Опера для мертвых имен

Рон не аппарировал. Сначала потому, что был слишком зол, а злость плохо дружила с точностью. Потом потому, что, если быть до конца честным, он не хотел оказаться на площади Гриммо сразу. Там пришлось бы говорить. Там пришлось бы выбирать, с какого места начать, а он всё ещё не мог собрать версию, в которой выглядел бы человеком, с которым обошлись несправедливо. Улица под ногами была мокрой, хотя дождь закончился, кажется, ещё до того, как он вышел из лавки. Лондон шумел вокруг: экипажи, голоса, шаги, чей-то смех за витриной кофейни, запах горячего хлеба из маленькой булочной, резкий ветер у перекрёстка. Всё это было слишком обычным для человека, у которого внутри что-то только что обрушилось с таким грохотом, что он сам не понимал, почему никто не оборачивается. Он шёл быстро, почти зло, не разбирая дороги, и снова видел перед собой Гермиону. Не ту, которую хотел видеть. Не бывшую жену, которую можно было представить уставшей, бледной, раздражённой, с книгами на столе, с котом под ногами и вечным списком дел в голове. Не ту Гермиону, которую он знал так хорошо, что перестал смотреть внимательно. Эта стояла в дорогом тёмном пальто, с прямой спиной, с малахитовыми глазами, в которых не было просьбы понять её, и с людьми за спиной, которые смотрели на неё не как на мозг, не как на привычную опору, не как на женщину, которую надо вернуть в правильное место. Они стояли за ней так, будто выбрали. И она знала, что выбрали. От этого Рона тошнило сильнее, чем от слов. Пэнси Паркинсон — рядом с ней. Теодор Нотт — рядом с ней. Малфой, чёрт бы его побрал, — у двери с книгой в руке, спокойный до такой степени, что хотелось ударить его только за это спокойствие. И Гермиона между ними не выглядела украденной, испорченной, сбившейся с пути. Она выглядела так, будто наконец перестала ждать разрешения. Рон свернул на соседнюю улицу и только там понял, что прошёл нужный поворот. Выругался, развернулся, чуть не врезался плечом в мужчину с зонтом и не извинился. В голове всё ещё звучало её: «Я сделала так, чтобы ты ушёл первым». Это было хуже всего. Не «я не хотела тебя». Не «жаль, с тобой было не так». Даже не то, как она сказала, что хочет Малфоя каждый день, без вины и жалости, так спокойно и страшно, будто не бросала нож, а просто открывала окно. Хуже всего было это: она его берегла. И он, оказывается, жил в версии, где ушёл сам. Где не был оставлен. Где Гермиона не выбрала однажды тишину после него вместо его присутствия рядом. Он сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Неправда. Должно было быть неправдой. Она просто сказала это, чтобы ударить больнее. Она умела. Она всегда умела подбирать слова, точные, книжные, чересчур правильные, такие, от которых у человека потом не оставалось даже приличной злости, только чувство, что его разобрали по частям и сложили обратно не туда. Но чем дольше он шёл, тем хуже становилось, потому что где-то под яростью знание уже лежало готовым, как заноза под кожей. Она могла уйти первой. Конечно, могла. Гермиона всегда умела уходить первой, когда решала, что решение принято. Просто тогда она не ушла. Тогда были ссоры, паузы, её молчание, его хлопанье дверями, Лаванда, слишком много гордости и слишком мало честности. Тогда всё выглядело так, будто он наконец не выдержал. Так было проще. Проще злиться. Проще рассказывать себе, что она стала холодной, чужой, непроницаемой; что он устал биться о стену; что любой мужчина в его положении в конце концов захотел бы тепла, а не вечного анализа. А сегодня она сказала, что стена была не характером. А одиночеством. Рон остановился у витрины закрытого магазина. В стекле отразился он сам: растрёпанные волосы, красное от ветра лицо, злые глаза и рот, сжатый так, будто он всё ещё пытался не сказать чего-то хуже. За его плечом в отражении прошли двое магглов, смеясь над чем-то своим. Он смотрел на себя и вдруг вспомнил не слова Гермионы, а её горло над застёжкой пальто. Линию плеч. То, как ткань сидела на ней — не вызывающе, не как спектакль, а как вещь, которую она выбрала для себя и больше не думала, имеет ли право. Она была красивой. Нет. Слово было слишком маленьким, слишком приличным и ничего не объясняло. Она была горячей. Рон тут же возненавидел себя за это слово: подростковое, глупое, низкое, будто всё, что он мог увидеть в женщине, с которой прожил пять лет, сводилось к тому, как на ней сидело пальто. Но слово уже возникло и не уходило. Горячей — не потому, что стала другой внезапно, не потому, что Малфой или Паркинсон сделали из неё кого-то нового, а потому что в ней появилось то, чего он раньше не замечал или не давал замечать: вкус, уверенность, злость, тело, которое не извиняется, деньги, которые не просят одобрения, красота, не нуждающаяся в его реакции. И самым мерзким было то, что он хотел бы такую Гермиону рядом. Хотел бы, чтобы она стояла так для него. Смотрела так на него. Хотела его так, как сказала про Малфоя. От этой мысли стало так стыдно, что он почти физически отшатнулся от собственного отражения. Лаванда ждала ребёнка. Лаванда выбирала салфетки для свадьбы, писала ему записки о списке гостей, присылала смешные имена, которые ей казались красивыми, а ему — невозможными. Лаванда смеялась громко, обнимала тепло, хотела дом, где не нужно постоянно угадывать, правильно ли ты понял паузу. Он любил её. Или, по крайней мере, очень хотел быть человеком, который может любить её честно. А сам стоял посреди улицы и думал о том, как его бывшая жена стала женщиной, которую он вдруг захотел так, как почти никогда не умел хотеть, когда она была рядом. Рон закрыл глаза. Ему стало по-настоящему дурно. Не от желания. От того, что оно пришло слишком поздно и было не любовью, а