Опера для мертвых имен

Глава 6. Вторая опера Стоны из спальни были настолько громкими, что Живоглот, дремавший на кресле у камина, открыл один глаз. Несколько секунд он смотрел на приоткрытую дверь с выражением существа, которое прожило достаточно долго, чтобы разочароваться в людях окончательно. Из спальни донёсся ещё один звук — ниже, горячее, совсем не похожий на тот голос, которым его хозяйка обычно требовала отчёты, кофе и прекращения всеобщего идиотизма. Живоглот медленно поднял голову. Потом встал, спрыгнул на пол и с тяжёлым достоинством покинул гостиную. Хвост его при этом говорил больше, чем могла бы сказать любая министерская жалоба. В спальне было темно и жарко. Драко держал её запястья над головой одной рукой, легко, почти лениво, будто сила в его исполнении не нуждалась ни в спешке, ни в доказательствах. Вторую ладонь он положил ей на горло — не сжимая, только накрывая пальцами кожу под челюстью, заставляя поднять лицо. Гермиона выгнулась к нему раньше, чем успела возненавидеть себя за это. — Скажи, — произнёс он у самых губ. Голос был низким, хриплым, слишком близким; от него хотелось ударить его коленом, впиться ногтями в плечи и сделать вид, что ни одна из этих мыслей не принадлежит ей. — Что? Он чуть надавил большим пальцем под подбородком. Не больно. Достаточно, чтобы она перестала смотреть куда угодно, кроме его глаз. — Что ты хочешь. Гермиона попыталась усмехнуться, но воздух застрял в горле и вышел совсем другим звуком. Драко улыбнулся. Медленно. Невыносимо. — Грейнджер. Её фамилия в его голосе стала прикосновением. Скользнула по коже, вошла под рёбра, ударила ниже всякого здравого смысла. — Да, — выдохнула она. Его взгляд потемнел. — Да что? Она сжала пальцы в кулаки над головой. Простыня сбилась у бёдер, рубашка давно раскрылась, кожа горела там, где он ещё даже не успел коснуться. Всё разумное, всё правильное, всё, чем она обычно держала себя собранной, разошлось по швам с пугающей лёгкостью. — Да, Малфой, — сорвалось у неё. — Да. Он наклонился ниже. Его дыхание коснулось её рта. — Хорошая девочка. Гермиона застонала так громко, что где-то за дверью снова скрипнул паркет, будто Живоглот, уже покинувший место морального преступления, всё-таки решил удалиться ещё дальше. А потом она проснулась. Резко. Одна. С пальцами, впившимися в простыню, с дыханием, которое никак не желало становиться ровным, и с жаром под кожей, настолько живым, будто Драко Малфой не исчез, а просто спрятался где-то под рёбрами и теперь оттуда насмешливо смотрел на неё. Несколько секунд Гермиона лежала неподвижно. Потом медленно повернула голову к пустой половине кровати. — О нет, — сказала она в темноту. Темнота, разумеется, не ответила. Это было бы слишком милосердно. Из гостиной донёсся тихий, оскорблённый звук: Живоглот, вероятно, вернулся проверить, закончился ли человеческий позор, и тут же пожалел о собственной доверчивости. — Даже не начинай, — сказала Гермиона хрипло. В ответ по паркету прошелестели лапы. Кот снова ушёл. На этот раз окончательно. Гермиона закрыла лицо ладонями. — Прекрасно, — выдохнула она в пальцы. — Просто блестяще. Спать дальше было невозможно. Она честно попробовала лечь обратно, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло, но тело предательски помнило всё с той точностью, с какой хорошие свидетели обычно описывают преступление: пальцы под челюстью, дыхание у рта, вес чужого взгляда, горячее "скажи", которое звучало не как приказ, а как разрешение перестать быть разумной хотя бы на несколько секунд. Самым унизительным было даже не то, что ей это приснилось. Самым унизительным было то, что во сне он не сделал ничего, чего она не позволила бы ему сделать. Гермиона откинула одеяло. — Нет, — сказала она самой себе. — Сегодня мы работаем. Через полчаса вода в душе уже остыла, зеркало запотело по краям, а Гермиона стояла перед раковиной с полотенцем на плечах и выражением женщины, которая собиралась лично допросить собственное подсознание. К семи утра волосы были выпрямлены. Гладкие, тёмные, тяжёлые, с пепельной прядью у лица. Кудри всегда выдавали в ней жизнь, нерв, влажный жар, всё то, что не помещалось в аккуратную линию. Прямые волосы делали другое: убирали лишнее, прятали бессонницу, оставляли силуэт. Она надела серые брюки с высокой талией и мягкими защипами; плотная ткань легла тяжело, почти строго, складки ушли вниз к чёрным ботильонам. Потом достала из шкафа чёрное кружевное боди на тонких бретельках. Посмотрела на него. Потом на своё отражение. — Это для работы, — сказала она вслух с той интонацией, с которой люди обычно подписывают заведомо сомнительные документы. Из гостиной, где Живоглот, судя по всему, избрал изгнание вместо участия в дальнейшей нравственной деградации хозяйки, не донеслось ни звука. — Да, спасибо за поддержку. Через десять минут молочная рубашка была заправлена в брюки и застёгнута недостаточно высоко для Министерства, но достаточно высоко, чтобы никто не мог предъявить ей ничего, кроме собственного плохого воспитания. Чёрные бретельки мелькали у ключиц. Кружево виднелось между полами рубашки, если смотреть дольше положенного. Гермиона посмотрела дольше положенного. Застегнула ещё одну пуговицу. Постояла. Расстегнула обратно. — Рабочий образ, — сказала она. На этот раз даже квартира промолчала осуждающе. Она взяла палочку, папку с копиями вчерашних материалов, нанесла на запястье тонкий слой стабилизирующих чар, чтобы скрыть дрожь от недосыпа, и вышла. Лондон встретил её серым утром, холодным дождём и запахом мокрого камня. И это было почти милосердно.

