелуй пришёлся не в губы, а в шею, туда, где у неё всегда сбивалось дыхание. Гермиона закрыла глаза не потому, что пряталась, а потому что мир на секунду стал слишком ярким. Губы Драко были тёплыми — слишком тёплыми после прохладного шёлка, коридорной стены и всего дня, где чужие руки и чужие маршруты существовали как угроза. Он целовал её медленно, сдержанно только первые две секунды, а потом её пальцы сильнее вцепились в его рубашку, и сдержанность треснула. Он прижал её к стене бедром: не грубо, недостаточно, чтобы отнять выбор, достаточно, чтобы она почувствовала, как он тоже еле держится. Гермиона выдохнула его имя почти неслышно: — Драко. Он замер на долю секунды, потом поцеловал ниже, туда, где шея переходила в плечо и малахитовый шёлк оставлял кожу открытой. Его рука нашла её талию через ткань, осторожно, потом крепче, когда она сама прогнулась к нему. Вторая рука всё ещё стояла у стены рядом с её головой, и это почему-то делало всё хуже: он удерживал себя, давал ей пространство, и именно поэтому ей хотелось потянуть его ближе. Она так и сделала. Пальцы ушли в его волосы. Драко резко втянул воздух. Шёлк на бедре сдвинулся, когда она подняла ногу чуть выше, неосознанно, отвечая телом раньше мысли. Разрез раскрылся. Его ладонь скользнула ниже талии и остановилась на ткани у бедра, не поднимая подол, хотя он явно хотел. Гермиона почувствовала это в паузе его пальцев, в том, как они сжались на шёлке, а потом заставили себя остаться на месте. Она открыла глаза. — Малфой. Он поднял лицо от её шеи. Глаза у него были тёмные, слишком тёмные для разговора о рассадке, восточных галереях и благотворительных убийцах. — Скажи, что мне нельзя, — прошептал он. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё опустилось ниже, горячее, опаснее. — А если я не хочу? Драко закрыл глаза на секунду, будто эта фраза причинила ему физический ущерб. — Тогда Пэнси действительно получит медицинский случай. Она улыбнулась, но улыбка дрогнула, когда он снова поцеловал её шею — ниже, медленнее, злее. Его губы нашли то место, где пульс бился совсем близко к коже. Гермиона вцепилась в его плечо, и тихий звук сорвался сам: не стон даже, а дыхание, которое потеряло форму. Драко услышал. Конечно, услышал. Его пальцы на талии сжались. Подол платья поднялся на дюйм, когда она сама двинулась к нему. Ткань скользнула по бедру, открывая кожу выше разреза. Драко опустил взгляд, и на этот раз не заставил себя сразу поднять его обратно. Гермиона видела, как он борется, видела и хотела, чтобы проиграл — только здесь, на минуту, в коридоре её дома, где ни одна чужая рука не имела права вести её к лестнице. Она сама выбрала эти пальцы на своей талии, эти губы на своей шее, это дыхание у своего рта. Драко наклонился к её губам. И окно в гостиной зазвенело. Звук прошёл по дому тонкой серебряной трещиной. Они оба замерли. Второй звон был тише, злее, магический. Драко медленно отстранился, но не сразу убрал руку с её талии. Гермиона чувствовала его дыхание на своих губах — тяжёлое, сорванное, почти злое. Из гостиной раздался голос Пэнси: — Если вы там оба живы, мне нужна палочка Малфоя и лицо Грейнджер. В окно что-то пришло. Драко опустил лоб к её виску. — Я ненавижу благотворительность. Гермиона тихо, почти беззвучно рассмеялась, и этот смех дрогнул у него под губами. — Идём. Он отступил первым — правильно и с трудом. Гермиона поправила платье. Подол лёг на место, будто ничего не было, только кожа на шее горела, дыхание было неровным, а пальцы всё ещё помнили его рубашку. Драко посмотрел на её шею, и в его лице мелькнуло что-то такое, от чего она поняла: след он оставил. Пэнси это увидит. Прекрасно. Гермиона подняла подбородок. — Видно? Драко провёл большим пальцем у края её шеи, но не коснулся кожи — остановился в миллиметре. — Чуть-чуть. — Пэнси убьёт тебя. — Отложит. До ужина я ей всё ещё нужен живым. Гермиона улыбнулась, и они вернулись в гостиную.

