Опера для мертвых имен

Гермиона проснулась от тишины. Дом дышал осторожно, почти тепло, как после ночи, в которой кто-то был слишком близко и всё же не переступил черту. Шёлк рубашки сбился на плече, прохладная наволочка прижалась к щеке, волосы пахли дымом от сигарелл, вином и чужим теплом, которое уже невозможно было списать на сон. Потом тело собрало остальное: сухость во рту, тяжёлую терпкую голову после вчерашнего вина, слабую боль в висках и руку Драко, лежащую поверх одеяла рядом с её бедром. Он не касался её. Но был достаточно близко, чтобы между ними оставалась не пустота, а решение. Гермиона открыла глаза. Драко лежал на спине, повернув голову к окну. На нём всё ещё была та самая тёмная футболка, из-за которой вечером ей хотелось злиться на него сильнее обычного: дорогие костюмы, холодная безупречность, выверенная малфоевская собранность хотя бы позволяли держать дистанцию. Домашняя ткань, выбившаяся светлая прядь, расслабленная кисть на одеяле делали его опаснее любого идеально застёгнутого пиджака. Утренний свет мягко скользил по его лицу, по скуле, по линии губ, по горлу, где кожа казалась теплее, чем позволял приличный утренний взгляд. Серые глаза были открыты. — Ты не спал? — спросила Гермиона. Голос вышел ниже обычного: хриплый, тёплый, слишком утренний, будто тело ещё не успело вернуть себе привычную защиту. Драко повернул к ней голову не сразу. Сначала его взгляд скользнул по её лицу, задержался у спутанных волос, у сбившегося воротника рубашки, потом осторожно вернулся к глазам, словно он выбирал каждое движение так же тщательно, как вчера выбирал остановиться. — Спал. Гермиона чуть приподняла бровь. — Убедительно. — Я проснулся раньше. — Насколько раньше? Он посмотрел на неё с той сухой малфоевской серьёзностью, которая особенно раздражала, когда человек лежал в её постели в футболке и с растрёпанными волосами. — Достаточно, чтобы понять: твой кот выносит приговоры даже во сне. Гермиона медленно перевела взгляд к креслу у окна. Живоглот сидел там, распушив хвост, и смотрел на Драко с выражением чиновника, обнаружившего в документах подозрительную подпись. Он не шипел, не нападал, не двигался. Просто фиксировал нарушение. — Он проверяет, — сказала Гермиона. — Что именно? — Всё. — Прекрасно. В этом доме слишком много инстанций. Она почти улыбнулась, но улыбка зацепилась за усталость и не вышла до конца. Драко заметил это по глазам, по дыханию, по крошечной паузе у её рта. За последние сутки он вообще слишком многое замечал: как она задержала дыхание, когда его рука остановилась на её талии; как её пальцы сами нашли край его футболки; как слово «завтра» сорвалось с губ не обещанием, а дверью, которую страшно открыть. Он не спросил, жалеет ли она. За это Гермионе захотелось одновременно поблагодарить его и ударить подушкой. — Они давно такие? — спросил он вдруг. Она моргнула, не сразу поняв. — Кто? — Глаза. Тишина в комнате изменилась. Стала плотнее, внимательнее, будто утро чуть наклонилось к ним, чтобы услышать ответ. Гермиона медленно села, подтягивая одеяло выше, хотя в этом не было необходимости. Между ними ночью ничего не случилось, и именно поэтому всё случившееся казалось почти неприлично интимным. — Давно, — сказала она. — Просто ты не спрашивал. В лице Драко что-то дрогнуло. Он редко позволял вине выходить наружу в чистом виде; чаще она пряталась в линии рта, в холоде взгляда, в безупречной осанке, как нож в дорогом рукаве. — Я многое не спрашивал. — Это не было упрёком. — Знаю, — тихо сказал он. — Поэтому хуже. Гермиона посмотрела на него внимательнее. После вчерашнего, после его почти жестокого самообладания, после того как он остался рядом и не превратил её усталость в приглашение, злиться на него привычно становилось труднее. Раздражающе труднее. — Это связано с Дагворт-Грейнджерами, — сказала она, проведя пальцами по складке одеяла, чтобы не смотреть на него слишком долго. — С фамильной магией. Иногда она меняет то, чем ты смотришь на мир, раньше, чем объясняет, что вообще происходит. Драко не отвёл взгляда. — Удобная магия. Гермиона усмехнулась уголком губ. — Ужасная магия. Удобная магия выдаёт инструкцию. — Тебе бы понравилось. — Я бы нашла, где она противоречит сама себе. Живоглот в кресле тихо фыркнул, будто подтверждал экспертное заключение. Драко повернул к нему голову. — У нас есть шанс на утреннее перемирие? Кот моргнул медленно, с полным отсутствием юридических обязательств. — Он обдумывает, — сказала Гермиона. — Я понял. Нужно предложить взятку. — Малфой. — В дипломатии это называется дар. — В моём доме это называется подкуп кота. Драко сел медленно, без резких движений, будто всё ещё помнил: любое приближение сегодня должно было быть выбрано ею, а не взято им. Футболка натянулась на плечах, обозначив живое, крепкое тело под тканью, и Гермиона тут же разозлилась на себя за то, как мгновенно заметила это — линию ключицы, движение груди при вдохе, мышцы предплечья, когда он опёрся рукой о матрас. Драко, что особенно раздражало, ничего не прокомментировал. Только поднял взгляд к двери. — Тинки? Домовушка появилась почти сразу, с тихим хлопком, в аккуратном тёмном платьице и с таким видом, будто вчерашние гости, ночные признания, вино, Пэнси Паркинсон на диване и Теодор Нотт, благородно искалечивший себе шею в кресле, были рядовой частью приличного быта. — Мисс Гермиона проснулась? — спросила Тинки, тревожно глядя сначала на неё и только потом на Драко. — Тинки может принести средство от головы. — Доброе утро, Тинки, — сказала Гермиона, неожиданно почувствовав странное тепло от этого порядка взглядов: сначала она, потом все остальные. Драко чуть наклонил голову. — Доброе утро, Тинки. Завтрак на четверых, пожалуйста. Кофе, вода, что-нибудь лёгкое для мисс Грейнджер и мисс Паркинсон. Для мистера Нотта — что-нибудь от шеи, если он снова решил изображать благородство в кресле. И креветки для Живоглота. Гермиона повернулась к нему медленно. Живоглот навострил уши. Тинки просияла так, будто Драко только что сдал важный экзамен по местной конституции. — Тинки принесёт самые свежие креветки. — Ты подкупаешь моего кота, — сказала Гермиона. Драко посмотрел на Живоглота с той серьёзностью, с какой его отец, вероятно, когда-то смотрел на договоры о брачных союзах. — Я уважаю местные институты власти. — Он не продаётся. — Все институты власти так говорят в начале переговоров. Живоглот спрыгнул с кресла и прошёл мимо Драко с видом существа, готового принять дары, не беря на себя обязательств. Гермиона рассмеялась тихо, срываясь на хриплый выдох. Смех получился неровным, но настоящим, и Драко посмотрел на неё так мягко, что она отвела глаза первой.