доказательством собственной слепоты. Он снова пошёл. Площадь Гриммо возникла перед ним серой, сырой и почти недружелюбной. Дом номер двенадцать проступил между соседними фасадами, как всегда, с видом человека, который не одобряет гостей, но вынужден соблюдать древние обязательства. Рон поднялся по ступеням, постучал резче, чем нужно было, и дверь открылась почти сразу. Гарри стоял в прихожей в рубашке с закатанными рукавами, с пером за ухом и таким лицом, будто последние полчаса спорил с документом и документ пока выигрывал. — Рон? Рон не переступил порог сразу. Он стоял на верхней ступени, с мокрыми от ветра волосами, с руками, сжатыми в кулаки в карманах пальто, и смотрел на Гарри так, будто тот уже был виноват. — Ты знал? — спросил он вместо приветствия. Гарри не сразу ответил. Посмотрел на его лицо, на пальто, на руки, на то, как Рон стоял на пороге, будто не пришёл, а врезался в дом всем телом. — О чём? Рон коротко усмехнулся. Ветер толкнул его в спину, и он наконец шагнул внутрь, почти задевая плечом косяк. — Не делай вид. Гарри медленно снял перо из-за уха. Чернила на кончике успели оставить тёмное пятно у него на пальце, но он даже не заметил. — Заходи. — Я спросил, ты знал? — Рон, зайди. Голос у Гарри был тихий, но такой, каким он говорил с людьми на границе срыва: не мягкий, не командирский, а очень усталый. Рон прошёл внутрь, не раздеваясь. В доме пахло пылью старого дерева, камином и чем-то пряным с кухни. На лестнице наверху кто-то тихо закрыл дверь. Снизу донёсся голос Джинни: — Кто там? Гарри прикрыл входную дверь, но не спешил запирать её, словно хотел оставить разговору хотя бы иллюзию выхода. — Рон. Пауза была слишком короткой, чтобы считаться обычной. И слишком длинной, чтобы Рон её не заметил. — Прекрасно, — сказал он. — Значит, ты тоже. Гарри наконец повернул ключ. Щелчок замка прозвучал сухо. — Давай на кухню. — Я не хочу на кухню. — А я не хочу разговаривать в прихожей с портретом моей покойной крёстной тёти в качестве свидетеля. Из-за стены донеслось глухое бормотание портрета Вальбурги, будто та, даже не проснувшись окончательно, уже была против всех живых. Рон выдохнул через нос и пошёл следом за Гарри по коридору, чувствуя, как злость снова собирается: она была удобнее того, что поднималось изнутри после лавки. На кухне Джинни сидела за столом с чашкой чая и стопкой бумаг. Волосы были собраны на затылке, лицо без макияжа, взгляд — такой ясный, что Рону сразу захотелось развернуться и выйти. Она посмотрела на него. Потом на Гарри. Потом снова на Рона. — Что случилось? Рон не сел. Остался у двери, слишком прямой, слишком напряжённый, как будто само движение к столу уже могло выглядеть уступкой. — Спроси у него, — бросил он, кивая на Гарри. — Он у нас, оказывается, всё знает. Джинни медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор щёлкнул о фарфор слишком резко для обычного движения. — О, Мерлин. Началось. — Что началось? Она не ответила сразу. Подтянула к себе чашку, но пить не стала. Большой палец прошёлся по краю ручки, и Рон почему-то смотрел именно на это движение, хотя злился на её лицо. — То, что ты пришёл не рассказать, что случилось, а потребовать, чтобы мы подтвердили: ты прав. Гарри устало провёл рукой по лицу. Пятно чернил на пальце размазалось по щеке, но никто из них не сказал ему об этом. — Джинни. — Нет, Гарри, — сказала она, не повышая голоса. — Давай сэкономим время, пока он ещё не успел превратить кухню в трибунал своей обиды. Рон уставился на сестру. — Ты даже не знаешь, о чём речь. Джинни чуть наклонила голову. Рыжая прядь выбилась у виска и прилипла к коже. — Рон, у тебя лицо человека, который сказал что-то мерзкое, получил ответ и теперь хочет свидетелей защиты. Он открыл рот. Закрыл. Гарри опустился на стул не как хозяин дома, а как человек, который понял: разговор всё равно будет тяжёлым, так пусть хотя бы не стоя. Перо он положил перед собой, параллельно краю стола, и тут же сдвинул неровно, будто рука сама искала, за что держаться. — Это о Малфое? — спросил он. Рон резко повернулся к нему. — Значит, знал. Гарри помолчал. Не отвёл взгляда, но и не стал сразу защищаться. Это молчание злило сильнее ответа: в нём не было ни паники, ни виноватости, которую Рон мог бы схватить. — Нет, — сказал Гарри. — Не знал. Рон усмехнулся. — Не знал. — Не так, как ты думаешь. — А как? Гарри провёл большим пальцем по костяшке указательного. На секунду он стал похож на того мальчишку, который когда-то сидел на кухне Гриммо под чужими портретами и всё равно пытался не выдать, что ему страшно. — Я видел. Рон опёрся рукой о спинку ближайшего стула. Дерево тихо скрипнуло под пальцами. — Что видел? — Как она смотрит на него. Как он ведёт себя рядом с ней. Как они замолкают, когда в комнату входит кто-то лишний. Гарри запнулся. Его взгляд на мгновение ушёл к столу, к бумагам, к перу, к чему угодно, только не к лицу Рона. Потом вернулся. — Как она перестаёт быть такой... такой одинокой, когда он рядом. Рон почувствовал, как внутри снова поднялась злость. Не потому, что Гарри сказал слишком много. А потому что сказал слишком тихо. — И ты мне не сказал? — Я не был уверен. — Но догадался. Гарри кивнул не сразу. Пальцы всё ещё лежали у пера, но теперь он прижал его к столу так, что стержень чуть выгнулся. — Да. Догадался. Слово ударило не хуже признания. Почти хуже. Потому что получалось, что это было видно. Не всем, может быть. Не прямо. Не в виде объявления на стене. Но Гарри увидел. Гарри, который иногда не замечал, что у него под носом лежит письмо, если рядом стоял бутерброд, увидел Гермиону и Малфоя достаточно, чтобы додумать. — И ты молчал, — сказал Рон. Гарри посмотрел на него уже жёстче. — Потому что это была не моя жизнь, чтобы