* * *

Пэнси стояла у окна. Блейз был рядом с ней уже без бокала в руке. Тео остался у стола, ладонью прижимая тетрадь. Живоглот сидел прямо посреди ковра, хвост медленно ходил из стороны в сторону. Пэнси посмотрела на Гермиону, потом на Драко, потом на шею Гермионы, и её лицо стало совершенно неподвижным. — Я оставила вас на две минуты. — Там было больше, — сказал Тео. — Ты молчишь, Нотт. — С огромным удовольствием. Пэнси подошла к Гермионе, взяла её за подбородок двумя пальцами и повернула к свету. Гермиона не отвела взгляд. Пэнси рассмотрела след у шеи — едва заметный, тёплый, почти спрятанный там, где волосы могли закрыть его позже. — Малфой. — Паркинсон. — Если ты испортишь мне линию шеи перед ужином "Лиры", я сниму с тебя кожу и сделаю из неё перчатки для Блейза. Блейз мягко возмутился: — Почему для меня? — Потому что у тебя красивые руки. — Принимается. Пэнси отпустила подбородок Гермионы, но пальцем указала на неё. — А ты не улыбайся. Ты соучастница. Гермиона попыталась убрать улыбку. Не получилось. Пэнси посмотрела ещё секунду, потом резко отвернулась к окну. — Потом замажем. Сейчас — почта. Драко уже был у подоконника, палочка в руке. На внешнем карнизе сидела маленькая серая сова с серебряной трубкой на лапке. Дождь не касался её перьев. Вокруг птицы дрожал тонкий слой чар, слишком аккуратный для случайной доставки. — Через внешние защитные чары? — спросил Тео. — Не через, — сказал Драко, проверяя воздух. — По приглашению. Гермиона подошла ближе, но Пэнси тут же удержала её за запястье. — Не первая. Гермиона посмотрела на пальцы Пэнси на своём браслете, потом на окно и кивнула. Драко снял трубку только после третьего проверочного заклинания. Сова взлетела сразу, растворившись в мокрой вечерней серости. Трубка была серебряной, гладкой, без герба. Только у края — тонкая гравировка: лира с оборванной струной. В комнате стало холоднее. Драко вскрыл трубку. Внутри лежала плотная карточка кремового цвета. Пэнси подошла ближе. Блейз встал за её плечом. Тео остался у стола, но тетрадь под его ладонью закрылась окончательно. Драко прочитал первым и ничего не сказал. Это было хуже любой фразы. Гермиона протянула руку. — Дай. Он отдал карточку ей. На бумаге аккуратным тёмно-зелёным шрифтом было написано: "Фонд "Лира" подтверждает присутствие на закрытом благотворительном ужине. Мистер Драко Малфой. Мисс Гермиона Дагворт-Грейнджер. Вход через восточную галерею. Время: 20:00. Сопровождение будет ожидать у лестницы." Гермиона прочитала один раз, потом второй. Пальцы на карточке оставались спокойными, но в груди что-то медленно, холодно сжалось. Она подняла глаза на Драко. — Ты отправлял моё имя? — Нет. Пэнси уже смотрела на карточку через её плечо. — Я тоже нет. Блейз тихо выругался. Тео закрыл тетрадь так аккуратно, что звук получился громче хлопка. — Значит, они не просто приняли гостя Малфоя. Гермиона смотрела на своё имя. Дагворт-Грейнджер. Не Грейнджер, не Уизли, не аврор, не приложение к чужой фамилии. Полное имя. Родовое. Официальное. Названное ими до того, как она дала им право знать, под каким именем войдёт. Драко подошёл ближе, но не коснулся её. Встал рядом — достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло, достаточно честно, чтобы не закрывать собой карточку. — Они ждут тебя, — сказал он. Гермиона провела пальцем по своему имени. Браслет тихо звякнул о край бумаги. — Значит, я не приложение к Малфою. Пэнси смотрела на карточку. В её лице не было страха. Только то ледяное удовольствие, которое появлялось у неё, когда вежливая война наконец переставала притворяться балом. — Нет, — сказала она. — Ты пункт программы. Блейз медленно поставил бокал на стол. — Тогда нам нужно понять, что именно они хотят показать. — Или кому, — сказал Тео. Гермиона всё ещё смотрела на восточную галерею, указанную в письме. Сопровождение будет ожидать у лестницы. В этих словах было слишком много мягкости, слишком много заранее подготовленного маршрута, слишком много чужой руки, протянутой к локтю. Драко, кажется, подумал о том же. Его голос стал ниже: — Ты не пойдёшь с их сопровождением одна. — Я знаю. — И не позволишь им вести тебя. Она подняла на него глаза. На шее всё ещё горел его почти спрятанный след. На запястье лежал тяжёлый браслет с её именем. Под малахитовым шёлком у бедра грелась маленькая пластинка Тео. Волосы ещё не были уложены, глаза всё ещё хранили красноту после слёз, и всё равно Гермиона выглядела так, будто война наконец поняла, что против неё придут красиво. — Они могут ждать у лестницы, — сказала она. — Это не значит, что я возьму их руку. Пэнси улыбнулась. — Вот теперь платье точно подходит. За окнами дождь снова усилился. Вода бежала по стеклу тонкими линиями, город расплывался за ними, как старая карта, которую кто-то пытался стереть. На столе лежала схема рассадки. Рядом — тетрадь с Контуром воли. На диване — коробки с тканью, футляры с украшениями, недоеденный хлеб, открытая бутылка вина, пустой флакон стабилизатора. У ног Тео Живоглот лениво ударил хвостом по полу. Пэнси снова взяла подбородок Гермионы и развернула её к себе. — И ещё одно. — Что? Пэнси посмотрела на след у шеи, потом на Драко, потом снова на Гермиону. — Если ты собираешься приходить в логово чудовищ с отметкой Малфоя у горла, мы сделаем вид, что это часть стратегии. Гермиона почувствовала, как Драко рядом перестал дышать. Она не посмотрела на него, только медленно сложила карточку один раз, ровно по линии текста. — Тогда пусть думают, что мы умеем совмещать приятное с полезным. Тео закрыл лицо ладонью. Блейз восхищённо прошептал: — Наконец-то государственный подход. Пэнси впервые за вечер улыбнулась почти по-настоящему. — Отлично, Грейнджер. Теперь я верю, что ты готова. Сегодня её назвали по имени. Через три дня ей предстояло войти и выяснить, кто именно ждал за лестницей.