* * *

Пэнси проснулась от того, что у неё болела голова, рука и совесть. Последнее раздражало сильнее всего. Раньше Пэнси удавалось держать эту часть организма в великолепно недоразвитом состоянии, но, видимо, близость с Грейнджер плохо влияла не только на политические взгляды, но и на внутреннюю гигиену. Она открыла глаза. Потолок был чужой. Комната — тоже. Очень хорошая, конечно; Гермиона, ко всеобщему раздражению, умела покупать не только книги и моральное превосходство, но и постельное бельё с безупречным составом ткани. У окна стояло кресло. В кресле сидел Тео. Полностью одетый, с запрокинутой головой, помятой рубашкой и таким видом, будто за ночь его позвоночник заключил с ним сепаратный договор о ненависти. Пэнси несколько секунд просто смотрела на него, пока память возвращалась не словами, а обрывками ощущений: голос Гермионы внизу, вино на языке, тёплый бокал в пальцах, собственная ладонь, вцепившаяся в рукав Тео. Потом — его голос рядом, сухой и тихий, и то, как он остался, хотя мог уйти. Как не лёг рядом, хотя она попросила не уходить сразу. Пэнси зажмурилась. — Мерлин, — прошептала она. — Убейте меня чем-нибудь дорогим. Тео открыл глаза не сразу; сначала дрогнули ресницы, потом взгляд сфокусировался на ней — серо-голубой, мутный после сна, но всё равно слишком глубокий для утра с похмельем. Тёмные волосы сбились на лоб мягкими кудрями, под глазами лежали тени, однако даже после ночи в кресле он не выглядел жалким. Скорее опасно недовольным устройством мира, мебелью и собственным благородством. — Я бы предложил подсвечник, — произнёс он хрипло, — но это имущество Грейнджер. Она выставит счёт. Пэнси резко повернула голову и тут же пожалела об этом. — Ты не спишь? — Моя шея утверждает, что это больше не сон, а политический кризис. Она села, придерживая одеяло у груди, хотя платье на ней всё ещё было, смятое, но вполне целомудренное. Если бы он вёл себя как самодовольный мерзавец, она хотя бы знала, куда деть злость. Но Нотт сидел в кресле, усталый, сдержанный, слишком приличный для человека, который видел её пьяной, растерянной и почти нежной. — Ты спал в кресле, — сказала она, потому что что-то говорить всё равно надо было. Его рот едва заметно дрогнул. — Удивительно точное наблюдение для женщины с похмельем. — Не делай вид, что это нормально. — Я и не делаю. Это было неудобно. — Нотт. — Паркинсон. Она провела пальцами по коротким волосам, пытаясь собрать себя в прежнюю форму: острые края, улыбка, яд, дорогая неуязвимость. Получалось плохо. Вчерашнее осталось на коже слишком близко, будто её не обнимали, но всё равно тронули там, где обычно никто не задерживался. — Я была пьяна. — Это не было тонкой уликой. — Значит, ты должен сделать вид, что ничего не слышал. Тео посмотрел на неё спокойно, без самодовольства, без обиды, без той мужской жадности, которую Пэнси привыкла распознавать раньше, чем она успевала стать опасной. От этого спокойствия ей стало страшнее, чем от любого флирта. — Я могу, — сказал он. Пэнси застыла. — Что? — Сделать вид. Если ты этого хочешь. Она ненавидела его за то, что он не спасал её от выбора. Мужчины, как правило, либо давили, либо пользовались, либо обижались, если им не дали то, что они уже успели вообразить своим. Тео делал худшее: оставлял ей право быть взрослой. — А если не хочу? На его лице не появилось победы. Даже тени. — Тогда скажешь это трезвой. Пэнси сглотнула. В горле было сухо, во рту — горечь вина и слишком поздних признаний. — Сейчас? — Я бы дал тебе воду, зелье и возможность ненавидеть солнечный свет хотя бы десять минут. Улыбка вырвалась неожиданно, слабая, почти незащищённая. — Ты невыносим. — Да, но с хорошей доказательной базой. В дверь осторожно постучали. Тинки просунула голову и сообщила, что завтрак подан, средство от головы подано, средство для шеи мистера Нотта тоже подано, а Живоглот уже принял креветки и теперь, возможно, не будет никого судить до обеда. Пэнси опустила лицо в ладони. — Даже кот здесь живёт лучше, чем большинство чистокровных наследников. Тео поднялся из кресла с таким тихим страданием, что Пэнси невольно посмотрела на его шею, на напряжённую линию плеч под помятой рубашкой, на то, как он удержал лицо спокойным, хотя явно хотел проклясть весь мебельный ряд. — Не делай это лицо, — сказал он. — Какое? — Будто тебе меня жаль. — Мне не жаль. Я оцениваю ущерб. — Благородно. Она встала, поправляя платье и собирая себя вместе с волосами, тканью и остатками достоинства. У двери Пэнси задержалась. Тео уже держался так, будто ничего особенного не произошло, но она знала: произошло. Просто Нотт был из тех людей, у кого катастрофы сначала становились тишиной. — Нотт. Он обернулся. — Я помню, что сказала вчера. — Я тоже. — Жаль. — Мне — нет. Пэнси посмотрела на него долго, слишком долго для безопасного утра. В его глазах не было просьбы, и именно это делало их невыносимыми: в Нотте всегда было что-то от морской впадины — туда бросаешь сарказм, а он тонет слишком долго. — После завтрака, — сказала она наконец. — Не сейчас. И без твоего проклятого благородства. — Я постараюсь страдать умеренно. — Не обещай невозможного. Он пропустил её вперёд. И Пэнси, выходя из комнаты, вдруг поняла, что ей страшно не от того, что он мог сделать. А от того, что он не сделал.

* * *

Завтрак в доме Гермионы прошёл в той странной тишине, которая возникает после ночи, где все сказали чуть больше, чем собирались, но никто ещё не умер от последствий. Пэнси пила воду маленькими глотками и делала вид, что её не существует в эмоциональном смысле. Тео сидел напротив с чашкой кофе и выражением человека, который за ночь пересмотрел отношения с мебелью. Драко кормил Живоглота креветками с таким невозмутимым видом, будто всю жизнь занимался укреплением дипломатических связей с полукниззлами. Гермиона смотрела на них поверх чашки и чувствовала, как дом перестаёт быть просто её красивой тёмной квартирой с дорогими стенами, глубоким винным деревом, графитом, латунью и мягкой подсветкой в нишах. Ночью он был убежищем. Утром — стал чем-то другим: местом, где эти трое почему-то не выглядели чужими. — Он примет тебя в совет, — сказала она, когда Живоглот позволил Драко положить третью креветку на край блюдца. Драко не улыбнулся, но взгляд у него стал почти торжественным. — Я рассчитывал хотя бы на статус внешнего консультанта. — Не торопись. У него сложная система допуска. Пэнси подняла голову от воды. Лицо у неё было бледноватое, глаза раздражённые, голос — сухой, но уже живой. — Грейнджер, твой кот взял с Малфоя завтрак и всё ещё смотрит на него как на налоговое преступление. — Значит, доверие растёт. Тео поморщился, делая глоток кофе. — Если это рост доверия, я боюсь увидеть враждебность. Пэнси повернула к нему лицо слишком быстро и тут же, кажется, пожалела об этом. — Ты видел её вчера. — Вчера я видел, как ты пыталась спорить с диваном. — Диван начал первым. Гермиона рассмеялась, и на этот раз смех вышел легче, свободнее. Драко посмотрел на неё поверх чашки, задержавшись всего на секунду, но Пэнси заметила. Пэнси вообще замечала всё, что касалось чужого желания, особенно когда своё собственное грозило выйти из-под контроля. — Какие планы на день? — спросила она с нарочитой небрежностью. Гермиона машинально посмотрела на Драко. Жест длился меньше вдоха, но для троих слизеринцев за столом этого хватило бы на аналитический отчёт с приложениями. Драко поставил чашку. — Она попросила вчера день. — Я не просила. — Ты спросила, осилю ли я. — Это была проверка возможностей. — Я принял её за приглашение. Пэнси медленно улыбнулась, чуть щурясь от света и чужой романтической некомпетентности. — Как трогательно. Грейнджер формулирует угрозы, Малфой слышит романтику. Старый мир действительно умер. — Не драматизируй. — Я документирую культурный распад. Тео, не глядя на неё, сказал: — У тебя отличный почерк для апокалипсиса. Пэнси посмотрела на него так резко, что Гермиона едва не подавилась кофе. Драко заметил и это. К полудню Тинки принесла вещи. Драко получил тёмное пальто, футляр с рубашкой, брюки и перчатки. Тео — чистую рубашку, тонкий свитер и пальто в той безупречной гамме, где даже усталость выглядела интеллектуально. Пэнси оглядела всё это, перевела взгляд на Гермиону и заявила, что хочет посмотреть её шкаф. — Мой шкаф? — переспросила Гермиона. — Да. Я давно подозреваю, что после развода там начало