Опера для мертвых имен

Мэйсвелл снимала с Эшборна перчатки так, будто закрывала ему глаза после долгого дня. Белая кожа мягко шуршала у запястья, цеплялась за сухие пальцы, сходила медленно, почти ласково. Левую перчатку она положила на край письменного стола, рядом с маленькой книгой в тёмном переплёте. Правую — поверх первой, пальцами ровно к серебряному ножу для бумаги. За закрытой дверью нижнего коридора кто-то плакал. В кабинете пахло воском, тёмным деревом, влажными цветами у окна и горькой настойкой, которой обрабатывали нижние комнаты. Эшборн сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал за её руками. На лице держалась усталость после приёма: дорогая, ровная, без единой лишней трещины. Книга лежала открытой. "Новая. Подготовлена. Считает приглашение личным. Сопротивление снижено. Имя к исключению после сопровождения." Чернила высохли. Почерк остался красивым. Мэйсвелл взялась за его левую запонку. Серебро щёлкнуло тихо, почти интимно. — Вторая сопротивлялась дольше. Эшборн чуть наклонил голову. Лампа высветила его скулу, линию рта, пальцы на подлокотнике. — Состав? — Сработал. Она положила запонку рядом с перчатками и провела большим пальцем по бледной полосе на его запястье. — Её привели слишком рано. Она успела испугаться до бокала. — Кто? — Селвин. Вторая запонка легла рядом с первой. Мэйсвелл выровняла их ногтем. Эшборн закрыл глаза. У виска дрогнула жилка. — Убрать его. Мэйсвелл вытащила из рукава тонкую серебряную палочку, коснулась страницы и провела по имени Селвина короткую чёрную черту. Бумага впитала чернила глубже, будто проглотила имя. — Готово. Она подняла его руку и поцеловала костяшки пальцев. Там, где час назад эти пальцы держали бокал. Там, где они подписали распоряжение о новой комнате. Эшборн коснулся её лица двумя пальцами. Провёл по скуле, к уголку рта, задержался на нижней губе. Плечи Мэйсвелл опустились. Строгая линия подбородка стала мягче. Она прикрыла глаза, когда его палец коснулся её губ, и вдохнула так, словно именно этот жест позволял ей вернуться в тело после длинного вечера. За стеной снова всхлипнули. Она смотрела только на него. Эшборн притянул её ближе. Мэйсвелл встала между его коленей, сняла с него пиджак, сложила на спинку кресла и разгладила лацкан двумя пальцами. Потом коснулась узла галстука. Его рука легла ей на бедро через ткань платья. — Ты устала. Голос был мягким. Почти домашним. Мэйсвелл потянула галстук вниз. Шёлк скользнул по воротнику. — День был длинным. — Гислейн. От имени у неё дрогнули пальцы. Эшборн смотрел снизу вверх и замечал всё: сбитую шпильку у её виска, след чернил на подушечке пальца, перенапряжение у шеи после долгих улыбок. Она положила галстук на стол рядом с запонками. За дверью послышался слабый звук, словно кто-то пытался вдохнуть через боль. Мэйсвелл потянулась к первой пуговице на рубашке Эшборна. Он в это же мгновение взялся за крючок у ворота её платья. Пуговица. Крючок. Пуговица. Крючок. Ткань расходилась медленно, без спешки. Он освободил край её платья, где нитка зацепилась за металлический зубец, и Мэйсвелл улыбнулась уголком рта. — Ткань новая. Эшборн смотрел на её плечо, уже показавшееся из-под платья. — Я помню. Она выдохнула, положила ладонь ему на затылок, когда его губы коснулись места под ухом. — Вторая запомнила имя сопровождающего? — спросил он ей в кожу. Её пальцы сжались у него в волосах. — До третьего глотка. Он замер у ключицы. — Долго. — Она была умнее первой. Эшборн поцеловал ложбинку у основания её горла. — Умные ломаются красивее. Мэйсвелл не открыла глаз. Платье съехало с одного плеча, потом со второго. Она стояла перед ним в тонкой сорочке цвета старого шампанского, с гладкими волосами, собранными на затылке, и выбившейся шпилькой у виска. Эшборн заметил шпильку. Вытащил. Положил на стол. Металл тихо стукнул о дерево. Мэйсвелл опустилась перед ним на колени, чтобы снять туфли. Поставила первую носком к стене, потом вторую. Ладони поднялись по ткани его брюк: щиколотки, колени, бёдра. Она остановилась, когда его рука легла ей на затылок. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. За дверью кто-то попытался позвать. Слово захлебнулось и распалось. Эшборн провёл большим пальцем по её губам. — С матерью первой ты говорила слишком мягко. Мэйсвелл опустила подбородок на долю дюйма. — Она была полезна. — Она стала шумной. — Я убрала шум. — Поздно. Она сжала его колено. Ногти не оставили следа на ткани. — Исправлю. Его пальцы в её волосах смягчились. — Знаю. Он поднял её с колен и посадил к себе на бедро. Платье соскользнуло на пол тёмной лужей. Мэйсвелл расстегнула его рубашку до конца. Под её пальцами открывалась кожа: тёплая, гладкая, без следов ночного труда. Эшборн мог провести вечер возле ужаса и вернуться к ней чистым. Он снял с неё сорочку и сложил на край стола, рядом с перчатками, запонками, галстуком и шпилькой. Мэйсвелл легла на гладкое дерево. Прохлада стола прошла по спине; тепло его рук тут же перекрыло её. Эшборн отодвинул книгу на безопасное расстояние и поцеловал её ладонь, запястье, сгиб локтя. — Ты сегодня был великолепен. Он поднял взгляд. — Я был точен. — Это и есть великолепие. Он коснулся губами внутренней стороны её бедра. Мэйсвелл закрыла глаза. За стеной снова всхлипнули. Она провела рукой по волосам Эшборна, не меняя выражения лица. Он знал её тело так же хорошо, как знал список приглашённых. Где задержать ладонь. Где прибавить давление. Где остановиться на вдохе. Где поцеловать, чтобы её плечи оторвались от стола. Мэйсвелл выгнулась под