рассказывать. Рон рассмеялся коротко и зло. Звук отскочил от каменных стен кухни, слишком громкий для этой старой комнаты. — Не твоя жизнь. Великолепно. Мы теперь так это называем? Моя бывшая жена крутит с Малфоем, а мой лучший друг молчит, потому что это «не его жизнь». Джинни медленно поставила чашку чуть дальше от себя, будто боялась, что сейчас всё-таки разобьёт её. Гарри не отвёл взгляда. — Я не знал, что именно между ними. И не спрашивал лишнего. — Почему? Гарри посмотрел на него почти с удивлением. — Потому что Гермиона не вещь, о которой мы с тобой должны обмениваться отчётами. У Рона запылали уши. Джинни тихо хмыкнула. — Революционная мысль, понимаю. Рон резко повернул голову к ней. — Ты тоже знала? Джинни посмотрела на него поверх чашки. В её лице не было ни вины, ни желания оправдаться; только усталое раздражение человека, который слишком давно видел, как кто-то ходит вокруг очевидного. — Я знала Гермиону. — Это не ответ. — Это как раз ответ. — Джинни. Она поставила чашку обратно. На этот раз мягче, но всё равно слишком отчётливо. — Я видела, что она меняется. Видела, что у неё есть куски жизни, куда она нас больше не пускает автоматически. Видела, что рядом с Малфоем она становится другой — злее, живее, опаснее. Нет, Рон, она не приносила мне нотариально заверенное признание с подписью. И да, я догадалась, что там что-то есть. Рон смотрел на них обоих, и старая кухня Гриммо вдруг стала слишком тесной. В камине треснуло полено, хотя огонь был низким; звук вышел резким, как короткий смешок. — И вы оба решили молчать. — Представь себе, — сказала Джинни. — Иногда люди замечают чужую личную жизнь и всё равно не несут её брату на блюдце. Рон ударил ладонью по спинке стула. Не сильно, но достаточно, чтобы чашка Джинни едва заметно дрогнула на блюдце. — Да что с вами всеми? В кухне стало тихо. Гарри поднял глаза. Весь его вид — пятно чернил на щеке, закатанные рукава, усталый взгляд — вдруг стал не домашним, а очень взрослым. — Расскажи, что случилось. Рон отвёл взгляд первым. Посмотрел в сторону раковины, где на краю лежала мокрая ложка. Почему-то именно эта ложка раздражала почти так же сильно, как спокойствие Гарри. — Я видел её. — Где? — В лавке. С Паркинсон и Ноттом. Он сделал паузу, и пауза выдала его раньше слов. — Малфой, конечно, тоже там был, — добавил он. — Купил ей книгу, как проклятый герой дешёвого романа. Джинни чуть прищурилась. — «Конечно, тоже там был» — это до или после того, как ты начал говорить? Рон посмотрел на неё резко. — Что? — Малфой был там с начала? Он замолчал. Гарри заметил это по тому, как Рон сжал спинку стула. Джинни — по тому, как он перестал смотреть ей в глаза. — Нет, — сказала она. — Значит, ты начал без него. — Я просто... — Просто что? Рон наконец дёрнул стул на себя, но не сел. Только переставил его на несколько дюймов, словно ему нужно было сдвинуть хоть что-то в комнате, раз разговор не двигался туда, куда он хотел. — Я увидел её, ясно? Увидел, как она стоит там, вся такая... Он запнулся. Слово, пришедшее в голову, было неприемлемым при сестре. При Гарри. При нём самом. Он снова увидел малахитовый шёлк, ремешок на щиколотке, линию горла, и от этого стало только злее. — Вся такая новая. Дорогая. С этими... с ними. Будто всё, что было до этого, вообще не существовало. Джинни не смягчилась. Только подняла бровь. — И ты решил напомнить ей? — Я сказал пару вещей. — Нет, — сказала Джинни. — Не «пару вещей». Не обобщай. Ты уже начал чистить историю. Скажи, что именно. Рон сжал челюсть. — Она тоже сказала достаточно. — Мы дойдём до неё, когда закончим с тобой. — Ты моя сестра или её адвокат? Джинни подалась вперёд. Рыжая прядь окончательно выбилась из причёски, но она не убрала её. — Сегодня я человек с ушами. И пока мне не нравится, что я слышу. Гарри опустил взгляд в свои сцепленные пальцы, но вмешиваться не стал. Рон знал этот его вид. Гарри слушал. Очень внимательно. И это было хуже, чем если бы он спорил. Рон наконец сел. Не полностью — почти на край стула, как человек, готовый вскочить в любую секунду. — Я сказал, что у неё теперь маленький слизеринский двор, — бросил он. Джинни не моргнула. Она только взяла чашку, подержала в ладонях и поставила обратно, так и не сделав глотка. — Дальше. — Что у неё дорогие тряпки. Гарри закрыл глаза. Джинни медленно вдохнула. — Дальше. — Что у меня свадьба, Лаванда беременна, нормальная жизнь, а она всё ещё... Он запнулся. На этот раз не из стыда перед ними — из внезапного понимания, как это звучит вслух. — С котом, бумажками и Малфоем. Джинни откинулась на спинку стула. Дерево скрипнуло. — Ты использовал Лаванду и ребёнка как аргумент против бывшей жены. — Я не... — Использовал. Не украшай. Рон вспыхнул. — Да что ты понимаешь? — Достаточно, чтобы знать: если бы Гарри пошёл к бывшей и начал мериться будущим ребёнком со своей новой жизнью, я бы не спрашивала, как сильно ему больно. Я бы спросила, кем он себя возомнил. Гарри тихо сказал: — Джинни. Она даже не посмотрела на него. — Нет, правда. У него беременная невеста, свадьба, будущий дом, а он стоит в книжной лавке и обсуждает, почему Гермиона недостаточно правильно страдает после него. Джинни взяла чашку, но пальцы на ручке побелели. — Это не боль, Рон. Это эго в парадной мантии. Рон отвернулся к раковине, потому что смотреть на них стало невозможно. Вода в кране капнула один раз — глухо, не вовремя, в полную тишину. — Она сказала, что сделала так, чтобы я ушёл первым. Голос вышел глухим. Гарри поднял взгляд. Джинни не сразу ответила. Резкость в её лице не исчезла, но стала тяжелее; теперь за ней было что-то ещё, неприятно похожее на понимание. — И это тебя задело, — сказала она наконец. Рон резко повернулся. — А тебя бы не задело? — Задело бы. Честность