* * *

Перси Уизли уже был в кабинете, когда Гермиона вошла. Это, впрочем, никого не удивило. Если бы однажды Министерство рухнуло, Перси, вероятно, сидел бы под обломками с идеально разложенными папками, пером в руке и фразой: "Раз уж все собрались, предлагаю начать с протокола". Кабинет он занял временный, на четвёртом уровне, рядом с архивным коридором: высокий, узкий, с тяжёлым столом из тёмного дерева, двумя шкафами для дел времён войны и окном, за которым магический дождь стекал по стеклу так ровно, будто тоже был частью министерского расписания. Гарри сидел у стола с чашкой кофе и лицом человека, которого подняли слишком рано, чтобы показать ему новые доказательства старого ада. Драко стоял у окна. С папкой в руках. И, разумеется, обернулся первым. На секунду — всего на одну — его взгляд сбился. Гермиона увидела это, потому что смотрела на него слишком внимательно. И возненавидела себя за это с той же мгновенной ясностью, с какой ночью сказала "да, Малфой" человеку, которого в комнате не было. Драко заметил прямые волосы. Пепельную прядь. Серые брюки. Молочную рубашку. Чёрную бретельку у ключицы. Потом его взгляд поднялся к её лицу. И Гермиона поняла, что он увидел не наряд. Он увидел бессонную ночь. — Грейнджер, — сказал он. Голос был ровный. Вежливый. Абсолютно не тот, который она слышала несколько часов назад у себя над губами. — Малфой. Гарри поднял глаза от чашки, посмотрел на Гермиону, потом на Драко, потом снова на чашку и принял мудрое аврорское решение не участвовать в той категории угроз, которую учебные программы не покрывали. Перси поправил очки. — Раз все собрались, — сказал он слишком ровно, — предлагаю начать. — Обожаю, когда жизнь предоставляет мне бюрократическое убежище, — пробормотал Гарри. — Что? — Ничего, Перси. Гермиона села напротив Драко. Стул был слишком жёстким, стол слишком узким, утро слишком длинным, а пространство между ними — слишком заряженным для кабинета, в котором Перси Уизли собирался обсуждать архивные ведомости. Драко положил перед ней тонкую папку. — До того как начнётся церемониальное убийство здравого смысла министерскими формулярами, — сказал он, — это стоит посмотреть. Гермиона не сразу взяла папку. — Что это? — Французское дело пятилетней давности. Не полная копия, иначе мне пришлось бы объяснять, почему британские чиновники внезапно читают закрытые материалы Департамента магической безопасности Лиона. — И почему британские чиновники читают закрытые материалы Департамента магической безопасности Лиона? — сухо спросил Перси. — Потому что один бывший британский гражданин, временно терпимый французами, умеет читать то, что другие предпочитают хранить в шкафу, — ответил Драко. Гарри фыркнул. Гермиона открыла папку. Внутри лежало несколько страниц: схема культурного фонда, список закрытых благотворительных вечеров, пометки о попечительских ложах и портальных маршрутах. Никаких имён жертв. Только категории, даты, суммы, инициалы и подписи людей, которые, если верить бумагам, всего лишь "обеспечивали частный доступ к культурным мероприятиям". — Похоже, — сказала она тихо. — Слишком похоже, — ответил Драко. Она подняла глаза. Он смотрел не на её рубашку, не на бретельку, не на рот. На папку. На строчки. На структуру. И от этого было хуже, потому что Гермиона почти физически почувствовала, как её раздражение проседает под чем-то более опасным. Он был полезен. Не эффектен. Не красив рядом с окном, хотя, к сожалению, был и этим тоже. Полезен. — Культурный фонд, — сказал Гарри, перегнувшись к документам. — Закрытые мероприятия. Второй список. — Второй список всегда важнее первого, — заметил Драко. — Первый существует для гостей. Второй — для тех, кто платит за право не считаться гостем. Перси замер над своей кипой бумаг. — Неприятно точная формулировка. — Я вырос в доме, где неприятно точные формулировки передавались вместе с серебром. Гермиона всё-таки улыбнулась краем губ. Драко увидел. И, к раздражению Гермионы, не стал торжествовать. Он просто сел напротив, открыл собственную папку и достал перо. — Что у нас по "Лире"? — спросил он. Перси, которому наконец вернули мир в управляемую форму таблиц, расправил плечи. — За ночь мне удалось поднять часть материалов из закрытого архива Реставрационного комитета. Не спрашивайте как. — Перси, — сказал Гарри. — Ты вчера сказал мне, что никогда не нарушаешь процедуру. — Я не нарушил процедуру. Я обнаружил, что процедура была составлена недостаточно широко для текущей чрезвычайной ситуации. — Это звучит как нарушение процедуры. — Это звучит как юридически обоснованная адаптация. Драко посмотрел на Гермиону. — Ваши друзья становятся интереснее с возрастом. — Не привыкай. — Я стараюсь. Перси кашлянул. — Если вы закончили обмениваться… чем бы это ни было, предлагаю перейти к делу. Гермиона взяла верхнюю папку. На обложке стояла печать: "Фонд культурного восстановления "Лира". Расходные ведомости. 