происходить что-то приличное. — Пэнси. — Не лишай меня редких источников радости. Через десять минут Пэнси стояла перед раскрытыми дверцами гардероба с таким выражением лица, будто перед ней лежали материалы дела, где наконец нашёлся виновный. — Грейнджер, — сказала она тихо. Гермиона напряглась. — Что? Пэнси провела пальцами по ряду тёмных тканей, по шёлку, шерсти, плотному атласу, по вещам, которые Гермиона покупала не за один день и не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Просто однажды ей надоело носить одежду, в которой тело словно просило разрешения существовать. — У тебя есть вкус. — Звучит как обвинение. — Это хуже. Это признание. Пэнси достала тёмно-сливовую шёлковую блузку, пропустила ткань между пальцами и посмотрела на Гермиону почти с упрёком. — Ты скрывала от меня такую блузку? — Я не скрывала. Она висела в шкафу. — Это и есть скрывала. У женщин есть моральные обязательства перед подругами и хорошим шёлком. Гермиона рассмеялась — мягче, чем за завтраком, ещё чуть хрипло после вина, но уже по-настоящему. Пэнси на секунду задержала на ней взгляд, слишком внимательный для простой язвительности, и тут же отвернулась к вещам, будто ничего не заметила. — Так. Ты надеваешь малахитовую. — Я сама могу выбрать. — Можешь. Но зачем ухудшать статистику? Гермиона открыла рот, но Пэнси уже достала из шкафа тёмно-малахитовую шёлковую блузку и приложила её к ней с видом человека, который не советует, а выносит приговор. Ткань холодно легла на пальцы Гермионы. Глубокий зелёный цвет в тени казался почти чёрным, но стоило свету поймать складку, как шёлк вспыхивал густым малахитовым отливом, почти живым, почти родовым. Пэнси выбрала ей чёрные брюки с высокой посадкой, босоножки с тонкими ремешками и длинное графитовое пальто. — Вот теперь это угроза с хорошим кроем. — Ты всегда так говоришь комплименты? — Я вообще редко снисхожу до комплиментов. Цени. Для себя Пэнси взяла тёмно-сливовую блузку, чёрную юбку миди с высоким поясом и разрезом по бедру. Чёрные лодочки она достала из нижнего отделения шкафа с таким видом, будто Гермиона хранила их там специально для её морального восстановления. — Это мои туфли. — Сегодня они служат высшей цели. — Какой? Пэнси взмахнула палочкой, подгоняя посадку чарами так естественно, будто чужая обувь тоже должна была признавать её авторитет. — Доказать, что твой гардероб наконец вышел из зоны преступной халатности. Гермиона посмотрела на себя уже позже, когда блузка легла на тело, брюки собрались на талии, а пепельные пряди упали у лица. Слово «нарядная» не подходило. Тёмный малахит шёлка делал глаза глубже, почти невозможными; чёрные брюки вытягивали линию ног; открытая щиколотка и тонкий ремешок босоножки добавляли уязвимость туда, где всё остальное было собрано, дорого и спокойно. Она выглядела так, будто наконец перестала прятать собственную форму. Пэнси подошла сзади, поправила ворот, расстегнула ещё одну пуговицу и отступила. — Не смотри на меня так. Декольте не кусается. — Ты уверена? — На тебе — возможно. Когда Гермиона спустилась вниз, Драко уже ждал у двери. Домашняя футболка исчезла. На нём была тёмная рубашка без галстука, чёрные брюки и длинное пальто, слишком хорошо сидящее для человека, который ещё несколько часов назад спал рядом с ней в чужом доме. Только волосы выдавали утро: одна светлая прядь лежала не так безупречно, как требовали бы портреты Малфоев, и делала его не слабее, а живее. Он поднял глаза. И замолчал. Не резко, не театрально; просто перестал говорить на полуслове, которое, кажется, предназначалось Тео. Взгляд скользнул по малахитовому шёлку, задержался у открытых ключиц, на линии талии, на брюках, которые заканчивались у щиколотки, оставляя видимыми тонкие ремешки босоножек. Потом Драко вернулся к её лицу с такой медленной осторожностью, будто каждая следующая секунда требовала отдельного воспитания. — Что? — спросила Гермиона, хотя кожа уже отозвалась раньше смысла. — Ничего, — сказал он. Пэнси, спускавшаяся следом, фыркнула. — Жалкая попытка. Тео рядом с Драко выглядел так, будто чистая одежда не улучшила его мнение о человечестве, но хотя бы вернула позвоночнику право на будущее. Тёмный свитер подчёркивал плечи, пальто сидело свободно и дорого, а влажные после умывания кудри снова упали на лоб так, будто пытались испортить любую попытку приличного вида. Его серо-голубые глаза скользнули по Пэнси, задержались на разрезе юбки на одну опасную секунду и тут же вернулись к чашке в его руке. Пэнси заметила. — Он сделал всё, что мог, — сказал Тео, глядя на Драко с сухим сочувствием. — Он сказал "ничего", — возразила Пэнси. — Именно. Гермиона почувствовала, как шёлк чуть сдвинулся на коже от вдоха, и почему-то стало теплее. Драко открыл дверь и, пропуская её, произнёс достаточно тихо, чтобы услышала только она: — Нынешний потенциал представляет серьёзную угрозу общественному порядку. Она остановилась на пороге. — Малфой. — Я констатирую факт. — Констатируй тише. — Я стараюсь. Пэнси за спиной многозначительно кашлянула. — Мерлин, идёмте уже, пока воздух не загорелся.

* * *

Магическая улица, куда их привёл Драко, была спрятана в одном из старых лондонских кварталов, где обычные дома стояли слишком близко друг к другу, а между двумя облупившимися фасадами внезапно открывалась арка из тёмного камня. За ней шум становился другим: глуше, теплее, будто город здесь говорил сквозь ткань. Маленькие вывески качались под ветром, латунь потемнела от времени, в витринах лежали не сувениры для восхищённых туристов, а вещи, которые покупали люди, умеющие читать между строк: старые перчатки с чарами распознавания подделки, футляры для палочек с родовыми замками, книги с закрытыми разделами, чернила, которые не выцветали даже под памятью. Гермиона держалась рядом с Драко, но не за него. Это различие почему-то было важно. Пэнси шла чуть впереди с Тео и спорила о том, можно ли считать приличным магазин, где продают галстуки без консультации специалиста. Тео отвечал, что человечество пережило худшее. Пэнси говорила, что именно из-за такого подхода войны и начинаются. Гермиона поймала себя на том, что улыбается. День действительно был — мокрый, холодный, странный, её собственный. Под пальто шёлк касался кожи при каждом шаге, ремешок босоножки тонко держал щиколотку, волосы лежали на плечах тяжёлой массой, и впервые за долгое время ей не хотелось проверять, слишком ли она заметна. Книжная лавка оказалась узкой, тёмной, с полками до потолка и медным колокольчиком над дверью. Внутри пахло пылью, кофе, старой кожей и сухими страницами, которые слишком долго лежали под чарами сохранности. Гермиона любила такие места почти болезненно: тесные, умные, немного опасные, с лестницами на колёсиках и продавцами, которые оценивали не кошелёк, а взгляд. Пэнси остановилась у входа и огляделась. — Здесь пахнет смертью бумаги. Тео не повернул головы. — Это называется история. — Это называется аллергия. — У тебя нет аллергии. — У меня есть эстетическое сопротивление. Гермиона провела пальцами по корешку книги в тёмном переплёте, и плечи впервые за день опустились без усилия. Драко заметил, как она задержала взгляд на тонком томе за стеклом у кассы: старое издание о судебной магии частных домов, с серебряным тиснением, потемневшим от времени. Гермиона посмотрела на него чуть дольше, чем следовало, потом отвернулась. Драко ничего не сказал. Это было подозрительно. Она потянулась к верхней полке, где стоял тяжёлый справочник по фамильным договорам. Драко снял его раньше, чем она успела встать на цыпочки, и протянул ей. Жест был коротким, почти бытовым, но Гермиона всё равно почувствовала, как его рукав скользнул рядом с её плечом, как воздух между ними на секунду стал теплее. — Я могла сама. — Несомненно. — Тогда зачем? — Потому что мог. Гермиона взяла книгу и посмотрела на него поверх обложки. — Отвратительно аристократично. — Стараюсь не терять форму. — Если вы сейчас начнёте флиртовать через библиотечную логистику, — протянула Пэнси из соседнего прохода, даже не оборачиваясь, — я уйду к книгам о разводах. Там хотя бы честнее. — Ты уже их листаешь, — заметил Тео. — Я изучаю рынок. Драко чуть склонил голову к Гермионе. — Я на минуту. Она сразу посмотрела на витрину. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Именно. — Грейнджер. — Малфой, я сама могу купить себе книгу. — Я знаю. — Тогда не надо. Он посмотрел на неё так спокойно, что она заранее разозлилась. — Именно поэтому надо. — Ты невозможен. — Пока только стараюсь. Он не дал ей ответить, повернулся к продавцу и произнёс что-то достаточно тихо, чтобы Гермиона не расслышала. Пожилой волшебник у кассы поднял глаза на витрину с закрытыми изданиями, потом на Драко, потом снова на Гермиону — и очень быстро сделал вид, что ничего не понял. — Нам нужно идти? — спросил Тео, наблюдая за этой маленькой аристократической операцией с видом человека, которому уже всё стало ясно. — Нам нужно вывести Грейнджер из лавки, пока Малфой не купил ей половину судебного отдела, — сказала Пэнси. — Я слышу. — Прекрасно. Значит, когнитивные функции после вчерашнего восстановились. Драко уже направился к узкой двери за кассой, ведущей в закрытую часть лавки или маленькое хранилище. — Я вас догоню, — бросил он через плечо. — Если ты выйдешь с книгой, я её верну. — Ужасная угроза. Я постараюсь жить дальше. Он исчез за дверью. Гермиона покачала головой, но уголки губ всё равно дрогнули. — Неприятный тип, — сказала Пэнси, выходя на улицу. — Ужасный, — согласилась Гермиона. — Видит, что ты хочешь, и покупает. — Преступление. — Почти брак. Гермиона резко повернулась к ней. — Пэнси. — Что? Я сказала "почти". Будем юридически точны. Тео придержал дверь лавки и пропустил их наружу. Магическая улица встретила их мокрым холодом. Камни под ногами блестели после недавнего дождя, вывески тихо качались под ветром, а за стеклом книжной лавки Драко уже склонился над каким-то старым реестром вместе с продавцом, будто покупка одной книги требовала отдельного дипломатического протокола. Гермиона стояла у витрины, всё ещё держа в руках тяжёлый справочник по фамильным договорам, когда сначала почувствовала, как Пэнси перестала двигаться. Потом увидела, как Тео медленно поднял взгляд. И только после этого обернулась. Рон стоял у арки в тёмно-синем пальто, с растрёпанными от ветра волосами и лицом человека, который не ожидал увидеть то, что увидел. Несколько секунд он смотрел только на Гермиону, будто пытался совместить её с той версией, которую оставил в памяти: уставшую, удобную, в старой домашней одежде, со списком дел в голове и его фамилией на документах. Потом его взгляд пошёл дальше. Пэнси. Тео. Малахитовый шёлк под распахнутым графитовым пальто. Чёрные брюки, открытые щиколотки, тонкие ремешки босоножек. Волосы, пепельная прядь, малахитовые глаза, которые при сером уличном свете казались почти невозможными. И Гермиона увидела, как боль в его лице собирается во что-то хуже боли. — Вот, значит, как, — сказал Рон. Она закрыла книгу. — Доброе утро, Рон. Он усмехнулся неровно, плохо, словно хотел сделать боль острее, прежде чем она успеет стать заметной. — Доброе, да? Выглядит очень добрым. Пэнси сделала маленький шаг вперёд. Гермиона опустила пальцы у бедра — короткий жест, почти незаметный. Пэнси остановилась. Рон заметил. — Ого, — сказал он. — Уже жестами командуешь? — Я не командую. — Нет? — его взгляд скользнул по Тео, задержался на Пэнси и снова вернулся к Гермионе. — А выглядит так, будто у тебя теперь маленький слизеринский двор. Тео медленно закрыл книгу, которую всё ещё держал в руках. Движение вышло тихим, но в нём было больше угрозы, чем в поднятой палочке. Гермиона шагнула вперёд, становясь между Роном и ними. Просто так, чтобы его взгляд больше не мог использовать её друзей как удобные мишени. — Со мной говори. Рон моргнул. — Что? — Со мной, — повторила она, чувствуя, как шёлк под пальто холодит кожу, пока в груди начинает подниматься горячая, чистая злость. — Если тебя злит моё пальто, мои деньги, моя работа, мои друзья и то, как я выгляжу, говори это мне. — Твои друзья? — Да. — Паркинсон, Нотт и Малфой? — Пэнси, Тео и Драко. Это ударило его сильнее, чем должно было. Гермиона увидела по лицу: по тому, как напряглась челюсть, как в глазах мелькнуло что-то почти детское, испуганное и сразу раздавленное злостью. — Драко, — повторил Рон с таким отвращением, будто слово было чем-то испорченным. — Значит, уже Драко. Гермиона не ответила. Молчание всегда злило его больше, чем спор. — Красивые тряпки, — сказал он, скользнув взглядом по её пальто, по блузке, по тонкому ремешку на щиколотке. — Дорогие. Это теперь тоже часть расследования? Пэнси за её спиной подняла подбородок. Гермиона почувствовала это спиной, как тепло от свечи. — Это одежда, Рон. — Да ладно? — Да. Просто одежда. Он коротко рассмеялся. — Раньше тебе это было не нужно. Гермиона посмотрела на него внимательнее. И вот тут, совсем некстати, ей стало почти жаль его. Почти. — Раньше тебе было удобнее думать, что мне это не нужно. Рон отвёл взгляд на секунду, но тут же вернул его, будто испугался, что отступление будет видно. — Ты теперь правда разговариваешь как они. — Как кто? — Ну как... вот так, — он махнул рукой, зло, неуклюже, будто не мог подобрать слово и злился уже на это. — Сверху. С этими своими... деньгами, домом, новыми друзьями. Как будто всё вокруг грязь под ногами. Гермиона медленно вдохнула. В груди уже собиралась злость, пока ещё чистая, не сорвавшаяся в голос. — Я просто перестала становиться меньше каждый раз, когда кому-то рядом неудобно смотреть на меня прямо. Пэнси за её спиной тихо выдохнула. Тео не произнёс ни слова, но Гермиона почти чувствовала его внимание: точное, холодное, готовое вмешаться в любую секунду, если она даст знак. Рон увидел и это. И стало хуже. — Конечно, — сказал он. — Конечно. Теперь у тебя старое имя, фамильные деньги, дорогой дом, Нотт с его лабораторией, Паркинсон с её ядом и Малфой где-то рядом. Всё понятно. Прямо взрослая жизнь. — Да, — сказала Гермиона. Он запнулся. Она не улыбнулась. — Удобно иметь дом, который я купила. Деньги, которыми я распоряжаюсь сама. Работу, которую я делаю потому, что умею. Друзей, которые стоят рядом не из привычки, а потому что выбрали меня. Рон открыл рот, но она уже не могла остановиться полностью. Слова шли плотнее, горячее, чем ей хотелось. — И да, Рон. Это взрослая жизнь. Просто в ней ты больше не главный свидетель. Он смотрел на неё так, будто она ударила. За стеклом лавки Драко всё ещё говорил с продавцом, не видя их лиц. На улице кто-то рассмеялся, неуместно звонко. Старуха с корзиной у соседней витрины замедлила шаг, почувствовала чужой скандал и тут же отвернулась, потому что магическая Британия умела быть деликатной только из жадного любопытства. Рон вдруг усмехнулся. Усмешка вышла чужой для его лица. — У меня, вообще-то, тоже взрослая жизнь. Гермиона почувствовала, как внутри что-то заранее сжалось. — Я знаю. — Свадьба скоро. Если тебе интересно. — Мне сказали. — Лаванда ребёнка ждёт. — Я знаю. — Вот. Нормальная жизнь, Гермиона. Семья. Ребёнок. Дом. А ты... — он снова посмотрел на её блузку, на волосы, на Пэнси и Тео за её спиной. — А ты всё ещё бегаешь со своими бумажками, с Ноттом, с Паркинсон, с Малфоем, в этих... дорогих штуках, с котом и видом, будто тебе все должны аплодировать за то, что ты наконец стала интересной. В воздухе между ними что-то оборвалось. Гермиона не сразу ответила. Она смотрела на Рона и вдруг видела сразу двух людей: мужчину перед собой, злого и ядовитого, и мальчика из прошлого, которому всегда было проще вспыхнуть, чем признать, что ему больно. Это знание раньше часто останавливало её. Делало осторожнее. Заставляло подбирать слова, смягчать углы, оставлять ему выход. Сейчас оно только разозлило. — Лаванда не аргумент в споре со мной, Рон. Он напрягся. — Не приплетай её. — Ты приплёл её первым. И ребёнка тоже. Он отвёл взгляд на секунду, и в этом коротком жесте было больше правды, чем во всём его голосе. — Если ты счастлив, будь счастлив, — сказала Гермиона. — Женись. Заботься о ней. Будь отцом. Только не стой посреди улицы и не используй беременную женщину как доказательство, что ты победил в разводе. Рон побледнел от злости. — Я не это сказал. — Именно это. Просто некрасиво. Пэнси не двигалась. И это, странным образом, было сильнее, чем если бы она вмешалась. Гермиона знала, что Пэнси хочет разорвать его на тонкие, идеально сформулированные куски. Знала, что Тео уже выбрал три фразы, которые можно сказать без единого оскорбления и всё равно оставить Рона лежать в пыли. Но они молчали. Потому что это был её разговор. Рон провёл рукой по волосам. Жест вышел грубым, нервным. — Ты так говоришь, будто всё правильно сделала. Гермиона