выбила из него часть злости. Ненадолго, но всё же. Он моргнул, будто не ожидал, что сестра вообще оставит ему хоть крошку права на боль. Джинни смотрела на него уже не с тем холодным раздражением. Не с жалостью. Сестринская жалость у неё всегда была плохим инструментом: больше похожа на нож, чем на бинт. — Но если это правда, Рон, то больно не потому, что она жестокая. Больно потому, что ты жил в версии, где тебя не оставили. Он резко вдохнул. — Она не имела права так говорить. Гарри тихо спросил: — А ты что сказал до этого? Рон молчал. Вот тут кухня стала другой. Даже старые стены, казалось, прислушались. Вальбурга за стеной перестала бормотать, и от этой внезапной тишины стало ещё хуже. Джинни наклонилась вперёд. — Рон. — Что? — Что ты сказал про её постель? Он резко поднял голову. На секунду он выглядел не злым, а пойманным. Джинни это увидела, и лицо у неё стало ещё жёстче. — Она тебе уже написала? — Нет. Джинни медленно провела большим пальцем по ручке чашки. Чай в ней почти не дрогнул, но Рон почему-то смотрел именно туда. — Но я знаю тебя. Это было так просто и так страшно, что Рон на секунду потерял слова. Гарри смотрел на него уже без усталости. Внимательно. Почти холодно. — Рон, — сказал он. — Что ты сказал? Рон провёл ладонью по лицу. Кожа под пальцами казалась горячей, неприятно чужой. — Я сказал... Он сглотнул. Джинни не торопила. Гарри тоже. От этого было хуже. — Что она была никакая. Что Малфой поймёт. Джинни закрыла глаза. Гарри очень медленно выдохнул. — Мерлин, — сказал он тихо. Рон тут же поднял голову, хватаясь за раздражение как за край стола. — Она в ответ... — Я не хочу сейчас слушать, что она ответила, — перебила Джинни. Он отшатнулся от её голоса. Он не был громким. Вот в чём была проблема. Джинни поставила чашку на стол. В этот раз так тихо, что Рон услышал только собственное дыхание. — Ты прожил с женщиной пять лет. Ты знал её страхи, её привычку всё анализировать, её вечную попытку быть достаточно правильной для всех сразу. И когда тебе стало больно, ты полез туда, где она была уязвимой рядом с тобой. Она наклонилась ближе, и Рон вдруг вспомнил её маленькой: рыжей, злой, с руками в боки, когда кто-то обижал того, кого она решила защищать. Только теперь она защищала Гермиону от него. — Не с Малфоем. Не с Ноттом. С тобой. Рон смотрел в стол. — Ты можешь злиться, — продолжила она. — Можешь ревновать, можешь ненавидеть Малфоя хоть до конца жизни, если тебе так нравится таскать школьный коридор в кармане. Но обсуждать постель бывшей жены посреди лавки, когда у тебя беременная невеста, — это не боль. Она помолчала. И сказала уже грязнее, проще, без красивой формулы: — Это мерзость. — Хватит, — сказал Рон. — Нет. Он поднял глаза. Джинни встретила его взгляд без малейшего желания уступить. — Ты пришёл сюда, чтобы мы тебя пожалели. Не сегодня. Гарри тихо произнёс: — Что ты сказал про Малфоя? Рон резко усмехнулся. Ему почти стало легче от смены темы: Малфой был удобнее. Малфоя можно было ненавидеть без стыда. — О, теперь и он святой? Гарри не повёлся. Только выпрямился немного сильнее. — Что ты сказал? — Ничего, что не правда. Гарри встал. Не резко. Но Рон замолчал. — Рон. — Я назвал его Пожирателем. Секунду никто не двигался. В камине тихо треснул уголёк. Потом Гарри сказал: — У него была Метка. Рон моргнул, будто ожидал совсем другого ответа. — Ну вот. — И ты это знаешь, — продолжил Гарри. — Так же, как знаешь, что сейчас сказал это не о Метке. — Да какая разница? — Большая. Гарри опустил руку на спинку стула. Пальцы сжались на дереве так, что костяшки побледнели. Он редко говорил о Малфоях так прямо — без симпатии, без оправдания, просто как человек, который слишком хорошо помнил войну, чтобы путать факты с ярлыками. — Потому что ты не протокол суда зачитывал. Ты бросил в Гермиону самое грязное слово, которое нашёл. Рон вспыхнул. — Я бросил в Малфоя. — Нет, — сказала Джинни. Она уже не сидела спокойно. Поднялась, обошла стол и остановилась ближе к нему, не угрожающе, но так, что уйти от её взгляда стало труднее. — Ты бросил в неё. Просто использовал его как камень. Рон открыл рот, но Гарри не дал ему войти в привычную злость. — Малфой принял Метку, потому что его семья уже стояла на коленях перед Волдемортом, — сказал он тише. — Это не делает его невиновным. Но это и не делает его чудовищем, которым удобно прикрывать твою обиду. — Его отец... — Его отец — не он, — перебил Гарри. В кухне стало тихо. Рон замер, как будто именно эта фраза почему-то попала не только в Малфоя, но и в него самого. Гарри сделал вдох. Неровный, усталый, но голос удержал. — Малфой много чего сделал не так. И многое не сделал, когда должен был. Но он не пытал людей ради удовольствия. Не сдавал Гермиону. Не стоял рядом с ней сегодня, чтобы сделать её грязной. Он посмотрел на Рона прямо. — Это сделал ты своими словами. Рон побледнел. Джинни добавила уже тише, но злее: — Ты знаешь разницу между правдой и клеймом. Просто сегодня выбрал клеймо, потому что оно больнее. Рон смотрел на них обоих и вдруг понял, что не получит того, за чем пришёл. Гарри не скажет: «Малфой есть Малфой». Джинни не скажет: «Гермиона перегнула». Никто не нальёт ему чай с видом человека, которого обидели чужие змеи. Старый мир не встал за него. И это было почти так же больно, как Гермиона в лавке. — Вы теперь все на её стороне, — сказал он. Гарри покачал головой. — Мы не на стороне против тебя. Мы на стороне того, что ты не имел права говорить. — Удобно. — Нет, — сказал Гарри. — Совсем нет. Рон поднял на него глаза. Гарри стоял у стола очень прямо. Перо, которое он снял в прихожей, всё ещё лежало рядом с его рукой, маленькое и нелепое среди этого разговора. — Ты мой лучший друг, — сказал Гарри. — Мне совсем