1997–1998". Год ударил неприятно. Гарри тоже это заметил. Пальцы у него сжались на чашке так, что керамика тихо хрустнула. — Время войны, — сказал он. — Разгар, — подтвердил Перси. — Именно тогда объём документов резко вырос. До этого фонд занимался, по крайней мере на бумаге, реставрацией декораций, поддержкой молодых музыкантов, покупкой инструментов, благотворительными вечерами. В девяносто седьмом появляются дополнительные статьи расходов. Он разложил на столе несколько листов. — Цветочные закупки. Допуск частных целителей. Ночные санитарные обработки нижних помещений. Расширенные портальные лицензии. Закрытые списки гостей. Отдельно — ведомость "исключений". — Исключений? — переспросила Гермиона. Перси пододвинул лист. Вверху аккуратным канцелярским почерком было выведено: "Имена исключены по просьбе попечителя". Ниже — даты, места, номера лож, инициалы, иногда короткие примечания. Часть строк была стёрта так чисто, будто чернила никогда не касались бумаги. Гермиона почувствовала, как под кожей у неё пошёл холод. Не быстрый. Не резкий. Хуже. Административный. — Это не список гостей, — сказала она. — Нет, — ответил Перси. — Это список тех, кого можно было убрать из списка гостей. Гарри выругался. Коротко. Без фантазии, но с чувством. — Здесь нет преступления, — продолжил Перси, и голос у него стал тише. — Формально. Попечитель мог оплатить анонимное участие подопечного в закрытом мероприятии. Мог скрыть имя ради безопасности. Ради репутации. Ради конфиденциальности пожертвования. Ради защиты молодого дарования от прессы. Здесь всё написано так, чтобы любой юрист сказал: неприятно, но законно. Драко взял лист двумя пальцами. — А если имя исключено, человек больше не связан с местом. — Именно, — сказал Перси. — Значит, если после закрытого вечера кто-то исчезал, он даже не исчезал из оперы, — тихо произнесла Гермиона. — Его там не было. Перси кивнул. — Согласно документам — нет. За окном дождь усилился. По стеклу потекли тяжёлые линии, и свет в кабинете стал ещё более серым. Гермиона смотрела на ведомость, на аккуратные даты, на пустые места, где были сняты имена. Во сне Драко говорил: "Скажи, что хочешь". Здесь бумаги говорили другое: "Скажи, что тебя не было". И у неё скрутило живот. Драко едва заметно сдвинул лист в сторону, закрывая рукой одну из строк, на которой взгляд Гермионы задержался слишком долго. Она подняла на него глаза. Он не посмотрел на неё. Просто оставил ладонь там, где была. Между ней и строкой. Маленький жест. Почти случайный. Достаточно точный, чтобы стать невыносимым. Гермиона вдохнула и вернулась к документам. — Что по цветам? — спросила она. Перси достал отдельную ведомость. — Вот это странно. На обычные спектакли фонд закупал сезонные композиции: белые лилии, бордовые розы, плющ, иногда ирисы. Но на закрытые вечера после полуночи повторяется один сорт. Он повернул лист к ним. — Чёрные орхидеи. Гермиона медленно провела пальцем по строке. "Nox Atramentum. Особый заказ. Срезка — в день мероприятия. Хранение — в закрытом влажном контейнере. Утилизация — после рассвета." — Утилизация после рассвета? — Гарри нахмурился. — Цветов? — Магически выведенные сорта иногда нестабильны, — сказал Драко, но в голосе его не было уверенности. — Особенно если их используют в ритуальных или санитарных целях. — Здесь не написано "ритуальных", — заметила Гермиона. — Здесь вообще слишком много всего не написано. Она посмотрела на название сорта. Nox Atramentum. Чернильная ночь. — Мне нужен Тео, — сказала она. Гарри поднял брови. — Нотт? — Он разбирается в зельеварных и ботанических гибридах лучше большинства министерских экспертов, которые не попытаются сначала написать отчёт на сорок страниц о том, почему им нельзя работать с уликами до официального распоряжения. Перси открыл рот. Гермиона повернулась к нему. — Перси, не начинай. Он закрыл