почувствовала, как злость наконец поднялась выше горла. — Я многое сделала неправильно. — Наконец-то. — Но уйти из брака, в котором мы оба становились хуже, было правильно. Он резко поднял глаза. — Уйти? — переспросил он. — Серьёзно? Это теперь так называется? Гермиона застыла. В груди что-то неприятно щёлкнуло, будто старый замок, который она сама когда-то закрыла и спрятала ключ подальше. — Да, — сказала она. — Именно так. — Забавно. Я помню иначе. — Я знаю. Рон нахмурился. — Что это значит? Гермиона посмотрела на него и вдруг почувствовала не стыд. Злость. Не на Лаванду, не на его будущего ребёнка, не на то, что он тоже строил жизнь дальше. Злость пришла из другого места: из кухонь, где она проглатывала правду, из вечеров, где подбирала слова, из месяцев, когда делала так, чтобы он мог уйти первым и сохранить лицо. Из всего того, что она тогда называла милосердием, а сейчас увидела как ещё одну форму самопредательства. — Это значит, что я сделала так, чтобы ты ушёл первым. Рон застыл. Пэнси за её спиной резко подняла глаза. Тео перестал даже притворяться, что смотрит куда-то ещё. — Что? — спросил Рон. Гермиона сжала книгу крепче. — Я могла уйти сама. Могла сказать тебе всё на кухне, в гостиной, в той самой спальне, которую ты сейчас так старательно тащишь сюда между витринами и чужими ушами. Могла сказать, что больше не хочу. Что мне одиноко. Что я устала быть рядом с человеком, которого надо постоянно беречь от правды. Лицо Рона стало красным. — Ты врёшь. — Нет. Я наконец перестала. Он сделал шаг к ней. Пэнси тоже шагнула, но Тео поймал её за запястье. Не грубо. Просто удержал. — Она сама, — сказал он почти беззвучно. Пэнси сжала губы так, что они побелели. Гермиона не обернулась. — Я берегла твоё эго так аккуратно, будто оно было раненым животным, — сказала она. Голос дрогнул, но уже не от страха. — Дала тебе выйти из нашего брака так, чтобы ты мог думать, что это ты ушёл. Что это ты выбрал. Что ты не был оставлен женщиной, которая перестала хотеть притворяться. Рон смотрел на неё, и на секунду в его лице появилась настоящая боль. Голая. Некрасивая. Почти детская. Потом он сделал то, что всегда делал, когда боль становилась слишком большой. Превратил её в злость. — А может, тебе просто стало скучно? — бросил он. — Да? Может, всё проще? Нашла себе старую фамилию, деньги, платьица, Нотта с его лабораторией, Малфоя с его манерами — и решила, что обычная жизнь тебе теперь не подходит? — Пока ты учился называть мою новую жизнь «тряпками», я работала, Рон. — О, ну конечно. — Ночами, — продолжила она. — С Тео. Над составами, которые помогают людям после крови, боли и проклятий. Над формулами, от которых у меня дрожали руки и слипались глаза, пока ты, вероятно, рассказывал себе, что я просто стала холодной, дорогой и чужой. Он открыл рот. — Я строила себя заново, — сказала Гермиона, шагнув ближе. — Дом. Деньги. Работу. Имя. Друзей. Не лежала в развалинах нашего брака, ожидая, когда ты придёшь проверить, достаточно ли красиво я страдаю. Рон резко усмехнулся. — Друзей. Да. Нотт, Паркинсон и Малфой. Великолепный выбор. — Мой. — И это всё объясняет, да? Теперь ты не холодная, не одинокая, не несчастная. Теперь у тебя просто правильные слизеринцы рядом. Пэнси тихо произнесла что-то себе под нос. Тео сильнее сжал её запястье. Гермиона смотрела на Рона и чувствовала, как злость смешивается с чем-то другим — с усталостью. Такой глубокой, что от неё хотелось не плакать, а смеяться. Он всё ещё пытался найти причину в ком-то другом: в деньгах, в одежде, в Тео, в Пэнси, в Драко. Лишь бы не смотреть туда, где правда лежала слишком близко. — Я не была никакой, Рон, — сказала она. Он замер. — Что? — Я не была никакой. Я была одна. Рон побледнел. — Не начинай. — Ты сам начал. — Не смей. — Смею. Ты вынес нашу постель на улицу первым. Он сглотнул, и это было заметно. Гермиона чувствовала, как пальцы болят от переплёта. Книга стала тяжёлой, почти чужой. Ей хотелось отпустить её, но тогда руки бы задрожали сильнее, а она не хотела давать Рону ещё одну вещь, которую он мог бы назвать слабостью. — Я годами думала, что со мной что-то не так, — сказала она. — Что я холодная. Что слишком много думаю. Что нормальная жена должна хотеть чаще, проще, благодарнее. Рон отвёл глаза. Вот тут Гермиона поняла, что он слышит. И от этого стало злее. — А потом я поняла, что не хотела не близости. Я не хотела тебя. И ты называл это моим недостатком, потому что так было легче, чем спросить, хорошо ли мне вообще. — Заткнись, — сказал Рон. Голос у него сорвался. — Нет. Она впервые за разговор повысила голос. Не сильно. Достаточно, чтобы слово дрогнуло в воздухе. Рон стоял красный, с влажным блеском в глазах, и на секунду стал почти похож на человека, которому дали пощёчину при всех. Гермиона не почувствовала радости. Только ту же злость, ещё более горячую, потому что даже сейчас часть её хотела смягчиться, забрать назад, дать ему выход. Она не дала. — Ты хочешь назвать меня никакой? — спросила она. — Хорошо. Тогда слушай. Чтобы называть женщину никакой в постели, сначала нужно научиться быть в этой постели не единственным человеком, которому хорошо. Пэнси закрыла глаза. Тео посмотрел в сторону, как человек, которому стало понятно: это уже не спор, а вскрытая рана, и всякая красивая реплика здесь будет лишней. Рон сделал короткий вдох. — Значит, вот как. — Вот как. — И Малфой, конечно, лучше? В этот момент дверь книжной лавки открылась. Медный колокольчик звякнул слишком тихо для такой фразы. Драко вышел с тонкой тёмной книгой в руке. Той самой, на которую Гермиона смотрела за стеклом и которую не взяла. Он остановился не сразу, потому что сперва увидел лица: Пэнси, белую от ярости; Тео, слишком неподвижного; Рона, красного и злого; Гермиону, стоящую к нему спиной с книгой в руках так крепко, будто переплёт был единственным, что удерживало её на месте. Потом Рон увидел его. И усмехнулся. Уже зло. Почти счастливо, будто наконец нашёл, куда ударить так, чтобы попала не только Гермиона. — Ну вот, — сказал он. — Сам явился. Драко ничего не сказал. Рон перевёл взгляд на Гермиону. — Так теперь тебя трахает Пожиратель? Фраза ударила грязью, а не громкостью. Драко сделал шаг. Гермиона подняла руку, не глядя. Он остановился. И это, кажется, сломало Рону лицо сильнее, чем если бы Драко ударил его прямо здесь, под мокрой аркой старой магической улицы. Гермиона медленно повернула голову к Рону. Рука у неё дёрнулась. Совсем чуть-чуть. Тело вспомнило коридор на третьем курсе раньше, чем разум успел приказать оставаться взрослой: лицо Малфоя, жестокую усмешку, слово, которым он пытался сделать её грязью, и собственный кулак, наконец переставший быть воспитанным. Рон увидел это. Драко тоже. Пэнси перестала дышать. Но Гермиона не ударила. Она сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — Не говори со мной языком Скитер, — сказала она. Рон дёрнул челюстью. — Не делай вид, что это не правда. — Тебе не нужна правда, — сказала Гермиона. — Тебе нужен грязный заголовок. Достаточно короткий, чтобы не слышать, как жалко ты сейчас звучишь. Рон побледнел от злости. — Ты теперь его защищаешь? Гермиона посмотрела на него почти с удивлением. — Нет. Он моргнул. — Нет? — Ему моя защита от твоих слов не нужна. Это не за него, Рон. Это за то, что ты решил: если тебе больно, можно снова взять грязное слово и поставить им клеймо. На меня. На него. На кого угодно. Драко стоял у двери лавки. Тихий. Бледный. С книгой в пальцах, сжатой так крепко, что угол переплёта чуть выгнулся. — Малфой уже получал от меня за слово, которым пытался сделать меня грязью, — сказала Гермиона. — Не думай, что ты стал лучше него только потому, что выбрал другое клеймо. Тишина после этих слов стала плотной. Рон открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты правда... — Да, — перебила она. — Правда. Её голос стал ниже. И злее. — Он меня ещё не трахнул. Пэнси резко подняла глаза. Тео медленно опустил взгляд на мокрую мостовую. Драко не шевельнулся. Гермиона не смотрела на него. Если бы посмотрела, могла бы остановиться. А она слишком долго останавливала себя ради чужого удобства. — Но я хочу его, — сказала она. — Каждый день. Без вины. Без жалости. Без необходимости уговаривать себя, что так и должна выглядеть близость. Слова вышли наружу — и что-то внутри неё, долго сжатое до боли, вдруг расправилось. Не для Рона. Не для