не удобно говорить тебе, что ты поступил мерзко. И я тоже проморгал Гермиону. Я тоже слишком часто думал, что она справится, потому что она всегда справлялась. Он запнулся на долю секунды. Взгляд ушёл к двери, будто где-то там могла стоять Гермиона — старая, удобная, бесконечно сильная Гермиона, которой они все пользовались даже тогда, когда любили её. Потом Гарри вернулся к Рону. — Но я хотя бы не пришёл добивать её там, где она доверяла мне когда-то быть бережным. Рон побледнел. Вот это ударило. Не потому, что Гарри повысил голос. Он не повысил. Джинни встала, взяла чайник и налила Рону чай. Не ласково. Просто поставила чашку перед ним, как ставят воду человеку, которому всё равно придётся протрезветь. — Сядь. — Не командуй. — Рональд. Он сел. Не потому, что сдался. Потому что ноги вдруг стали тяжёлыми. Джинни осталась стоять напротив, опершись ладонями о стол. В её чашке чай уже остыл, но она не смотрела на неё. Только на брата. — Ты не злишься, что она с Малфоем. Рон резко поднял голову. — Да неужели? — Не только, — поправила она. — Ты злишься, что она без тебя не выглядит сломанной. Рон сжал чашку так, что чай дрогнул. — Она выглядит так, будто ей всё равно. Гарри сел обратно. Медленно. Усталость вернулась к нему в плечи, но голос стал мягче. — Нет. Она выглядит так, будто ей пришлось научиться жить дальше. Рон посмотрел на него. — Ты её видел? Гарри кивнул. — Видел. — Такой? Слово сорвалось само. Гарри не ответил сразу. Джинни ответила за него: — Живой? Рон ненавидел её в эту секунду. И любил, наверное, тоже, потому что только сестра могла ударить так точно, не отворачиваясь. Он провёл рукой по волосам. Пальцы застряли в мокрых прядях, дёрнули больно. — Ты не понимаешь. Я шёл сюда и думал... Он резко замолчал. Джинни не дала ему спрятаться в паузе. — Что? — Ничего. — Рон. Он ударил ладонью по столу, но слабее, чем хотел. Чай в чашке плеснулся к краю и оставил тёмный след на фарфоре. — Я увидел её сегодня, ясно? По-настоящему увидел. Как она стоит. Как смотрит. Как выглядит. Как будто... Он проглотил слово, но оно всё равно вылезло, кривое, стыдное, человеческое. — Как будто она горячая, счастливая, злая, чёрт знает какая. И я понял, что хотел бы... Голос оборвался. На кухне было очень тихо. Гарри посмотрел в сторону, давая ему возможность не быть рассмотренным полностью. Джинни не дала. — Хотел бы, чтобы она была такой рядом с тобой, — сказала она. Рон закрыл глаза. — Заткнись. — Нет. — Джинни. — Нет, Рон. Она обошла стол обратно и села напротив него. Теперь они были почти на одном уровне: не обвинитель и обвиняемый, а брат и сестра, между которыми лежала правда, слишком уродливая, чтобы её можно было прикрыть семейностью. — Потому что это и есть правда, да? Ты увидел женщину, которая стала вкусной, дорогой, уверенной, отдельной, и тебя ударило не только ревностью. Тебя ударило тем, что ты захотел такую Гермиону. Только рядом с собой. Ему стало стыдно так резко, что он почти не вдохнул. — Я не... — Хотел, — сказала она. — И это не делает тебя чудовищем. Но дальше начинается выбор: либо ты признаёшь, что это твой стыд, либо несёшь его домой к Лаванде, заворачиваешь в злость и однажды бросаешь уже в неё. Гарри тихо добавил: — Ты хотел бы, чтобы Гермиона стала такой и всё равно осталась в твоём мире. Рон посмотрел на него. Гарри выдержал взгляд. — А она стала такой, когда перестала в нём помещаться. Эта фраза легла между ними тяжело. Без злости. Поэтому от неё было хуже. Рон обхватил чашку обеими руками и долго смотрел в чай. На поверхности плавал маленький листок, тёмный и мокрый. Он вращался медленно, бессмысленно, будто единственная вещь в комнате, которой было всё равно. — Я не знал, — сказал он наконец. Джинни не смягчилась. — Не знал что? — Что она так... Он не договорил. Пальцы сильнее сжались вокруг чашки. — Что я так... — Не видел? — спросил Гарри. Рон закрыл глаза. — Да. Джинни села напротив окончательно. Стул скрипнул, и этот простой звук почему-то сделал кухню менее похожей на суд. — Это больно, — сказала она. — Я понимаю. Но боль не делает тебя правым. Он горько усмехнулся. — Вы оба сегодня великолепны. — Мы стараемся, — сказала Джинни. — Давно пора было. Гарри посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то общее: вина, усталость, признание того, о чём они, возможно, давно говорили без Рона. Джинни заметила. Она всегда замечала больше, чем ей прощали. — Мы тоже проморгали, — сказала она уже тише. — Гермиона менялась не вчера. Не в этой лавке. Не из-за Малфоя. Она давно перестала быть той Гермионой, которую нам было удобно понимать. Рон поднял глаза. Гарри кивнул медленно. — Мы любили её как человека, который всегда знает, что делать, — сказал он. — И слишком часто забывали, что ей самой может быть некуда пойти, когда она не знает. Джинни сжала чашку. — Нам было проще думать, что она сильная и справится. А когда она начала строить что-то своё, не вокруг нас, не вокруг войны, не вокруг старой троицы, это оказалось неудобно. Мы не плохие друзья от этого, но и не невиновные. Рон смотрел на них, и внутри что-то болезненно сдвигалось. Не прощало его. Не оправдывало. Просто делало картину шире, а от широкой картины всегда было хуже, потому что в ней труднее найти одного виноватого. — Но, — Джинни снова посмотрела на него жёстко, — наша вина не даёт тебе права приходить и топтать её новую жизнь. Рон выдохнул. — Я не знаю, что мне теперь делать. Гарри подвинул к нему чашку ближе. Чай уже не был горячим, но от чашки всё ещё поднималось слабое тепло. — Для начала не беги к ней сегодня. — Я и не собирался. Джинни посмотрела так, что стало ясно: она не верит. — И не пиши. — Джинни. — Нет. Ты сейчас не в состоянии извиняться. Ты в состоянии продолжить