рот. Драко протянул ей чистый лист. — Напиши название сорта. Я отправлю через патронус. — Ты? — У Нотта меньше шансов проигнорировать сообщение от меня, если в нём будет угроза. — А от меня? — От тебя он потребует больше данных, пошлёт тебя спать и всё равно ответит. — Звучит правдоподобно, — признала Гермиона. Она написала название сорта, номер ведомости, дату первой закупки и коротко: "Что это может удерживать? Срочно." Драко забрал лист. Их пальцы коснулись. Мельком. Почти ничего. Почти. Её тело, бессовестная предательская тварь, отозвалось так, будто не прошло и трёх часов с того момента, как во сне эти пальцы были у неё на горле. Драко чуть задержался. Слишком мало, чтобы упрекнуть. Достаточно, чтобы она поняла: он тоже заметил. — Малфой, — сказала она тихо. — Грейнджер, — ответил он так же тихо. Гарри кашлянул. — Я здесь, если что. — Мы все чрезвычайно рады, Поттер, — сказал Драко. Перси снял очки и протёр их с видом человека, который мечтал оказаться в другом отделе, эпохе или теле.

* * *

Патронус Драко вернулся через девять минут. Гермиона, к своему раздражению, считала. Белый павлин возник посреди кабинета так бесшумно, что Гарри вздрогнул и едва не опрокинул кофе на ведомости. Птица раскрыла хвост, сверкающий холодным серебром, и голосом Тео Нотта произнесла: — Если это действительно Nox Atramentum, не нюхайте, не трогайте и не позволяйте Поттеру героически наклоняться над образцом. Обычные орхидеи так не работают. Эти могли быть выведены как флористический фильтр. Аромат сверху, удержание летучих следов снизу. Без лепестка или пыльцы я не скажу, что именно они прятали. Грейнджер, если ты уже полезла руками, я тебя убью. Малфой, проследи, чтобы она не полезла руками. Патронус исчез. В кабинете воцарилась тишина. Гарри медленно повернулся к Гермионе. — Почему он решил, что именно я наклонюсь? — Потому что у него есть опыт общения с гриффиндорцами, — сказал Драко. — И почему он просит тебя следить за Гермионой? Гермиона одновременно с Драко сказала: — Не просит. — Не просит. Они замолчали. Гарри посмотрел сначала на неё, потом на него. — Отлично, — сказал он. — Просто отлично. У нас фонд исчезающих людей, чёрные орхидеи, которые, возможно, чистили следы преступлений, и два человека, которые делают вид, что не говорят одинаково. Прекрасное утро. — Рад, что ты наконец включился в работу, Поттер. — Малфой, я клянусь… — Гарри, — сказала Гермиона. Он выдохнул и сел обратно. Перси постучал пером по столу. — Итак. Предварительно: чёрные орхидеи могли маскировать следы. — Не маскировать, — поправила Гермиона, глядя на ведомости. — Удерживать. Слово было неприятным. Удерживать запах, кровь, то, что должно было остаться в воздухе после того, как люди ушли. Или после того, как людей увели. Она перевернула страницу. Следующая ведомость относилась к той же дате, что и крупная закупка чёрных орхидей. "Салонный кордиал. Частная поставка. Расход: двенадцать флаконов. Выдача через распорядительницу." — Распорядительницу, — прочитала Гермиона. — Мэйсвелл, — сказал Гарри. — Почти наверняка, — подтвердил Перси. — Её имя редко стоит напрямую, но инициалы совпадают, и на нескольких документах есть её личная печать. Драко наклонился вперёд. — Что за кордиал? — На бумаге — восстановительный напиток после представления, — сказал Перси. — Для голоса, нервов, общего состояния. Частные салоны часто заказывали подобное. — Не двенадцать флаконов на закрытый вечер, — произнесла Гермиона. — И не через распорядительницу, — добавил Драко. Гарри сжал челюсть. — Вы думаете, это зелье? — Мы думаем, что кто-то очень хотел, чтобы это выглядело как приличная забота о гостях, — сказала Гермиона. Она пока не знала, что именно было в этих флаконах. И это незнание было хуже готового ответа. На полях рядом с одной из строк стояла короткая пометка: "Для новых — половинная доза." Гермиона замерла. — Новых, — сказал Гарри. Перси побледнел. Драко посмотрел на строку, и лицо его стало неподвижным. Слишком неподвижным. — Есть ещё, — сказал он. Гермиона не хотела смотреть. Посмотрела. Ниже, в ведомости исключённых имён, рядом с той же датой было написано: "Новая. Подготовлена. Считает приглашение личным." Воздух в кабинете стал другим. Не тяжелее — уже. Гермиона почувствовала, как край стола впивается ей в ладонь. Она не заметила, что сжала его, пока ногти не больно упёрлись в дерево. Считает