Драко. Для неё. Её тело узнало правду раньше, чем успело испугаться: в этой правде не было грязи. Был жар под кожей, ровный и живой, был воздух, входящий глубже, чем минуту назад, были её собственные пальцы, переставшие держать книгу как щит. Гермиона впервые за весь разговор почувствовала не только злость. Свободу. У Рона дёрнулась щека. Он попытался усмехнуться, но рот не слушался. Взгляд сорвался с её лица куда-то вниз — на книгу, на мокрые камни, на тонкий ремешок у её щиколотки — и тут же вернулся обратно, злой, растерянный, почти испуганный. — Гермиона... — Жаль, — сказала она тише. И от этого стало хуже. — С тобой было не так. Он будто получил удар в грудь, без звука, без крови, но так, что воздух вышел из него коротким, некрасивым вдохом. Пальцы правой руки сжались в кулак и тут же разжались, будто он сам испугался собственного движения. Гермиона не почувствовала победы. Только дрожь в руках, боль в горле и странное, почти пугающее облегчение: самые страшные слова вышли наружу, и мир не рухнул. Пэнси медленно выдохнула. Её лицо было уже не злым. Хуже. Она смотрела на Рона как на пятно на дорогой ткани: без ярости, почти с усталым отвращением. Тео был ещё холоднее. Он не усмехнулся, не сказал ни слова, просто посмотрел на Рона с той ледяной точностью, от которой человеку вдруг становится ясно, что его больше не считают противником. Только ошибкой в помещении. — Какая жалость, — сказала Пэнси почти мягко. Рон резко посмотрел на неё. Пэнси улыбнулась. Не зло. Хуже. — Столько лет рядом с Гермионой Грейнджер, и ты так ничему и не научился. Гермиона не улыбнулась. Не победила красиво. Не почувствовала, что сказала достаточно, чтобы всё стало легче. Просто повернулась и пошла прочь. Драко не двинулся к Рону. Он шагнул к ней. Остановился рядом, не касаясь, и протянул книгу. Очень аккуратно. Так, будто в его руках была не бумага, а продолжение её вчерашнего «завтра». Гермиона посмотрела на обложку. Серебряное тиснение дрогнуло в сером уличном свете. Она не сразу взяла книгу. Пальцы не слушались. После всего сказанного тело вдруг вспомнило, что ему можно дрожать. Драко заметил. Но не взял её за руку при Роне, не прижал к себе, не сделал из неё доказательство своей победы. Просто держал книгу, пока она не смогла забрать её сама. Гермиона наконец взяла её, посмотрела на него и слабо покачала головой. — Ты невозможен. Драко перевёл взгляд с её дрожащих пальцев на лицо. — Ты уже говорила. — Значит, у меня хорошая доказательная база. Угол его рта дрогнул. Почти улыбка. И почему-то именно это почти оказалось для неё опаснее всего. Рон смотрел на них. И, кажется, именно это было для него невыносимее всего. Потому что Драко не выиграл. Он даже не вступил в бой. Он просто стоял рядом с женщиной, которая закончила его сама.

* * *

Ветер ударил в лицо мокрым холодом. Гермиона остановилась под козырьком соседней лавки, прижимая книгу к груди. Пальцы дрожали мелко, почти незаметно, но она больше не хотела прятать их в карманы. Пусть дрожат. Пусть тело скажет правду хотя бы сейчас, когда слова уже сделали своё грязное, страшное, освобождающее дело. Рон остался позади или ушёл через несколько секунд — Гермиона не посмотрела. Ей было всё равно не в том смысле, в каком это говорят ради гордости. Ей просто больше не хотелось видеть его лицо. Пэнси и Тео вышли следом, но остались чуть позади. Дали воздух. Драко стоял рядом и молчал. Долго. Достаточно долго, чтобы его молчание перестало быть яростью и стало чем-то тяжелее. Потом он посмотрел в сторону арки. — Он как был в школе мудаком, — сказал Драко тихо, — так им и остался. Гермиона вдруг выдохнула. Не смех и не слёзы. Что-то между. — Ты очень долго подбирал формулировку? Он повернул к ней лицо. Серые глаза всё ещё были холодными, но голос уже не резал. — Я отказался от шести вариантов. Все были юридически хуже. Пэнси за их спиной тихо фыркнула. — Редкий случай малфоевской сдержанности, — сказал Тео. — Надо занести в протокол. Гермиона попыталась улыбнуться, но губы дрогнули не так, как надо. Слишком коротко. Слишком честно. Драко это увидел. Он ничего не сказал сразу. Только шагнул ближе — медленно, чтобы она успела отстраниться, если захочет, — и наклонился к ней. Не к губам. К виску. Его дыхание коснулось её волос, потом губы — кожи у пепельной пряди. Легко. Почти невесомо. Так, что это не могло быть ни заявлением, ни победой, ни ответом Рону. Только точкой опоры. Гермиона закрыла глаза на одну секунду. Ровно на одну. Драко задержался рядом чуть дольше, чем требовало обычное прикосновение. Вдохнул едва заметно, почти неслышно, будто не хотел позволить себе даже этого. — Ты пахнешь так, будто мне нельзя стоять к тебе так близко, — сказал он почти беззвучно. Гермиона открыла глаза. Пальцы на книге дрогнули. — Тогда отойди. Драко посмотрел на её рот. Потом отступил. — Я пытаюсь. Пэнси очень вежливо отвернулась к витрине соседнего магазина. Тео посмотрел на вывеску так внимательно, будто внезапно обнаружил там тайное пророчество. Гермиона почти рассмеялась. На этот раз получилось чуть лучше. Они дошли до маленькой кофейни на углу молча. Никто не спрашивал, в порядке ли она. Никто не предлагал срочно проклясть Рона, хотя по лицу Пэнси было видно, что такая инициатива лежит у неё на языке в идеально выглаженной упаковке. Тео заказал воду и крепкий кофе, поставил стакан перед Гермионой и только после этого сел рядом с Пэнси. — Я бы, конечно, предложила превратить его родовую линию в декоративный куст, — сказала Пэнси, когда Гермиона сделала первый глоток воды. — Но у Лаванды ребёнок. Придётся ограничиться презрением. Тео посмотрел на неё поверх чашки. — Удивительно гуманно с твоей стороны. — Я взрослею. Ненавижу это. Гермиона держала стакан обеими руками и смотрела, как по стеклу стекает маленькая капля. После улицы тело всё ещё жило отдельной жизнью: пальцы дрожали, горло саднило, под рёбрами то сжималось, то отпускало. Но где-то рядом с этой болью появилось место, которого раньше не было. Место, где она больше не берегла его ложь. Пэнси коснулась её рукава. Не мягко. Пэнси вообще редко делала что-то мягко. Просто двумя пальцами, точно и коротко, как поправляла ворот перед выходом. — Ты не обязана продолжать день только потому, что сказала это при нём. Гермиона подняла глаза. Драко сидел напротив и молчал. Не вмешивался. Не пытался поймать её взгляд, чтобы получить подтверждение, что всё хорошо. Именно поэтому она посмотрела на него сама. — Я хочу продолжать, — сказала она. Пэнси кивнула, будто услышала не романтическую фразу, а боевое решение. — Тогда продолжай. Она повернулась к Тео. — Нотт. Тео очень медленно поставил чашку. — Паркинсон. — Мне нужно с тобой поговорить. Он посмотрел на неё внимательнее. Без шутки. Почти. — Сейчас? Пэнси провела пальцем по краю стакана. Ногти у неё были безупречны. Голос — нет. — Пока я снова не стала умнее и трусливее. Тео молчал несколько секунд. Потом поднялся. — Тогда пойдём. Пэнси встала следом, но перед уходом наклонилась к Гермионе и поцеловала её в щёку. Быстро, почти зло, чтобы никто не успел назвать это нежностью. — Не дай ему испортить тебе остаток дня. — Рону? Пэнси посмотрела на Драко. — Малфою. Драко поднял бровь. — Ты когда-нибудь устаёшь угрожать? — Нет. Это уходовая процедура. Тео пропустил её к двери. Гермиона смотрела им вслед и вдруг поняла, что Пэнси уходит не из вежливости. Не потому, что «голубкам нужно побыть одним». Она уходит, потому что у неё самой хватило смелости не спрятать вчерашнюю правду обратно под сарказм. День, кажется, продолжал становиться страннее. Драко дождался, пока дверь кофейни закрылась за ними, и только потом спросил: — Домой? Гермиона посмотрела на воду в стакане. На книгу рядом. На улицу за окном. — Нет. — Уверена? — Он не заберёт мой день. Драко не улыбнулся. Но что-то в его лице стало спокойнее. — Тогда я вспомнил одно место. Гермиона прищурилась. — Если это очередная книжная лавка, я начну подозревать, что у тебя примитивное представление о моих интересах. — Нет. — Архив? — Нет. — Лаборатория? — Грейнджер, я пытаюсь пригласить тебя на свидание, а не завербовать в новую катастрофу. Она посмотрела на него с недоверием. — Непривычно. — Я тоже страдаю. — Там будут перья? Драко посмотрел на неё с искренним оскорблением. — Я сказал «место, которое тебе понравится», а не «место, после которого ты меня бросишь». — Уже лучше.