защищаться. Это разные вещи. Гарри сел обратно глубже, будто только теперь позволил себе устать. — Поговори с Лавандой. Рон резко поднял глаза. — Что? — Не обо всём, — сказал Гарри. — Не приноси ей подробности. Но поговори с ней честно о том, что тебя трясёт. Она имеет право знать, что ты не просто устал перед свадьбой. Рон побледнел. — Я не могу. — Тогда учись, — сказала Джинни. Она сказала это уже не как сестра, которая хочет добить. Как сестра, которая впервые за разговор устала ненавидеть его ошибку сильнее, чем любит его самого. — Ты собираешься быть мужем и отцом. Повзрослеть придётся не для Гермионы. Ей уже не нужно, чтобы ты догнал. Для Лаванды. Для ребёнка. Для себя. Она наклонилась ближе. — Потому что если ты принесёшь в новый дом ту же обиду, которую сегодня бросил в Гермиону, ты разрушишь и его тоже. Рон ничего не сказал. Впервые за весь день у него не было фразы, которая сделала бы его меньше виноватым. И, возможно, именно с этого всё должно было начаться.

* * *

Пэнси молчала почти всю дорогу. Это было так неестественно, что Тео несколько раз ловил себя на желании проверить, не наложил ли кто-то на неё заклинание тишины. Потом понимал, что, если бы наложил, человек уже был бы мёртв, и продолжал идти рядом. Она сама выбрала место. Не его лабораторию, как он ожидал, и не дом Гермионы, где стены ещё хранили утреннее вино, чужой смех и слишком много свидетелей. Пэнси остановилась перед закрытой дверью его верхнего кабинета — того, что находился над лабораторией и куда он обычно поднимался, когда не хотел смотреть на котлы, записи и чужие ожидания. — Здесь, — сказала она. Тео достал ключ. Не сразу попал в замок. Пэнси заметила. Конечно, заметила. Её взгляд скользнул по его пальцам — длинным, обычно точным до раздражения, а теперь вдруг задержавшимся на холодном металле на долю секунды дольше, чем нужно. Ничтожная ошибка. Почти невидимая. Но Пэнси всю жизнь выживала на ничтожных ошибках других людей. — Нервничаешь, Нотт? Он всё-таки повернул ключ. Щелчок замка прозвучал в коридоре слишком громко. — Это вопрос или надежда? — Проверка качества. — Тогда вынужден сообщить: образец нестабилен. Пэнси усмехнулась. Уже не так уверенно, как хотела. — Ты уверен, что хочешь пустить меня в кабинет в таком состоянии? Тео открыл дверь, но не вошёл первым. — Я уверен, что если не пущу, ты сочтёшь это оскорблением. — Верно. — Если пущу — тоже. Она задержалась на пороге, и свет из коридора лёг ей на лицо неровно: одна половина — резче, другая — мягче. Тео знал обе. И, кажется, именно поэтому Пэнси сегодня злилась на него особенно сильно. — Возможно, — сказала она. — Значит, риски равны. Пэнси посмотрела на него с тем выражением, с каким раньше могла уничтожить половину гостиной Слизерина. — Нотт, если ты задашь ещё один благородный вопрос, я передумаю из принципа. — Это не благородный вопрос. Это вопрос о доступе к помещению. Она не двинулась. Тео тоже. В этой паузе было слишком много вчерашнего: её пьяная рука на его рукаве, его голос у кровати, кресло, в котором он проснулся с шеей, достойной отдельного проклятия. Пэнси первой отвела взгляд. — Открой дверь шире. Он подчинился. В кабинете было тепло и полутёмно. На столе лежали закрытые тетради, возле окна стояли два кресла, у стены — шкаф с книгами, которые Тео держал отдельно от лабораторных записей. Никаких колб, никаких флаконов, никаких спасительных рабочих поверхностей, за которые можно спрятаться. Пэнси вошла первой. Сняла одну перчатку. Вторая не поддалась сразу. Тонкая кожа зацепилась за кольцо на пальце, и Пэнси дёрнула сильнее, чем нужно. Почти грубо. Тео посмотрел не на её лицо — на руку. И это почему-то оказалось хуже. Пэнси бросила перчатку на стол. Не положила — именно бросила. Кожа тихо скользнула по дереву и остановилась у серебряного ножа для писем. — Не наливай мне. Тео закрыл дверь. — Я не собирался. Пэнси повернулась к нему сразу, слишком резко, будто ждала другого движения: бокала, паузы, возможности спрятаться за ритуалом. — Потому что я уже призналась один раз пьяной? — Потому что если ты собираешься признаться второй раз, мне нужна хорошая память. Она резко усмехнулась. — Ненавижу, когда ты говоришь удачно. Тео остался у двери. Рука ещё лежала на ручке, хотя замок уже был закрыт. — Я стараюсь не злоупотреблять. Пэнси прошлась по кабинету, не глядя на него прямо. Коснулась пальцами спинки кресла, корешка книги, серебряного ножа для писем на столе. Потом расстегнула верхнюю пуговицу пальто, будто ей вдруг стало тесно в ткани, в комнате, в собственном теле. Тео не двигался. И это раздражало сильнее, чем если бы он подошёл. Потому что он не был спокоен. Нет. Пэнси видела слишком хорошо. Пальцы его правой руки лежали на дверной ручке чуть крепче, чем требовалось. Взгляд задержался на её горле, где ворот пальто разошёлся на несколько сантиметров, и вернулся к лицу слишком быстро. Дыхание у него было ровным, но только потому, что он следил за ним так же тщательно, как следил за температурой сложного состава. Вот это и было невыносимо. Тео не отсутствовал в этом. Он держался. Где-то далеко, в другой части города, Рон, вероятно, сидел перед людьми, которые любили его достаточно, чтобы не оправдать. Пэнси же стояла перед человеком, который не взял её вчера именно потому, что слишком хорошо понял. И это бесило её сильнее, чем могло бы любое бесстыдство. — Я помню, что сказала вчера, — произнесла Пэнси. Голос вышел ровным. Почти. Тео не ответил сразу. Его взгляд на мгновение упал к перчатке на столе, потом снова к ней. — Я тоже. — Отвратительно. Он чуть склонил голову, и в этом маленьком движении было всё его воспитание, вся его язвительность и вся осторожность, которую Пэнси хотела выбить из него голыми руками. — Не для