приглашение личным. Не схвачена. Не доставлена. Не отмечена как сопротивляющаяся. Считает приглашение личным. Кто-то дал ей цветы. Платье. Ложу. Место. Возможно, улыбку, от которой молодая глупая надежда развернулась внутри, как тёплая ткань. Кто-то сказал ей, что она особенная. И сделал из этого дверь. — Гермиона, — тихо сказал Гарри. Она ненавидела, когда он говорил её имя таким голосом. Словно уже видел, как она падает. — Я в порядке. — Нет, — сказал Драко. Гарри резко посмотрел на него. Гермиона тоже. Драко не отвёл взгляда от ведомости. — Не в порядке. Но продолжит читать, потому что всё равно считает, что если остановится, то проиграет мёртвым бюрократам. В кабинете повисла тишина. Гермиона хотела огрызнуться. Очень. Но проблема Драко Малфоя состояла в том, что иногда он был невыносимо точен. — Удивительно, — сказала она наконец. — Твоя способность раздражать людей пережила даже французскую бюрократию. — Французская бюрократия её воспитала. Перси осторожно пододвинул к Гермионе стакан воды. — Спасибо, — сказала она. — По процедуре, — ответил он очень серьёзно, — участникам расследования следует сохранять функциональность. Гермиона сделала глоток. Вода была холодной. Настоящей. Она почувствовала её на языке, в горле, ниже. Это помогло. Драко тем временем взял другой лист. Не тот, где была пометка про "личное приглашение". Он не убрал его далеко. Просто положил сверху карту рассадки. И снова сделал это без взгляда на неё. Так, будто не спасал, а просто работал. Гермиона ненавидела, насколько благодарна ему была за эту форму милосердия.

* * *

Опера, согласно документам, заканчивалась в двадцать два часа сорок минут. Занавес опускался. Публика аплодировала. В программках стояли имена певцов, дирижёра, меценатов, реставраторов и членов фонда "Лира", без чьей щедрой поддержки, как писала пресса тогда, магическое искусство Британии не пережило бы тёмных времён. В двадцать три часа десять минут основная публика покидала здание. В двадцать три двадцать служители закрывали парадные двери. В двадцать три тридцать в ложах оставались только те, чьи места не значились в обычном списке. На бумаге это называлось "частный послеспектакльный салон". В реальности, думала Гермиона, глядя на строчки, у ада тоже были красивые названия. Служители меняли цветы. Белые лилии и бордовые розы уносили в подсобные помещения. На их место ставили чёрные орхидеи в тяжёлых вазах из дымчатого стекла. Лепестки были тёмными, почти масляными, и свет свечей скользил по ним так, будто цветы были сделаны не из живой ткани, а из ночи, которую научили пахнуть роскошью. Мэйсвелл стояла у боковой двери. Не в центре зала. Ей не нужно было быть в центре. Достаточно было держать границу. Белые перчатки на её руках казались почти светящимися в полумраке. Она касалась плеч, поправляла воротники, принимала бокалы, кивала тем, кому разрешалось пройти дальше. Один жест — и служитель открывал дверь. Один взгляд — и чужое имя становилось лишним. Где-то внизу, под сценой, скрипнула тележка. Кто-то засмеялся слишком громко, а потом оборвал смех на половине звука. Девушка у стены держала букет так крепко, что стебли ломались в пальцах. На ней было новое платье, слишком тонкое для мартовской ночи, и лицо человека, который ещё пытался понять, почему счастье вдруг стало похоже на страх. К ней наклонились. Сказали что-то ласковое. Она улыбнулась. Не потому что ей было спокойно. Потому что очень хотела, чтобы это оказалось правдой. Мэйсвелл коснулась её плеча двумя пальцами в белой перчатке — почти нежно, почти матерински, почти так, как касаются той, кого собираются вывести к свету, а не к двери, за которой свет уже не нужен. — Не бойся, — сказала она тихо. — Тебя выбрали. Девушка кивнула. Слишком быстро. В этот момент к ней подошёл мужчина. Не спеша. Без резкости. С улыбкой человека, которому никогда не приходилось спрашивать разрешения там, где за него уже заплатили другие. Он положил ладонь ей на талию — легко, почти светски, почти так, как делают на приёмах, когда помогают даме пройти через толпу. Только пальцы задержались слишком низко, слишком уверенно, слишком хозяйски. Девушка вздрогнула. И вдруг — страшнее всего — не отстранилась. Тело откликнулось раньше, чем мысль успела испугаться: тепло разлилось под кожей, колени стали мягче, дыхание сбилось, и на один короткий, мутный миг ей показалось, что это и есть то