* * *

Место оказалось без вывески. Разумеется. С Драко вообще многие хорошие вещи начинались с двери без вывески, старого замка и выражения лица, будто нормальные люди должны были сами понимать, куда их привели. Здание стояло недалеко от реки, между закрытым клубом с потемневшей латунью на дверях и антикварной лавкой, где в витрине лежали часы без стрелок. Снаружи оно выглядело почти скучно: тёмный камень, узкие окна, мокрые ступени. Гермиона остановилась перед входом. — Это ресторан? — Да. — Почему ты сказал это так, будто это не совсем ресторан? — Потому что ты начнёшь задавать вопросы. — Я уже начала. — Я заметил. Внутри было темнее, чем она ожидала. Глубоко. Круглый зал под огромным стеклянным куполом открывался не сразу: сначала узкий коридор, тёмное дерево, стены с серебряными линиями, похожими на карты течений, потом портьера из тяжёлой ткани, которую отодвинула молчаливая ведьма в платье цвета мокрого камня. И только тогда Гермиона увидела воду. Под прозрачным полом лежало чёрное внутреннее море. Глубокое, тихое, удержанное чарами в круглом зале так, будто кто-то вырезал кусок ночной реки и положил под стекло. Вода темнела под ногами, серебряные линии течений двигались в ней медленно, почти незаметно. Над залом сиял купол, за которым не было лондонского дня. Там висела луна. Большая. Холодная. Настоящая настолько, насколько настоящей может быть луна в месте, где за дверью ещё не наступил вечер. Гермиона остановилась. Драко не торопил. Это было, пожалуй, самым опасным в нём сегодня: он уже несколько раз выбирал не торопить её именно тогда, когда мог бы подтолкнуть. — Малфой, — сказала она тише, чем собиралась. — Да? — Ты выбираешь странные места. — Ты выбираешь странных мужчин. У нас обоих есть склонность к риску. Она посмотрела на него искоса, и он почти улыбнулся. Их провели к маленькому столику у края круглой площадки. Стулья были низкими, обитыми тёмной тканью; между ними стоял столик из чёрного дерева, на котором уже лежали тонкие серебряные приборы и два бокала. Вокруг были другие люди, но чары пространства делали их далёкими: силуэты, голоса за водой, движения теней, которые не вторгались. Гермиона взяла меню, но буквы сначала не сложились в слова. После улицы, после Рона, после собственного голоса, сорвавшегося слишком глубоко и слишком честно, внимание всё ещё цеплялось за края, не желая становиться ровным. Она заставила себя сосредоточиться, но взгляд всё равно соскальзывал с названий блюд в тёмную воду под ногами. Драко заметил. Не наклонился, не отнял меню, не сказал «я сам». Просто положил пальцы на край своего меню и спросил: — Доверишься? Гермиона хотела ответить сразу. Привычное «я сама» уже поднялось на язык, чёткое, правильное, удобное, как палочка в ладони. Она могла выбрать еду. Она могла выбрать вино. Она могла выбрать почти всё, что угодно, просто чтобы снова почувствовать контроль там, где день пытался вырвать его у неё из пальцев. Но Драко смотрел не на меню. На её руки. На книгу, которую она всё ещё не выпустила до конца. На плечи, поднятые выше, чем нужно. Гермиона медленно закрыла меню. — Да. Это слово оказалось страннее, чем должно было быть. Драко не позволил себе улыбнуться. Только кивнул и повернулся к официантке, произнеся заказ тихо, уверенно, без лишних уточнений, как человек, который привык, что вкус — тоже форма воспитания. Гермиона слушала отдельные слова: стейк, рыба, спаржа, лимонное масло, травы, красное вино, тёмная ягода, дым. Он выбрал быстро, но не небрежно, и почему-то именно это стало первым местом за весь день, где её тело поверило, что можно перестать решать хотя бы на несколько минут. Ведьма принесла вино первой. Глубокое красное, почти чёрное в чаше бокала. Оно пахло тёмной ягодой, сухой древесиной, дымом и чем-то тёплым, кожаным, дорогим, что не ударяло в голову, а ложилось на грудь тяжестью бархата. Драко подождал, пока Гермиона сделает первый глоток. Вино оказалось мягче запаха. Оно не обожгло, не потянуло вниз, не сделало её слабее; просто прокатилось по горлу, согрело там, где после Рона всё ещё саднило, и оставило на языке тёмную сливу, соль и дым. Гермиона выдохнула глубже, чем собиралась. Драко заметил и отвёл взгляд, будто это было слишком личным, чтобы смотреть прямо. Потом принесли еду. Перед Гермионой поставили стейк из плотной белой рыбы с золотистой корочкой, тонкой спаржей, лимонным маслом и крупной морской солью. От тарелки поднимался пар, пахнущий теплом, травами и свежестью, которую не хотелось называть лёгкой: рыба была настоящей, плотной, горячей, с соком, выступившим там, где нож легко вошёл в мякоть. Перед Драко легла тяжёлая тёмная тарелка с мясным стейком, розмарином, перечным соусом и грибами, поджаренными почти до сладкой горечи. Когда он взял нож, Гермиона заметила, как пальцы на рукояти сперва сжались слишком крепко, а потом медленно ослабли. Он тоже держался. Всё это время. Снаружи, у лавки, когда Рон сказал грязное слово; в кофейне, когда молчал вместо того, чтобы забрать её злость себе; по дороге сюда, когда шёл рядом и не касался. Он держался не красиво, не героически, а телом: челюстью, плечами, пальцами, позвоночником, слишком ровной линией шеи. Теперь вода, луна, вино и запах горячей еды делали с ним то же, что с ней. Разжимали. Гермиона отрезала первый кусок рыбы. Мякоть разошлась под вилкой мягко, горячо, лимонное масло блеснуло на серебре, спаржа хрустнула почти тихо. Она съела машинально, только чтобы не сидеть неподвижно, а потом вкус догнал тело: соль на языке, масло, плотное тепло рыбы, зелёная свежесть спаржи, кислота лимона, которая не резала, а будила. И вдруг она поняла, что голодна. Тело попросило ещё, без стыда, без расчёта, без той старой привычки спрашивать себя, уместно ли сейчас хотеть простых вещей. Гермиона отрезала второй кусок. Драко смотрел на свой стейк, но угол его рта почти незаметно дрогнул. — Что? — спросила она. Он поднял взгляд. Серые глаза уже не были такими стеклянными, как после Рона. В них оставалась усталость, оставалась злость, которую он не собирался показывать, но острота взгляда смягчилась, словно вода под полом забрала лишний блеск клинка и оставила металл тёплым от руки. — Ничего. — Сегодня у тебя это слово подозрительно часто. — Сегодня у тебя подозрительно много поводов проверять мои интонации. Она посмотрела на него поверх бокала. — И как, прошёл проверку? Драко медленно отрезал кусок стейка. Движение было точным, спокойным, но больше не жёстким. — Пока стараюсь не провалиться окончательно. Гермиона сделала ещё глоток вина. Плечи опустились сами, без приказа. Лопатки перестали тянуться к шее, пальцы на вилке уже не были такими белыми, дыхание впервые за день пошло глубже — не верхом грудной клетки, где всё сжималось от слов Рона, а ниже, к рёбрам, к животу, туда, где тело обычно знало правду раньше головы. — Что это место делает? — спросила она, когда поняла, что вопрос всё равно выйдет. Драко посмотрел не на купол, не на воду, не на луну. На её руки. На плечи. На рот, где вино оставило чуть более тёмный след. — Напоминает телу, что опасность не в комнате. Гермиона задержала взгляд на его лице. — А тебе? Драко не ответил сразу. Он отпил вино, и Гермиона увидела, как после глотка у него едва заметно расслабилась челюсть. Как он перестал держать спину так, будто за каждым столиком сидел враг. Как большой палец больше не давил на нож, а лежал спокойно, почти устало. — Мне тоже, — сказал он наконец. Этого оказалось достаточно. Они ели медленно. Стейк Драко пах розмарином, перцем и горячим мясным соком; рыба Гермионы — лимоном, маслом и морской солью. Вино темнело в бокалах, вода под прозрачным полом двигалась почти незаметно, и где-то далеко чужой смех расплывался в чарах