меня. Она повернулась к нему. В её лице было всё, что она обычно прятала лучше, чем драгоценности: злость, страх, остатки похмелья, гордость, желание и то самое раздражение, которое появлялось у Пэнси всякий раз, когда мир отказывался играть по правилам, где она заранее выигрывала. — Я сказала это не из-за вина. — Я знаю. Пэнси резко подняла глаза. Вот за это она и ненавидела его больше всего: не за ум, не за выдержку, не за проклятую способность попадать в самую больную точку без единого лишнего слова. За то, что он слишком быстро понимал, где она врёт. — Не надо знать так быстро. Тео не улыбнулся, но в пальцах на дверной ручке что-то изменилось. Костяшки перестали быть расслабленными. — Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Тогда я могу сделать вид, что мне потребовалась вся ночь, чтобы догадаться. — Ты невозможен. Она сказала это резко, почти привычно, но не двинулась к двери. Тео посмотрел на её руку. — Это уже звучит как прогресс. — Это звучит как повод тебя ударить. — Лучше, чем повод уйти. Пэнси открыла рот. И закрыла. Вот это он заметил. Вот это было опаснее любого признания. Пэнси отвернулась к окну. За стеклом темнел Лондон, мокрый и расплывчатый, но она почти не видела улицы. Только собственное отражение: бледное лицо, короткие волосы, тёмная блузка под расстёгнутым пальто, рот, который больше не умел выглядеть равнодушным. Она ненавидела это. Когда чувство переставало быть мыслью и становилось кожей, горлом, пальцами, которые не знали, куда себя деть. — Я не собиралась говорить это ещё лет пять, — сказала она наконец. — Может, десять. Может, никогда. Я вообще отлично умею хоронить неудобные вещи. Слова вышли быстрее к концу, и Пэнси тут же разозлилась на это ускорение, на себя, на окно, на Тео, который всё ещё не спасал её ни от чего. — Почему пять? Она обернулась так резко, что короткие волосы скользнули по щеке. — Ты сейчас правда придираешься к срокам моего эмоционального самообмана? — Я зельевар. Мне важны дозировки. Пэнси хотела усмехнуться. Получилось вдохнуть. Тео это тоже заметил. И сделал шаг. Один. Пэнси сразу подняла ладонь. — Не подходи, если собираешься снова быть приличным. Он остановился. Послушно. Слишком послушно для человека, который смотрел на неё так, будто приличие уже трещало у него между зубами. — А если не собираюсь? — спросил он. Пэнси сглотнула. Тихо. Почти незаметно. Но он услышал. Конечно, услышал. Она опустила взгляд к его губам всего на мгновение и тут же вернула обратно, будто могла отменить движение, если сделает это достаточно быстро. Не могла. — Тогда, — сказала она, и голос стал ниже, злее, честнее, — подойди. Тео не двинулся сразу. И это было хорошо. И плохо. И почти невыносимо. Он медленно убрал руку с дверной ручки, будто отпускал последнюю приличную возможность выйти из комнаты человеком разумным. Сделал второй шаг. Потом третий. Не резко, не охотничье, не с победой. В этой медленности было гораздо больше опасности, потому что она оставляла Пэнси время передумать. Она не передумала. Только опустила ладонь. — Я сказала вчера, что ты мне нравишься, — произнесла она. Тео остановился в нескольких шагах от неё. Уже близко, но ещё недостаточно. Пэнси почти физически почувствовала это расстояние: два шага, может быть три, слишком много для комнаты, где каждый предмет делал вид, что не слушает. — Сказала. — И ты не сделал ничего. — Ты была пьяна. — Я была честна. — Одно не отменяет другого. Она смотрела на него снизу вверх, хотя каблуки почти выравнивали их рост. Слишком близко. Уже слишком близко, чтобы голос оставался прежним. — Если ты сейчас снова будешь благородным, я тебя возненавижу. Тео посмотрел на неё долго. Потом медленно подошёл к столу и сел на край, не отводя взгляда. Он не притянул её. Не взял за руку. Просто оказался ниже, ближе, доступнее — и тем самым сделал выбор ещё более её. Пэнси поняла это. И возненавидела его ещё сильнее. — Паркинсон, — сказал он тихо. — Мы слизеринцы. Благородство — моветон. Её усмешка вышла нервной. Почти живой. — Тогда что это было вчера? Тео опустил взгляд к её рукам. Они были свободны от перчаток, и это почему-то казалось неприличнее расстёгнутого пальто. — Расчёт. — Нотт. В его имени прозвучало предупреждение. И просьба. Она сама услышала это и тут же пожалела. Тео поднял глаза. — Я хотел, чтобы ты повторила трезвой. Тишина после этих слов стала совершенно другой. Пэнси стояла перед ним, и на секунду Тео показалось, что она всё-таки отступит. Скажет что-нибудь убийственное, возьмёт перчатки, выйдет из кабинета и потом месяц будет делать вид, что разговор не состоялся. Он бы позволил. Ненавидел бы это, но позволил. Пэнси сделала шаг к нему. Потом ещё один. Её каблуки почти не звучали на ковре. В этом было что-то невыносимое: женщина, которая всю жизнь умела входить в комнаты так, чтобы все обернулись, сейчас двигалась тихо, как будто сама боялась спугнуть собственное решение. — Я повторила, — сказала она. Тео не улыбнулся. Не победил. Только посмотрел на неё снизу вверх, и вся привычная ирония вдруг стала тоньше, почти прозрачной. — Я слышал. — И? Он не ответил сразу. Смотрел на неё так, будто одно слово сейчас могло решить больше, чем они оба готовы были признать. Пэнси почувствовала этот взгляд на горле, на губах, на пальцах, сжавшихся у края пальто. — Сейчас ещё можно сказать, что это была проверка теории. Пэнси остановилась совсем близко. Достаточно близко, чтобы он почувствовал её запах: холодные цветы, сухой дорогой дым, пудра, кожа перчаток, злость, которую не придумали разливать по флаконам только потому, что мир всё ещё недостаточно предприимчив. Она положила ладонь ему на плечо. Легко. Почти официально. Но пальцы выдали её раньше, чем лицо: сжались на ткани, будто