самое чувство, о котором пишут в романах, — когда тебя выбирают, когда тебя хотят, когда к тебе прикасаются так, будто ты наконец стала нужной. Потом страх догнал её. Поздно. Мужчина наклонился к ней, сказал что-то у самого виска, и она снова улыбнулась — слабее, растеряннее, с ужасным старанием человека, который уже не понимал, где заканчивается её желание и начинается то, что ей налили в бокал. Мэйсвелл наблюдала за этим с мягким лицом. — Вот видишь, — сказала она. — Всё хорошо. На маленьком столике рядом с локтем девушки стоял бокал. В нём почти не осталось кордиала. У основания бокала лежала её палочка, будто она сама положила её туда на минуту и просто забыла забрать. Никто не забирал палочку силой. В этом и была мерзость. Её не вырывали из рук. Её заставили поверить, что здесь руки можно разжать. Мужчина повёл её к боковой двери, не сжимая, не таща, не делая ничего такого, что потом можно было бы назвать принуждением в протоколе. Просто его ладонь лежала на её талии. А её палочка осталась у бокала. Кто-то за её спиной тихо рассмеялся. Кто-то произнёс фамилию попечителя. Служитель у боковой двери не поднял глаз, только сделал отметку в маленькой книге. Новая. Подготовлена. Считает приглашение личным. Гермиона закрыла глаза на секунду. Открыла. Перед ней снова был кабинет Перси: дерево, дождь, папки, Гарри с белыми от злости костяшками, Драко напротив, Перси, который раскладывал документы так аккуратно, словно порядок мог удержать ужас от распада. — Маршруты, — сказала она. Голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Что? — Гарри поднял голову. — Если были портальные лицензии и ночные санитарные допуски, опера не была конечной точкой. Это была дверь. Драко медленно кивнул. — Воронка допуска. — Проверка, — сказала Гермиона. — Кто может пройти. Кто платит. Кто молчит. Кто становится уязвимым. — И кого можно убрать из списка, — добавил Перси. Гарри встал и прошёлся по кабинету. — Нам нужны имена попечителей. — У нас есть инициалы, — сказал Перси. — Мне нужны имена. — Гарри, если мы сейчас начнём вытаскивать уважаемых людей за воротники на основании старых ведомостей, половина Визенгамота похоронит дело раньше, чем ты успеешь сказать "ордер". — А если мы будем ждать, они уничтожат остатки. — Вот почему нам нужны связки, — сказала Гермиона. — Даты закупки орхидей. Даты кордиала. Даты исключённых имён. Портальные лицензии. Медицинские допуски. Одни и те же попечители. Драко достал чистый пергамент и начал чертить схему. — Обычный спектакль, — сказал он, ставя первую отметку. — Публичный список. Вторая отметка. — Закрытый салон. Второй список. Третья. — Исключённые имена. Четвёртая. — Нижние двери. Пятая. — Портальный выход. Гермиона смотрела на его руку. На длинные пальцы. На перо. На линию чернил, которая становилась маршрутом. Не думай о горле. Она подумала. Разумеется. — Здесь не хватает Морроу, — сказала она, заставив себя смотреть на схему, а не на руку. Перо Драко остановилось. Гарри нахмурился. — А. М. — Реставратор, — сказал Перси. — Человек, чьё имя всплыло в архиве ложи. — Он знал, где искать знак лиры со змеёй, — сказала Гермиона. — Или хотел, чтобы мы нашли. Он знает кости здания. Драко снова начал писать. В самом низу схемы он поставил: "А. М. — доступ к структуре". — Он может быть свидетелем, — сказал Гарри. — Или проводником, — ответила Гермиона. — Или тем, кто открывал двери, — добавил Драко. Гермиона посмотрела на него. В его голосе не было ревности. И это, почему-то, задело сильнее, чем если бы была. Он не думал сейчас о том, что Морроу стоял слишком близко к её уху в ложе. Не думал о "женщине, которая не стала варить кофе". Не позволял себе думать. Он смотрел на Морроу как на часть механизма. Гермиона вдруг поняла: Драко Малфой умел ревновать, но ещё лучше умел читать опасность. И, возможно, именно поэтому его ревность была страшнее. Она не шумела. Она собирала доказательства. — Нам нужен образец орхидеи, — сказала она. — Если Морроу решит быть настолько театральным, чтобы прислать тебе цветы, обещаю не выбрасывать их из окна до анализа, — произнёс Драко. Гарри резко повернулся к нему. — Цветы? Гермиона закрыла глаза. — Малфой. — Что? Я проявил зрелость. — Ты проявил себя. — Он реставратор, связанный с оперой, загадочными ложами и лирой со змеёй, — сказал Драко. — Простите, если я допускаю у него склонность к драматическим жестам.