ним, прикусила губу и всё равно не издала громкого звука. Эшборн поднялся к ней, вошёл между её бёдер, прижался лбом к её виску. Она обняла его за плечи. Рубашка осталась на нём раскрытой, пальцы Мэйсвелл легли на голую кожу под тканью. Он двигался медленно, глубоко, с той же сосредоточенностью, с которой ставил подписи. Мэйсвелл прошептала его имя. У его имени в её голосе была плоть. У чужих имён в книге оставалась строка. Он переплёл их пальцы рядом с её головой. Она сжала его руку, когда удовольствие подошло ближе, и он сразу замедлился. Мэйсвелл открыла глаза. На потолке дрожал свет лампы. За стеной стало тише, потом снова послышался хриплый вдох. Эшборн поцеловал её в уголок рта. — Слушай меня. Она слушала. Его дыхание. Скрип дерева под спиной. Далёкую боль за дверью. Мэйсвелл кончила почти беззвучно, с рукой на его плече и лицом, повернутым к его шее. Эшборн последовал за ней спустя несколько движений, глухо выдохнув ей в волосы. Он удержал себя на локте, поправил сбившуюся прядь у её лица, коснулся пальцами покрасневшего следа у бедра. — Болит? Она покачала головой. — Нет. Он всё равно провёл по этому месту губами. На полу блеснула ещё одна шпилька, выпавшая из волос. Эшборн заметил её первым. — Потом подниму. Мэйсвелл тихо рассмеялась. — Какая забота. — У нас всё должно быть на месте. Он помог ей сесть, подал сорочку, потом платье. Она стояла спиной к нему, пока он застёгивал крючки один за другим. Когда ткань легла ровно, он поднял шпильку с пола и вернул её в волосы. Последней она надела перчатки. Белая кожа закрыла пальцы. Мэйсвелл взяла палочку, коснулась страницы и добавила новую строчку под записью о девушке. "Селвин исключён. Сопровождение пересмотреть. Кордиал проверить лично." Эшборн стоял у неё за спиной и смотрел, как высыхают чернила. — Умница. Мэйсвелл опустила глаза. За дверью стало тише. Гораздо тише. Она закрыла книгу.

* * *

Гермиона поставила книгу на низкий стол и несколько секунд смотрела на тёмную кожу переплёта. Серебряное тиснение ловило свет лампы. От страниц пахло сухой бумагой, пылью закрытых хранилищ и руками людей, которые когда-то понимали цену знания. Драко отдал ей эту книгу вечером так, будто просто положил на ладонь то, что она хотела, и убрал себя из момента. Гермиона сняла пальто, повесила на спинку кресла. Ткань легла неровно; она поправила её машинально, пальцами, которые всё ещё помнили тепло его руки у её виска. Туфли остались у порога. Босые стопы коснулись тёмного пола, и прохлада дерева отрезвила лучше воды. В гостиной было тихо. Город за высокими окнами лежал в холодных огнях. Тяжёлые графитовые шторы были раздвинуты, но стекло уже отражало книжные шкафы, низкий стол, мраморную консоль у стены, бронзовую чашу для летучего пороха, сухие ветви в высокой вазе и большое старинное зеркало между двумя тёмными стеллажами. Гермиона прошла по комнате без света. Её отражение двигалось в окне рядом с огнями города: тёмная фигура, распущенные волосы, голые ступни на полу. Живоглот сидел на диване и смотрел на неё с видом существа, которое уже всё поняло и теперь просто ждало признательных показаний. Гермиона налила воды из графина, выпила половину стакана и поставила его рядом с книгой. — Не начинай. Кот медленно моргнул, потом отвернулся к камину. Гермиона прошла в спальню, расстегнула рубашку, сняла брюки и остановилась перед дверью гардеробной. После вмешательства Пэнси гардероб перестал прятать её в правильность. На полках лежали глубокие цвета, шёлк, тонкая шерсть, кружево, вещи, которые не просили тело стать меньше. У дальней стены стоял туалетный столик с расчёсками, заколками, флаконами духов и маленькими банками кремов. Всё это оставалось там, за дверью гардеробной, в личной комнате, куда гостиная не заглядывала. Гермиона провела пальцами по тёмной ткани. Пэнси сказала бы что-нибудь ехидное. Наверняка про то, что женщина не обязана одеваться скромнее только потому, что мужчина когда-то не справился со зрением. Она вытащила шёлковую комбинацию. Глубокий графит, почти чёрный. Тонкие бретели. Небольшая полоска кружева у груди. Ткань легла на ладонь прохладной водой. Гермиона надела её медленно. Посмотрела в зеркало гардеробной. Кудри тяжёлыми прядями падали на ключицы. Пепельная прядь светлела у лица, как след чужого пепла на тёмном бархате. Малахитовые глаза после долгого дня казались глубже, старше, злее. Рот Рона всплыл в памяти. Его слово. "Никакая." Гермиона потянулась к расчёске, но пальцы остановились над ней. Волосы остались распущенными. Живыми. Слишком большими для аккуратной рамки. Она вернулась в гостиную. На часах было 23:54. Книга ждала на низком столе. Гермиона взяла её и села в глубокое кресло у камина, подтянув одну ногу под себя. Шёлк скользнул по бедру. Огонь дал коже мягкое тепло. На стекле окна лежала ночь, а большое зеркало между шкафами отражало почти всю комнату: камин, кресло, тёмные полки, край ковра, её босую стопу, тонкую бретель на плече, книгу в руках. Она открыла первую страницу. Прочитала две строки. Слова распались. Она вернулась к началу. Опять мимо. Перевернула страницу просто ради движения. Живоглот подошёл к креслу и посмотрел на книгу. Гермиона не подняла глаз. — Я читаю. Кот сел у камина с выражением старшего обвинителя. Гермиона опустила взгляд и только тогда заметила, что книга в руках перевёрнута. Несколько секунд она смотрела на страницу. Потом медленно развернула книгу правильно и провела пальцем вдоль строки, словно всё шло по плану. 