уединения, не вторгаясь в их стол. Гермиона слушала, как нож касается тарелки, как Драко выдыхает перед тем, как сделать глоток, как собственное сердце постепенно перестаёт биться в горле. Горячий кусок рыбы, хруст спаржи, соль на губах, вино в груди, влажная тяжесть волос на спине, ткань блузки на коже — всё складывалось в простую, почти невозможную правду. Она была здесь. Живая. Голодная. Согретая вином. И больше не просила прощения за то, что хочет. — Ты слышал не всё, — сказала Гермиона, когда тарелки уже почти опустели. Драко поставил бокал. — Я понял. — И не спросишь? — Спрошу, если ты захочешь рассказать. Она усмехнулась без веселья. — Кто ты и что ты сделал с Малфоем? — Он устал получать доказательства, что его первые реакции редко улучшают ситуацию. Гермиона посмотрела на его руку на столе: длинные пальцы, спокойная кисть, манжета тёмной рубашки. Он был собран, но уже не зажат. Слишком живой для холодной статуи и слишком осторожный для человека, который мог бы счесть её сегодняшние слова приглашением. — Я сказала ему, что сделала так, чтобы он ушёл первым. Драко не шевельнулся. Только взгляд стал внимательнее. — Это правда? Гермиона кивнула. — Да. Сказать это во второй раз оказалось не легче. Но уже иначе. В лавке слова были оружием. Здесь они стали тем, что осталось в руке после боя. — Я думала, так будет милосерднее, — продолжила она, глядя не на него, а на красное вино в бокале. — Глупое слово. Очень самодовольное, если подумать. Я решила, что если он будет думать, будто сам ушёл, ему будет проще. Не так больно. Не так унизительно. — А тебе? Она тихо рассмеялась. — Я тогда не задавала себе такие вопросы. Непрактично. Драко посмотрел на неё так, что на мгновение тишина стала слишком личной. — Грейнджер. — Не надо. — Я ещё ничего не сказал. — Именно поэтому не надо. Если ты сейчас будешь слишком хорошо понимать, я могу начать вести себя странно. — Страннее, чем сегодня? Она бросила в него взгляд. Он почти улыбнулся. И это спасло её от того, чтобы расплакаться прямо над остатками лимонного масла, что было бы совершенно неприемлемо с эстетической точки зрения и, вероятно, доставило бы Пэнси слишком много поводов для заботы. — Я злюсь, — сказала Гермиона. — Заметил. — Не на то, что он женится. Не на Лаванду. Не на ребёнка. — Я знаю. — На то, что я так долго пыталась не разбить его, а он сегодня пришёл и решил, что может топтать всё, что я построила после. Голос всё-таки дрогнул. Она разозлилась на это мгновенно. Драко не протянул руку. Не утешил. Не сделал движения, которое заставило бы её выбирать между тем, чтобы принять поддержку, и тем, чтобы сохранить лицо. Он просто сказал: — Ты не обязана быть благородной с человеком, который использует твоё благородство как лестницу к твоему горлу. Гермиона закрыла глаза на секунду. Луна тянула воду под ногами. Внутри стало чуть тише. — Это звучит как что-то, что сказал бы Тео. — Нотт был бы многословнее и неприятнее. — Правда. — И правее. Она открыла глаза и впервые за всё время в ресторане улыбнулась почти нормально. Драко смотрел на неё, и в его взгляде не было ни победы, ни жалости. Только то самое опасное внимание, от которого вчера ей захотелось попросить его остаться, а сегодня — спросить, сколько ещё он сможет так смотреть и не касаться. Он, кажется, понял. И именно поэтому отвёл взгляд первым. После еды они долго сидели под куполом. Вода под полом поднялась выше, но стекло оставалось сухим и холодным. По нему пробежали серебряные отсветы, как лунные трещины. Воздух стал мягче, теплее, почти густым. Гермиона чувствовала, как магия перестаёт стоять у дверей её тела с палочкой наготове. Рон остался где-то за пределами этого света — не забытый, не прощённый, просто отодвинутый достаточно далеко, чтобы её мышцы перестали ждать нового удара. Когда они вышли, настоящий Лондон уже темнел. Улица блестела после дождя, хотя Гермиона не заметила, когда он начался. Машины проезжали вдалеке, обычные люди спешили под зонтами, кто-то ругался у перехода. После ресторана всё это казалось грубым, слишком громким и слишком живым. Драко накинул на неё взгляд. — Домой? На этот раз она кивнула. Они шли к каминному переходу медленно. Гермиона держала книгу под пальто, ближе к груди, чтобы не намочить. Драко шёл рядом, не предлагая руку и не забирая пространство. Это стало отдельным видом близости: он не пытался заполнить собой каждую трещину, оставшуюся после Рона. У двери её дома они остановились. Тинки, вероятно, уже знала, что хозяйка вернулась, потому что в окнах горел мягкий свет. Где-то внутри, несомненно, Живоглот готовился оценить результат внешнеполитических переговоров. Гермиона повернулась к Драко. — Спасибо за место. — Ужасно вежливо. — Не привыкай. — Постараюсь пережить разочарование. Она смотрела на него и чувствовала, как после лунной тишины желание стало не резче, а честнее. Оно больше не было вспышкой против чужих слов, не было попыткой доказать, что Рон ошибался, не было злостью, которую можно перепутать с голодом. Оно было её. Простое. Опасное. Тёплое. Драко видел слишком много. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. Гермиона задержала дыхание. — Тогда почему не целуешь? Он посмотрел на её рот. Потом снова в глаза. — Потому что хочу быть уверен, что это не он всё ещё стоит между нами. Гермиона почувствовала, как что-то в груди сжалось. Не от боли. От того, что он понял. Она шагнула ближе. — Его здесь нет. Драко не двинулся первым. Гермиона сама поднялась на носки и поцеловала его. Сначала почти осторожно, будто проверяла, действительно ли это её выбор, её рот, её тело, её вечер. Потом Драко выдохнул ей в губы, и осторожность треснула. Его рука легла ей на талию, не притягивая, а принимая тот шаг, который она уже сделала. Вторая рука поднялась к её лицу, большим пальцем он коснулся скулы так бережно, что у неё под кожей снова стало горячо. Поцелуй не был долгим. Он был достаточным, чтобы понять: если они сейчас не остановятся, дверь за её спиной перестанет иметь значение. Драко отстранился первым. Гермиона почти возненавидела его за это. — Ты опять скажешь «не сегодня»? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровнее. Не вышло. Драко посмотрел на неё: на губы, на книгу под её пальто, на волосы, тронутые ветром, на лицо, которое наконец стало чуть менее бледным. — Сегодня ты вернула себе день, — сказал он. — Я не хочу быть человеком, который заберёт у него конец. Она молчала. Где-то за дверью в доме что-то упало. Скорее всего, Живоглот проводил внутреннюю проверку. Гермиона вдруг улыбнулась. Медленно. Почти опасно. — Тогда завтра? Серые глаза Драко потемнели. — Если ты всё ещё захочешь. — Малфой. — Да? Она посмотрела на его рот. Потом на его глаза. И уже не стала делать вид, что не понимает, как именно он это услышит. — Я уже захотела. Драко закрыл глаза на одну секунду. Ровно на одну. Когда он открыл их, в них было столько сдержанного, тёмного, почти мучительного желания, что Гермиона наконец почувствовала: Рон не украл её день. Не украл её тело. Не украл даже грязным словом право хотеть без стыда. Она вошла в дом первой. Драко остался на пороге. Не потому, что не хотел войти. Потому что сегодня она сказала «завтра». А он, к их общей беде, начал учиться слышать её слова буквально. Дверь закрылась тихо. Гермиона прислонилась к ней спиной, прижимая книгу к груди, и услышала, как за дверью его шаги медленно уходят вниз по ступеням. Из гостиной вышел Живоглот. Посмотрел на неё. На книгу. На её губы. И, кажется, впервые за день вынес вердикт без презрения. Гермиона медленно сползла по двери на корточки и закрыла лицо руками. Она не плакала. Пока нет. Просто дышала. Долго. Глубоко. Так, будто завтрашний день действительно существовал.