* * *

Они работали ещё три часа. К середине второго часа Гарри перестал ходить по кабинету и сел на подоконник, потому что иначе, по его собственному выражению, начал бы "арестовывать мебель из принципа". Перси составил четыре таблицы, две юридические линии и один список лиц, которых "следовало пригласить на беседу до того, как Поттер превратит приглашение в задержание". Драко сверял подписи попечителей с французскими схемами и старой чистокровной корреспонденцией, которую, как он выразился, "некоторые семьи до сих пор считали достаточно неинтересной, чтобы не прятать хорошо". Гермиона сопоставляла даты. Чёрные орхидеи. Салонный кордиал. Исключённые имена. Ночные санитарные обработки. Расширенные портальные лицензии. Одна дата повторилась семь раз. Двадцать третье марта 1998 года. — Здесь, — сказала она. Все подняли головы. — Что? — спросил Гарри. Она повернула лист. — На эту дату — максимальная закупка чёрных орхидей. Двадцать четыре вазы. Двенадцать флаконов кордиала. Три ночных целителя. Два портальных допуска. Четыре исключённых имени. И отдельная пометка о "нижнем сопровождении". — Нижнем сопровождении, — повторил Перси. — Под сценой, — сказал Драко. Гермиона кивнула. — Или ниже. Гарри спрыгнул с подоконника. — Имена? — Удалены. — Все четыре? — Да. Перси взял ведомость, провёл палочкой над стёртыми строками. Чернила не проявились. Бумага даже не дрогнула. — Сняты не поверхностно. Кто-то убирал не текст, а привязку. — И это похоже на то, что ты называла контуром имени? — спросил Гарри. Гермиона почувствовала, как Драко посмотрел на неё. Тео тоже посмотрел бы так, если бы был рядом: внимательно, почти раздражённо, готовый зафиксировать каждую опасную мысль до того, как она успеет стать действием. — Возможно, — сказала она осторожно. — Но мы не будем лезть в память жертв, которых даже не нашли. — Я не это спрашивал. — Я знаю, что ты спрашивал. Гарри сел обратно, и злость на его лице стала усталой. — Можешь проявить имя по следу? — Не имя, — ответила Гермиона. — Не так просто. Если имя вырезали из документа магически, иногда остаётся не само имя, а край разрыва. След того, как его убрали. Направление. Почерк заклинания. Иногда категория, если её записали вместо человека. Иногда место, где контур ещё цепляется за бумагу. Перси смотрел на неё с выражением человека, который одновременно восхищён и уже готовит формуляр о смертельной опасности новой методики. — Это юридически… — Сложно, — закончила Гермиона. — Да. Драко откинулся на спинку стула. — Невыносимо полезно. — Тоже да. Гарри провёл ладонью по лицу. — Нам нужен Нотт. — Нотт нужен всем, кто делает вид, что не нуждается в Нотте, — сказал Драко. — Это одна из причин, почему он так раздражает. — Вы с ним друзья или судебные оппоненты? — У чистокровных это часто одно и то же. Гермиона снова посмотрела на дату. Двадцать третье марта 1998 года. На войне в это время люди исчезали тысячами способов. В лесах. В подвалах. В домах, куда приходили с палочками и приказами. В Министерстве, где фамилию можно было превратить в приговор. А здесь, в опере, исчезали красиво. Под аплодисменты. Под цветы. Под документы с печатью благотворительного фонда. Она вдруг ощутила усталость так резко, что мир на секунду стал слишком ярким по краям. Недосып, сон, дело, Морроу, поцелуй, ведомости — всё смешалось в один тугой узел под рёбрами. Драко встал. — Перерыв. — Нет, — сказала она сразу. — Да. — Малфой, если ты сейчас начнёшь командовать… — Я принесу кофе, — сказал он. — Это не командование. Это профилактика убийства Перси папкой номер семь. Перси посмотрел на папку номер семь. — Она особенно тяжёлая. Гарри хмыкнул. Гермиона хотела возразить. Драко уже вышел. Он вернулся через пять минут с четырьмя чашками кофе и маленьким бумажным пакетом из министерской столовой. Поставил кофе Гарри. Перси. Себе. Перед Гермионой положил пакет. — Что это? — Еда. — Я не просила. — Ты не ела. — Ты не знаешь. — Грейнджер, я видел, как ты читаешь ведомость с выражением человека, который готов укусить бумагу. Это не научный интерес. Это голод. Гарри отвернулся слишком быстро. Перси сделал вид, что углубился в таблицу. Гермиона открыла пакет. Внутри лежал тост с сыром и зеленью. Простой. Горячий. Неприлично реальный среди всех этих мёртвых ведомостей. — Спасибо, — сказала она, не глядя на него. Драко сел напротив. — По процедуре участникам расследования следует сохранять функциональность. Перси поднял палец. — Это моя фраза. — Украл для благородной цели. Гермиона откусила тост. Сыр обжёг язык. И почему-то это почти вернуло её в тело. Она жевала медленно, чувствуя на себе взгляд Драко. Когда подняла глаза, он уже смотрел в документы. Конечно. Он умел оставлять след так, чтобы потом можно было отрицать само присутствие.