23:59. Слово "завтра" вернулось к ней с голосом Драко. Он сказал его у её двери вечером, когда хотел остаться так явно, что пальцы на её талии выдали его раньше лица. Ушёл и оставил ей ночь без возможности спрятаться за случайность. Гермиона закрыла книгу на пальце и взяла маленькое зачарованное зеркало со столика. Стекло сначала отразило её лицо: кудри, пепельную прядь, тёмные глаза, тонкую бретель, которая соскользнула ниже, пока она поднимала зеркало. Она заметила бретель. Оставила. Палочка коснулась края рамы. Стекло потемнело и пошло рябью. В отражении появился камин Драко. Потом плечо в тёмной рубашке. Рука на подлокотнике. Лицо. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то сухое, но взгляд упал ниже: на бретель, на открытую книгу, на босую ногу, поджатую в кресле. Слово умерло у него на языке. Пальцы на подлокотнике сжались. Костяшки побелели на одно мгновение. Гермиона положила палец между страниц, будто всё ещё читала. — Малфой. Завтра наступило. Он моргнул. Один раз. Медленно. — Ты отвратительно точна, — сказал он наконец. Голос вышел ниже обычного. Гермиона закрыла книгу и провела ладонью по обложке. Тёмная кожа согрелась под пальцами. — Ты сам выбрал слово. Драко больше не смотрел на книгу. Его взгляд держался на её лице, но она видела, как тяжело ему даётся это удержание, как он запрещает себе снова опуститься глазами ниже. — Ты понимаешь, что делаешь? В голосе появилась опасность. Тонкая. Почти красивая. Такая, от которой в комнате становится слышно собственное дыхание. Гермиона подняла зеркало чуть выше, позволяя ему видеть её полностью: распущенные волосы, открытое плечо, шёлк на груди, колено, выступающее из тёмной ткани. — Да. Он провёл языком по нижней губе. Быстро, почти незаметно. Она заметила. — Я хочу тебя. Драко застыл. Воздух в его груди закончился, а новый он взять не смог. Гермиона повторила медленнее, чувствуя собственный пульс в горле: — Я хочу тебя, Драко. Живого. Жадного. Сорванного. Я хочу, чтобы ты перестал держаться так, будто я прошу у тебя милость. Я хочу тебя таким, каким ты смотришь на меня сейчас. В его лице что-то изменилось. Плечи под рубашкой напряглись, рот стал жёстче, взгляд опустился к её бретели и вернулся к глазам уже другим: темнее, глубже, с той самой жадностью, которую он прятал весь вечер за воспитанием. — Отойди от камина. Гермиона поднялась не сразу. Поставила книгу на столик, выпрямилась, взяла зеркало и прислонила его к тяжёлой бронзовой лампе так, чтобы отражение оставалось открытым: она у камина, босая, в тёмном шёлке, с пепельной прядью на губах. Только после этого она отступила в сторону. Пламя вспыхнуло зелёным. Живоглот выгнул спину, спрыгнул с дивана и с выражением существа, у которого рушатся последние надежды на человеческий разум, удалился за кресло. — Предатель, — сказала Гермиона коту, но смотрела на огонь. Драко вышел из камина сразу, без пальто, без обуви, в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом и тёмных брюках, будто шагнул в пламя быстрее, чем успел вспомнить хоть одно правило появления в чужой гостиной. Зелёный отсвет на секунду сделал его лицо почти чужим: резкие скулы, слишком светлые волосы, тёмные глаза. Гермиона опустила взгляд к его босым ногам. — Ты не дала времени на обувь. Она сказала это почти спокойно, но пальцы сами сжали край спинки кресла. Драко сделал шаг ближе. По тёмному полу почти не было слышно его босых ступней. — Я звала не обувь. На этой фразе он остановился перед ней. В комнату вошёл запах дыма, ночного воздуха, дорогой ткани, его кожи и горького следа одеколона. Это смешалось с её тёмным шёлком, со старой бумагой на столике, с теплом камина. У Гермионы пропал вкус старого слова во рту. Драко стоял так близко, что она видела, как быстро ходит пульс у него на шее, как под расстёгнутым воротом поднимается грудь, как пальцы на правой руке то сжимаются, то распрямляются. Он всё ещё не касался её. Эта остановка почти взбесила. Гермиона взяла его руку и положила себе на талию. Шёлк прогнулся под его ладонью. Секунда прошла, вторая, и только на третьей пальцы Драко сжались, собирая ткань у неё на боку. — Ты всё ещё проверяешь, где я сломаюсь, — сказал он низко. Гермиона подняла руку к его вороту и коснулась первой пуговицы. — Да. Большой палец задержался на перламутре, потом медленно вывел пуговицу из петли. Драко вдохнул резко, носом, с короткой злостью к собственной реакции. Вторая пуговица поддалась легче; её ноготь скользнул по коже под тканью, и живот у него напрягся так заметно, что Гермиона провела ниже, по открывшейся полоске кожи. — Здесь. Драко сжал челюсть. Она расстегнула третью пуговицу, потом четвёртую, раздвигая рубашку ладонями, открывая грудь, рёбра, живот. Там, где её ногти проходили по коже, мышцы вздрагивали. Там, где она задерживала ладонь, дыхание становилось тяжелее. Когда она наклонилась к его горлу и просто вдохнула запах его кожи, Драко закрыл глаза на одно мгновение. Гермиона знала это место. Почти не знала — помнила кожей. По прошлым недосказанным касаниям, по поцелую у двери, по тому, как однажды его голос стал ниже, когда она случайно задела губами край его воротника. Она коснулась губами места под его челюстью. Сначала мягко. Потом ниже, к основанию шеи, где пульс бился уже слишком быстро. Она провела зубами по коже, задержалась, нажала сильнее, и Драко издал звук, который не смог удержать: низкий, сорванный, почти злой. Его свободная рука упёрлась в спинку кресла рядом с ней, дерево коротко скрипнуло под пальцами. — И здесь, — прошептала Гермиона ему в кожу. Он взял её за подбородок и поднял лицо. Большой палец прошёл по её нижней губе, влажной от его шеи. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? Гермиона подняла его вторую руку и положила себе на горло, туда, где кожа билась пульсом. Его пальцы сразу застыли. Под ними она была горячей. Горло дрожало от дыхания. — То же, что ты давно делаешь со мной, только я наконец перестала притворяться. Она шагнула ближе, грудью касаясь его раскрытой рубашки, и кружево скользнуло по его коже. Он снова сбился с дыхания. Гермиона поймала это и впилась ногтями ему в бок чуть сильнее. — Я хочу твои руки, твой рот, твою жадность, — сказала она, не отводя глаз. — Я хочу, чтобы ты перестал быть холодным только потому, что умеешь быть бережным. Я хочу, чтобы ты сорвался. Она снова прикусила основание его горла. На этот раз сильнее. Драко застонал и развернул её к зеркалу так резко, что воздух вылетел из её груди. Ладони Гермионы ударились о тёмную раму, пальцы скользнули по холодному дереву, а он оказался за её спиной — горячий, тяжёлый, с расстёгнутой рубашкой и дыханием у её затылка. В зеркале они появились сразу, целиком: она босая, в тёмном шёлке, с открытым плечом, кудрями по груди и пепельной прядью у губ; он за ней, высокий, светлый, с раскрытой рубашкой, с пальцами на её талии, с тем взглядом, от которого у неё дрожали колени. Гермиона смотрела на отражение. Её плечи стали мягче. Пальцы крепче сжали раму. Бедро само сдвинулось назад, к нему, и Драко увидел это в зеркале одновременно с ней. Его рука на её талии стала тяжелее. — Смотри, — сказал он у её уха. Гермиона смотрела. Его рука поднялась с талии выше, прошла по животу, по рёбрам, накрыла грудь через тонкий шёлк, и она сначала увидела это в зеркале, а уже потом почувствовала всем телом. Вторая его рука вошла в волосы, собрала кудри в кулак, пепельная прядь легла между его пальцами. Он чуть потянул её голову назад, открывая горло. Колени дрогнули, но он держал её крепко, прижимая к себе так, что она чувствовала его желание через ткань. — Ты хотела увидеть, как я сорвусь? Голос у него был низкий, почти хриплый. Он говорил ей в шею, касаясь губами кожи между словами. Его ладонь собрала шёлк у бедра, подняла ткань выше. Гермиона увидела в зеркале его пальцы на своей ноге, увидела, как они сжались, как её собственный рот приоткрылся, как тело само подалось назад, к нему. — Я хотела тебя. Драко встретил её взгляд в зеркале. — Тогда смотри на себя, когда я тебя касаюсь. Он спустил бретель с её плеча окончательно и прикусил открытое место. Гермиона вцепилась в раму зеркала. Его рука под шёлком двигалась медленно, мучительно точно, заставляя её видеть каждую реакцию: как меняется лицо, как грудь поднимается выше, как колени расходятся сами, как изгиб спины становится просьбой без слов. Драко развернул её к себе и поцеловал так, что она спиной ударилась о зеркало. Стекло дрогнуло в тяжёлой раме, с мраморной консоли у стены звякнула бронзовая чаша для летучего пороха, но не упала. Гермиона рассмеялась ему в рот — горячо, нервно, победно. Драко сжал её волосы у затылка, и смех оборвался на вдохе. — Ещё смешно? Его голос стал ниже, грязнее, живее. Гермиона подняла подбородок, чувствуя его пальцы у корней волос, его бедро между своих ног, его дыхание на губах. — Уже лучше. Он подхватил её за бёдра и посадил на мраморную консоль под зеркалом. Холод камня через тонкий шёлк заставил её резко вдохнуть. Драко сразу встал между её коленей, раздвигая их собой, и поцеловал снова, глубже, жёстче. Гермиона ухватилась за его раскрытую рубашку и потянула ткань на себя. Пуговица отлетела, ударилась о мрамор и укатилась в темноту под консоль. Драко посмотрел на неё. Гермиона посмотрела в ответ, чувствуя, как губы сами складываются в улыбку. — Плохо держалась. Он усмехнулся одним краем рта. В этой усмешке уже не осталось ничего безопасного. — Ты решила уничтожить мою рубашку? Гермиона провела ногтями по его груди вниз, к животу, и задержалась именно там, где он снова напрягся под её рукой. — Я решила узнать, сколько у тебя осталось самообладания. Драко выдохнул сквозь зубы, и его ладонь легла на её бедро с такой силой, что завтра там наверняка останется след. Гермиона увидела это в зеркале: его рука на её ноге, тёмный шёлк, задранный выше, её собственные пальцы у его ремня, раскрытая рубашка, его лицо у её горла. Гермиона расстегнула его ремень. Пряжка звякнула слишком громко. Драко закрыл глаза на секунду, когда её ладонь скользнула ниже, и это короткое поражение стало для неё отдельным удовольствием. Он стоял между её коленей, держался за край мраморной консоли, пальцы побелели, дыхание стало неровным. Гермиона двигала рукой медленно, почти жестоко, глядя ему в лицо и запоминая, как у него рушится контроль от каждого её движения. — Гермиона. Голос зацепился за её имя. — Что? Он открыл глаза. Зрачки стали шире, губы влажными от её поцелуев, на шее проступал красный след её зубов. — Скажи мне остановиться, если хочешь. Она улыбнулась и чуть усилила нажим. — Не дождёшься. После этого его выдержка кончилась окончательно. Драко снял её с консоли, снова развернул к зеркалу, поставил на ноги и прижал к себе со спины, одной рукой удерживая за живот, другой собирая шёлк у бедра. Его рот прошёл по её шее, по плечу, по месту, где бретель уже бесполезно висела на руке. Гермиона смотрела в зеркало и видела себя раскрасневшейся, с приоткрытыми губами, с глазами, в которых не осталось ничего удобного, видела его за спиной, его руку, его рот, его тело, плотно прижатое к ней. Она повернула голову и снова прикусила место у