она проверяла, выдержит ли он её вес, её злость, её внезапную честность. — А ты всё ещё можешь сделать вид, что не ждал. Вот тогда он двинулся. Не резко, не грубо, но окончательно. Его пальцы легли ей на талию. Не притянули сразу. Сначала только легли — горячие, точные, слишком уверенные для человека, который всё ещё делал вид, что даёт ей время. Пэнси почувствовала их сквозь ткань и выдохнула носом, коротко, зло, потому что тело опять предало её раньше, чем она успела придумать реплику. — Всё ещё можно уйти, — сказал Тео. Она посмотрела на него с яростью. — Скажешь это ещё раз — уйдёшь ты. — Угроза засчитана. — Нотт. — Да? Пэнси наклонилась ближе, так что их рты почти соприкоснулись. Она видела, как его взгляд опустился на её губы, как вернулся к глазам с опозданием на долю секунды, и это маленькое опоздание ударило сильнее любого признания. — Если ты сейчас испортишь это очередной умной фразой... — Я стараюсь молчать. — Плохо стараешься. Его пальцы сжались на её талии. Наконец. Пэнси почувствовала это как удар под рёбра. Тео потянул её к себе, и она сама шагнула между его коленей. Не случайно. Не потому, что потеряла равновесие. Сама. Юбка натянулась на бедре, пальто распахнулось, её колено коснулось края стола, и на секунду оба замерли от того, насколько просто тело сделало то, что они годами превращали в сарказм. Она оказалась у него на коленях — слишком близко, слишком правильно, слишком поздно, чтобы кто-то из них мог назвать это ошибкой и сохранить лицо. Тео поднял руку к её лицу, большим пальцем коснулся уголка её рта. Пэнси дрогнула едва заметно, и он почувствовал это движение там, где держал её за талию. — Ты слишком долго была далеко, — сказал он тихо. И поцеловал её. Пэнси ответила сразу. Слишком сразу для женщины, которая собиралась ещё спорить, ещё держать дистанцию, ещё делать вид, что всё это — ошибка, эксперимент, временное помешательство после вина и чужого скандала. Её руки легли ему на плечи, пальцы сжали ткань рубашки, и Тео понял, что все его расчёты на спокойный, точный, контролируемый поцелуй умерли с неприличной скоростью. Она целовалась так, как говорила правду: зло, красиво и с такой яростью к собственной уязвимости, что хотелось не успокоить её, а выдержать. Тео не торопился. Первые несколько секунд. Потом Пэнси прикусила его нижнюю губу, и вся его выдержка, тщательно выращенная годами, неприятными родственниками и хорошим образованием, дала трещину. Он притянул её ближе, уже сильнее. Пэнси тихо выдохнула ему в рот, и этот звук оказался хуже любого признания. Его рука скользнула выше по её спине, остановилась у лопаток, другая осталась на талии, удерживая её не как добычу, а как решение, которое она сама принесла ему в руки. Её пальцы зарылись в его волосы. Почти зло. Она потянула чуть сильнее, чем требовалось, и Тео ответил коротким низким звуком, который Пэнси почувствовала губами. От этого у неё под кожей стало горячо и страшно — не потому, что она не знала желания, а потому, что это желание наконец было не игрой, не доказательством власти, не способом проверить, кто сдастся первым. Он хотел её. И ждал. Эта мысль ударила сильнее поцелуя. Пэнси отстранилась первой, но не далеко. Только настолько, чтобы вдохнуть. Лоб почти коснулся его лба, их дыхание смешивалось, его пальцы всё ещё держали её за талию, а её ладони всё ещё были у него в волосах. — Ненавижу, что это было хорошо, — сказала она. Голос был ниже обычного. Хуже контролировался. Тео тоже дышал неровно, что было почти оскорбительно для его репутации. — Я могу попытаться хуже. — Не смей. Он почти улыбнулся. Она коснулась пальцами его губ, будто проверяла, действительно ли это случилось, и вдруг вся её язвительность на секунду отступила так далеко, что Тео увидел под ней не девочку из Слизерина, не женщину с безупречным вкусом, не Пэнси Паркинсон, способную уничтожить человека одним изгибом брови. А человека, который слишком долго стоял близко и не позволял себе приблизиться. — Я не знаю, что делать дальше, — сказала она. Очень тихо. Тео не пошутил. Хотя мог. Хотя, возможно, должен был, если бы хотел дать им обоим спасительную дверь назад. Вместо этого он убрал прядь волос от её лица. Движение было таким простым, что Пэнси едва не отпрянула: от нежности, не от страха. — Тогда не делай ничего сразу. Она посмотрела на него с подозрением. — Это опять звучит благородно. — Это стратегия. Пэнси прищурилась. — Лучше. Тео провёл большим пальцем по складке её пальто у талии. Едва заметно. Так, что это можно было назвать случайностью, если очень захотеть соврать. — И, возможно, желание не испортить первое хорошее решение, которое ты приняла без свидетелей. Она ударила его по плечу. Несильно. Почти нежно, если бы Пэнси была способна признать существование такого слова. — Самодовольный гад. — Да. Она осталась у него на коленях. Не потому, что не могла встать. Потому что впервые за долгое время не захотела сразу отойти. За окном темнел Лондон. По стеклу ползли тонкие следы дождя, в кабинете пахло бумагой, пылью, её духами и чем-то тёплым от его кожи под воротником рубашки. Тео держал ладонь у неё на талии спокойно, но не безразлично; пальцы иногда едва заметно сжимались, будто он проверял, не исчезла ли она. Пэнси опустила лоб к его виску. — Если ты кому-нибудь скажешь, что я была трогательной... — Я скажу, что ты угрожала мне физической расправой. — Ближе к правде. Тео повернул голову и коснулся губами её щеки. Коротко. Спокойнее, чем первый поцелуй. Опаснее. — Пэнси. — Что? Он помолчал. Так долго, что она уже успела напрячься. — Я ждал. Её пальцы сжались на его плече. Не сильно. Но достаточно, чтобы выдать. Она закрыла глаза. В этот раз не сбежала. — Я знаю, — сказала она. — Именно это и бесит.