основания его горла. Драко выругался так низко и грязно, что у неё вспыхнула кожа. — Не делай так. Он сказал это в её волосы, уже подхватывая её под бёдра. — Почему? Её пальцы сжались на его плечах. — Я уроню тебя. — Не урони. Он подхватил её на руки рывком, и она обвила его ногами, смеясь уже беззвучно, в его шею. До спальни они дошли на одном горячем упрямстве, задевая мебель, сдвигая кресло, оставляя на полу сбитые бумаги и тёмный след хаоса, который утром будет выглядеть как улика. Драко целовал её на ходу, не всегда попадая в губы, иногда в щёку, в подбородок, в шею; Гермиона держалась за его плечи и кусала его там, где уже знала ответ тела. Кровать приняла их тяжело, матрас просел под ними обоими. Драко оказался сверху сразу, горячий, сильный, настоящий; Гермиона впилась ногтями ему в спину и почувствовала, как он резко вдохнул. — Опять нашла? Его голос задел ей губы. Гермиона провела ногтями ниже, медленнее, до самого края его поясницы. Драко сжал простыню у её плеча. — Я запоминаю. — Ты издеваешься, — сказал он уже ей в шею, и фраза сорвалась почти без воздуха. Она повернула голову, чтобы зубами задеть место под его ухом. — Я учусь. Он поймал её запястья и прижал к подушке над головой. В зеркале напротив кровати она увидела их снова: своё тело под ним, его плечи, свои руки в его руках, тёмный шёлк, сбитый почти до талии, его бёдра между её ног. Драко тоже посмотрел туда, и дыхание у него окончательно сорвалось. — Посмотри на нас. Гермиона посмотрела. В отражении её ноги уже были раскрыты для него, его ладони перекрывали её запястья, её спина сама выгибалась навстречу, хотя он держал её руки. Рот стал влажным от поцелуев. Пепельная прядь прилипла к щеке. Шёлк лежал поперёк тела тёмной бесполезной полосой. Драко отпустил её запястья, но она не опустила руки сразу. Осталась так, как он положил её, с раскинутыми над головой руками, с грудью, тяжело поднимающейся под шёлком, с глазами, не отрывающимися от зеркала. Его ладонь прошла по её лицу, по горлу, ниже, задержалась у сердца, у живота, снова опустилась к бедру. Он потянулся к тумбочке, и эта последняя секунда разумности почти взбесила Гермиону. Она лежала под ним с поднятыми к его талии ногами, с распущенными волосами по подушке, с шёлком, сбитым выше бёдер, и смотрела, как его пальцы берут маленький защитный флакон, как он одним движением открывает крышку, как лицо остаётся сосредоточенным даже сейчас, когда дыхание уже давно стало слишком тяжёлым. — Малфой, — выдохнула она, цепляясь ногтями за его плечо. Он коротко посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько жара, что злость тут же превратилась во что-то другое, густое, нетерпеливое, почти болезненное. — Я знаю. — Быстрее. Это слово ударило в него сильнее её ногтей. Он закрыл глаза на долю секунды, потом вернулся к ней сразу: горячими руками, скользким теплом, короткой проверкой, от которой Гермиона резко вдохнула и сжала пальцы на его спине. Всё в её теле стало слишком чувствительным: внутренняя сторона бёдер, живот, грудь под тонким шёлком, горло под его взглядом. Он коснулся её так точно, что она дёрнулась навстречу, и Драко выругался почти беззвучно, уткнувшись губами ей в скулу. — Повтори. Гермиона едва поняла, чего он хочет. Он провёл рукой по её бедру, поднял его выше, поставил её так, чтобы она почувствовала его всем телом ещё до того, как он вошёл. Она поняла. — Быстрее, — сказала она уже ниже, срываясь на дыхание. — Драко, быстрее. Он вошёл в неё одним глубоким, медленным движением, которое оказалось одновременно слишком долгим и слишком быстрым для её тела. Гермиона выгнулась, вцепившись в его плечи, и на секунду перестала слышать всё, кроме собственного резкого вдоха и его глухого звука у её уха. Сначала было давление, горячее растяжение, почти болезненная полнота; потом тело само подалось навстречу, требуя глубже, ближе, сильнее, хотя горло ещё не успело выпустить ни одного связного слова. Драко замер. Весь. Его руки дрожали. Гермиона почувствовала эту дрожь в пальцах на своём бедре, в дыхании у щеки, в том, как напряжена его грудь под её ладонями. Он удерживал себя на последней грани, давая ей привыкнуть, хотя сам уже почти ломался от неподвижности. Она открыла глаза и увидела их в зеркале напротив кровати. Себя — распластанную на тёмных простынях, с поднятым бедром, с губами, раскрытыми от воздуха, которого всё равно не хватало, с пепельной прядью на влажной щеке. Его — над собой, напряжённого, с рассыпавшимися волосами, с красными следами её ногтей на плечах и лицом мужчины, который вошёл в неё и теперь едва помнит, как дышать. Гермиона провела ладонью по его спине. Медленно. До поясницы. Ногти скользнули следом. — Двигайся. Он послушался сразу. Первый толчок вышел осторожнее, чем ей хотелось, и Гермиона встретила его движением бёдер, не позволяя ему спрятаться в бережность. Драко понял. Его рука крепче сжала её бедро, меняя угол, и следующий толчок прошёл глубже, точнее, ударил в ту точку внутри, от которой у неё сорвался голос. Она вскинула голову, но он наклонился, поймал этот звук ртом, впился в её губы и двинулся снова. Кровать отвечала им низким деревянным стоном. Простыни сбивались под её спиной. Шёлк скользил по коже, мешал, цеплялся, поднимался выше от каждого движения. Драко держал её бедро так, что завтра там останутся следы, и Гермиона хотела эти следы. Хотела его тяжесть, его ритм, его срывающееся дыхание, его руку у своего горла, его взгляд в зеркале. Ногти ниже по позвоночнику — его дыхание ломалось. Зубы у основания шеи — его рука на бедре становилась крепче. Её взгляд в зеркало — и он терял ритм на секунду, потому что видел, как она смотрит на них. — Глаза, — сказал он хрипло, когда она зажмурилась. Гермиона открыла глаза. В отражении его плечи двигались над ней, её ноги удерживали его у талии, его рука поднялась к её горлу, а её ладонь легла поверх его запястья и прижала ближе. Каждый толчок возвращался в её голос новым сорванным звуком. Драко замедлился. Жестоко. Гермиона резко вдохнула и впилась ногтями ему в плечи. — Не смей. Он не улыбнулся. Только посмотрел на неё так, что внутри стало ещё жарче. — Скажи, что видишь. Его движение стало медленнее, глубже, удерживающее её на грани. Зеркало напротив не давало спрятаться. Она видела их. Видела, как её тело принимает его, как она сама выгибается навстречу, как его контроль разрушается от её реакции. — Нас, — выдохнула она. Драко двинулся глубже. — Ещё. Гермиона застонала, почти сердито. — Нас, чёрт тебя дери. Я вижу нас. Его рот накрыл её губы. Толчок стал резче, и звук вырвался из неё уже без остатка приличия. Она обхватила его ногой крепче, подтягивая к себе, требуя не замедляться, и он наконец перестал мучить её паузами. Ритм вернулся горячий, тяжёлый, жадный. Гермиона чувствовала его везде: внутри, на коже, в собственном голосе, в дрожи рук, в том, как тело собирается всё туже, всё ближе к точке, где слова начинают опаздывать за дыханием. И там, на самом краю, она сама сказала это. С глухим, сорванным дыханием, глядя в зеркало и держась за него ногтями: — Я твоя. Драко остановился на один удар сердца. Полностью. Его глаза распахнулись, и в этом коротком неподвижном мгновении Гермиона почувствовала его ещё острее: глубоко внутри, горячего, напряжённого, дрожащего от того, как эти два слова прошли через него. Он смотрел на неё так, будто она только что дала ему право наконец поверить собственному желанию. Она подняла руку к его лицу, провела большим пальцем по скуле и повторила тише: — Сейчас. Здесь. Я твоя, Драко. Потому что я сама так хочу. Он выдохнул так, будто в нём оборвалась последняя нить. — Моя ведьма. Голос был низким, сорванным, почти грубым, и эта фраза прошла по ней сильнее любого прикосновения. Гермиона выгнулась под ним, сама потянулась к его рту, но Драко уже двигался снова — глубже, быстрее, с такой жадной точностью, что она не успела ни вдохнуть, ни закрыть глаза. Его рука у её горла удерживала пульс, другая подняла её бедро выше, и каждый толчок попадал туда, где тело забывало старый стыд раньше, чем разум успевал назвать это свободой. — Моя, — сказал он ей в губы. — Моя умная ведьма. Смотри на меня. Она смотрела. На него. В зеркало. На себя под ним. На его рот, его плечи, его глаза, на то, как он теряет ритм от её ногтей и снова находит его, чтобы довести её до конца. Удовольствие поднялось быстро, огромной горячей волной. Гермиона сжала его так сильно, что Драко застонал ей в шею, и это окончательно сорвало её. Она кончила с его именем, выгибаясь, почти кусая его плечо, вцепившись в него так, будто хотела оставить следы на несколько дней. Драко потерял ритм, сделал ещё несколько глубоких, сбитых движений и сорвался следом, глухо, тяжело, уткнувшись лицом ей в шею, всё ещё удерживая её так, будто отпустить прямо сейчас значило бы снова потерять воздух. Потом они остались неподвижно. Он всё ещё был внутри неё. Его дыхание обжигало кожу. Её пальцы дрожали на его спине, под ногтями чувствовались красные линии, которые она оставила. В зеркале напротив кровати отражались сбитые простыни, тёмный шёлк у её талии, его голое плечо, её пепельная прядь на подушке. Драко поднял голову первым. — Больно? Гермиона провела ладонью по его спине, по следам ногтей, и улыбнулась устало, влажно, слишком довольно. — Запомнишь. Его глаза снова потемнели. — Ты опасная женщина, Грейнджер. Она коснулась его лица, всё ещё чувствуя внутри тяжёлое, сладкое послевкусие его тела. — Ты пришёл. Её большой палец прошёл по его нижней губе. — Я сорвался. Он сказал это почти в её ладонь. — Я знаю. Он поцеловал её в висок, потом в губы, медленнее, но рука на её бедре осталась такой же жадной. — И ты этим гордишься. Гермиона закрыла глаза. Под его ладонью кожа ещё горела. — Очень. Он вышел из неё медленно, почти нехотя, и Гермиона почувствовала, как тело сразу отозвалось пустотой. Драко лёг рядом, но далеко не отодвинулся. Ладонь прошла по её бедру, где уже проступал след его пальцев, потом выше — к запястью, к ключице, к месту у горла. На каждом следе его пальцы задерживались на долю секунды дольше. Гермиона поймала его руку. — Даже не начинай. Он посмотрел на неё из-под растрёпанных волос. — Я проверяю. — Я бы сказала. Драко помолчал, потом наклонился и поцеловал след у неё на бедре. Почти сердито. — Знаю. Она усмехнулась, всё ещё тяжело дыша, и провела ногтями по красным линиям на его спине. — Тоже проверяю. Он тихо выдохнул ей в кожу. — Садистка. — Исследователь. Драко поднял голову, и в его взгляде снова мелькнуло то самое тёмное, опасное удовольствие. Он дотянулся до стакана на тумбочке, наполнил его коротким движением палочки и подал ей. Гермиона села, сделала несколько глотков. Вода была прохладной, простыня — сбитой, шёлк — где-то у её талии, зеркало напротив кровати всё ещё держало их отражение: его плечо, её волосы, тёмные следы на коже. Драко забрал стакан и поставил обратно. — Завтра, — сказала она, уже почти улыбаясь. Он лёг рядом и притянул её спиной к себе. — Это слово начинает меня пугать. Гермиона закрыла глаза, чувствуя его дыхание у затылка. — Разумно.

* * *

Утро пришло светом. Гермиона проснулась первой и несколько секунд лежала неподвижно, слушая дом: далёкое ворчание труб, тихий стук на кухне, Живоглот, царапающий ковёр в коридоре с видом существа, у которого снова не спросили согласия на человеческую драму. Она повернула голову. Драко спал на боку, лицом к ней. Одна рука под подушкой. Волосы растрёпаны. Лицо расслаблено так, что из него исчезла привычная защита. Под одеялом виднелось плечо, на шее темнел след её зубов. Гермиона села на край кровати. Поставила стопы на пол. И подождала. Обычно после тяжёлых разговоров, расследований, сильных эмоций в теле включался знакомый приказ: встать, собрать волосы, найти форму для пробежки, выйти в холод и вернуть себе дыхание через ритм шагов. Команда не пришла. Она провела ладонью по бедру, где кожа ещё помнила пальцы Драко. Осталась сидеть. Драко пошевелился во сне. Не проснулся. Только повернул голову к её месту на подушке, будто искал тепло. Гермиона посмотрела на дверь спальни. Потом на него. Потом снова на дверь. И осталась ещё на несколько дыханий. Она накинула халат и пошла на кухню. Тинки стояла у плиты, сияющая до подозрительности. — Мисс Гермиона проснулась! Тинки приготовит завтрак для мисс Гермионы и мистера Малфоя. Мистер Живоглот уже получил креветки, потому что мистер Живоглот угрожал умереть от несправедливости. Гермиона взяла чашку из шкафа. — Он всегда угрожает. Тинки расправила салфетку с серьёзностью дипломата. — Тинки уважает старших членов семьи. Гермиона подошла к кофейнику. Запах поднялся тёплый, горький, утренний. И с ним пришёл голос Морроу. "Вы не оставили мне кофе." Она замерла, держа чашку в руке. Тогда она прошла мимо кофейника. Мимо второй чашки. Мимо утра, которое можно было оставить человеку на столе. Гермиона поставила первую чашку на стол. Взяла вторую. Тинки застыла с ложкой в руке. — Мисс Гермиона хочет, чтобы Тинки... — Я сама, — сказала Гермиона. Эльфийка кивнула так торжественно, будто стала свидетельницей передачи фамильного кольца. Гермиона налила кофе в обе чашки. Над второй задержала палочку. Согревающее заклинание вышло простым, почти бытовым. Чашка мягко задымилась под чарами. — Чтобы не остыл. Тинки очень старательно посмотрела в сторону. Гермиона выпила несколько глотков своего кофе стоя, босиком, у кухонного стола. Тепло пошло в грудь. Дом просыпался вокруг неё без тревоги. Потом она взяла вторую чашку на поднос и вернулась в спальню. Драко ещё спал. Или почти спал. Дыхание уже стало менее ровным, но глаза оставались закрыты. Гермиона поставила поднос на тумбочку у его стороны кровати. Кофе дымился рядом с ним, не остывая. Она посмотрела на эту чашку несколько секунд. Потом взяла чистое полотенце и пошла в душ. Дверь ванной осталась приоткрытой. Гермиона Грейнджер редко забывала двери.

* * *

Драко проснулся от запаха кофе. Сначала тело проверило комнату: свет, выходы, звуки, расстояние до палочки. Потом память вернула ночь. Зеркало. Камин. Гермиона в тёмном шёлке. Её пальцы у его воротника. Её голос у самого горла. Он открыл глаза. Её рядом не было. На секунду грудь сжалась старым рефлексом. Потом он увидел чашку. Кофе стоял на тумбочке, горячий, зачарованный, оставленный именно там, где он должен был проснуться. Драко сел и взял её обеими руками. Тёплая керамика легла в ладони так буднично, что от этого стало трудно дышать. Он смотрел на чашку слишком долго для человека, воспитанного не придавать значения кофе. Из ванной донёсся звук воды. Дверь была приоткрыта. Драко сделал глоток, поставил чашку обратно и поднялся с кровати. На спинке кресла висели тёмные домашние брюки. Он натянул их, не глядя, и пошёл на звук воды. У ванной остановился. Пар вытягивался наружу мягкими полосами. За стеклом душевой кабины двигалась Гермиона: плечи, мокрые кудри по спине, пепельная прядь, потемневшая от воды до серебристого металла, изгиб шеи, рука, поднятая к лицу. — Гермиона. Она обернулась. Вода стекала по её лицу, кудри липли к плечам, пепельная прядь лежала на мокрой коже. Она провела ладонью по волосам, убирая их назад, и посмотрела на него через запотевшее стекло. — Кофе остынет. Драко глянул на приоткрытую дверь, потом снова на неё. — Ты его зачаровала. Её улыбка появилась медленно. — Значит, у тебя есть время. Он вошёл и закрыл дверь до конца. Вода шумела громче, когда он открыл душевую кабину. На коже Гермионы утренний свет показывал следы ночи: тени на запястьях, красноватый отпечаток у бедра, маленький след зубов у ключицы. Драко задержался взглядом. Она заметила тревогу раньше, чем он успел убрать её с лица. — Даже не начинай. Он шагнул под воду прямо в брюках. Ткань тут же потемнела и прилипла к телу. Гермиона опустила взгляд, потом подняла бровь. — Войти в душ в одежде — смелый ход. — Я увидел кофе и открытую дверь. — И потерял рациональность? Он подошёл ближе. Вода стекала по его волосам, ресницам, губам. — Рациональность была переоценена. Гермиона рассмеялась. Тихо. Настояще. Драко коснулся её лица. — Ты не ушла бегать. Гермиона провела ладонью по его груди, по мокрой ткани брюк, по коже выше пояса. — Не захотелось. Его пальцы задержались у её щеки. — Почему? Она смотрела на него долго. Вода сбегала с её ресниц, по скуле, к губам. — В теле хорошо. Драко перестал дышать ровно. Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Я хочу тебя поцеловать. Она потянула его за мокрую ткань на поясе. — Так поцелуй. Он поцеловал. Их тела уже знали друг друга и вспыхнули быстрее. Его рука нашла её талию, её пальцы — мокрые волосы у него на затылке. Стекло душевой кабины холодило ей спину, грудь Драко была горячей под ладонями, вода скользила между ними, мешая удержаться и заставляя держаться крепче. Брюки Драко стали проблемой через минуту. Гермиона сама потянула их вниз, смеясь ему в рот. — Ужасная идея. Он помог ей избавиться от мокрой ткани, не отрываясь от её шеи. — Кофе отвлёк. — Кофе? Он поднял голову и посмотрел на неё так, что смех у неё сломался. — Ты оставила мне утро. Гермиона замолчала. Потом положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце билось слишком быстро для спокойного мужчины. — Возьми его. Драко прижал её к стеклу и поцеловал уже без попытки сделать утро мягче ночи. Её колено поднялось к его бедру. Его рука подхватила её под коленом. Вода била по плечам, стекала по ключицам, по следам на коже. Гермиона провела ногтями по его спине и почувствовала, как он вздрогнул всем телом. — Опять ищешь? Она улыбнулась у его губ. — Уже нашла. Он поймал её запястья и прижал к стеклу по обе стороны от её головы. Вода стекала по его лицу, глаза стали темнее. — Ещё? Она посмотрела на его рот, на руки, удерживающие её, на мокрую прядь волос, упавшую ему на лоб. — Ещё. Он вошёл в неё под водой медленно, давая телу вспомнить, принять, разгореться. Гермиона уткнулась лбом в его плечо и застонала уже без удивления. Драко держал её крепко, рукой под бедром, другой за талию, чтобы стекло не давило больно в спину. Гермиона вцепилась в его плечи, двинулась навстречу, и он тут же поймал ритм. — Драко. — Я здесь. — Сильнее. Он сделал сильнее. Сразу. Гермиона кончила быстро, почти сердито, с пальцами на его плечах и лицом у его шеи. Драко последовал за ней через несколько сбитых движений, глухо произнеся её имя у виска. Потом вода продолжила идти, будто ничего особенного не случилось. Они стояли под струями несколько минут. Гермиона чувствовала его дыхание у своего виска, ладонь на спине, дрожь в ногах и тишину в голове. Потом улыбнулась первой. — Кофе. Драко рассмеялся ей в шею. — Ты его зачаровала. — Я не люблю, когда мои усилия пропадают. Он отстранился, мокрый, растрёпанный, с совершенно неприлично довольным выражением глаз. — После всего, что мы сделали в твоей гостиной, ты переживаешь за кофе? Гермиона посмотрела на него с полной серьёзностью. — Хороший кофе трудно приготовить. Драко засмеялся. По-настоящему.

* * *

Кофе не остыл. Когда они вышли из ванной, мокрые, разгорячённые, в халатах, с волосами, из которых всё ещё капала вода, чашка стояла на тумбочке спокойно, упрямо, почти вызывающе. Гермиона проверила температуру и пододвинула чашку Драко. — Твой кофе. Он посмотрел на чашку. Потом на неё. Улыбка появилась медленно, осторожно, почти удивлённо. Он взял чашку. — Ты зачаровала мой кофе. Гермиона взяла свою и сделала глоток, чтобы спрятать улыбку. Не получилось. — Я зачаровываю всё, что должно держаться дольше обычного. — Меня тоже? Она подошла ближе, забрала у него чашку и поставила рядом со своей. — Тебя пока тестирую. Драко поймал её за руку и поцеловал пальцы. Просто так. Без ритуала. Без сцены. Кожа его губ была тёплой после кофе. Гермиона посмотрела на две чашки на тумбочке. Обе ещё дымились. За дверью Живоглот царапнул паркет, требуя завтрак, Тинки чем-то звякнула на кухне, а Драко всё ещё держал её руку у своего рта, будто утро могло уйти, если отпустить слишком быстро. Гермиона сжала его пальцы. Кофе не остыл.