* * *

К вечеру они получили первую настоящую связку. Не имя. Не признание. Не труп, не свидетельство, не доказательство, с которым Гарри мог бы ворваться к кому-нибудь в дом. Связку. Двадцать третье марта 1998 года. Ложа "Орфей". Места четыре, пять, шесть и семь. Чёрные орхидеи. Кордиал. Нижнее сопровождение. Санитарный допуск. Два портальных разрешения на закрытый объект, обозначенный только как "Б. К." — Белая комната, — сказала Гермиона. Никто не спросил, почему она уверена. Архив уже дал им это словосочетание. Теперь оно возвращалось не как призрак, а как административный код. Перси записал "Б. К." в отдельную строку. — Может быть что угодно. — Может, — сказал Гарри. Но голос у него был такой, что он тоже не верил. Драко смотрел на схему. — Вопрос не только в том, куда их вели. — А в чём? — спросила Гермиона. — В том, кто имел право открыть маршрут. Он поставил рядом с "Б. К." инициалы: "А. М." Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сдвинулось. Морроу. Мужчина в ложе. Голос у её уха. Утренняя кожа. Фраза про кофе. Знак лиры со змеёй. Слишком точный шаг назад, когда она сказала, что шептать необязательно. — Мы не знаем, что это он, — сказал Гарри. — Не знаем, — согласился Драко. — Но думаешь? Драко поднял взгляд. — Я думаю, что человек, который появляется рядом с закрытой ложей, знает старый знак маршрута и говорит с Грейнджер так, будто уже был в её доме, редко оказывается случайным реставратором. Гарри медленно повернулся к Гермионе. Она посмотрела на Драко. — Ты мог бы не формулировать это так. — Мог бы. — И? — Решил, что из всех присутствующих только Поттер ещё не выглядел достаточно несчастным. Гарри поднял руку. — Я всё ещё здесь. — Мы помним, — сказала Гермиона. — Нет, вы не помните. Перси, вцепившийся в перо как в последнюю опору цивилизации, очень тихо произнёс: — Я бы хотел вернуться к документам. — Я тоже, — сказал Гарри. — Удивительно, но я тоже, — добавил Драко. Гермиона посмотрела на него ещё секунду. Он выдержал. И в этой секунде было слишком много того, что невозможно было занести в протокол: лестница в опере, его рот, её бессонница, чёрная бретелька у ключицы, его ладонь, накрывающая строку "считает приглашение личным", горячий тост из министерской столовой. Затем она отвела взгляд. — Значит, нам нужен образец орхидеи, — сказала она. — И доступ к нижним помещениям оперы. — Доступ будет сложно получить официально, — сказал Перси. Драко усмехнулся. — Какая удача, что официально — не единственный способ. — Малфой, — сказал Гарри. — Поттер, я не предлагаю взорвать театр. Пока. — Очень утешительно. Гермиона закрыла папку. — Сначала Тео. Если он подтвердит, что Nox Atramentum удерживают следы, закупки станут календарём. Мы сможем понять, какие вечера были настоящими закрытыми салонами. — И кто платил, — сказал Драко. — И кто исчез, — добавил Гарри. Перси кивнул. — И кто подписывал исключения. Слово "исключения" повисло над столом сухим канцелярским ножом. Гермиона собрала копии, сложила их в папку, нанесла поверх защитные чары. Руки больше не дрожали. Или она перестала это чувствовать. — Я поеду к Тео, — сказала она. Драко поднял глаза. — Одна? — Малфой. — Вопрос был не о твоей способности перемещаться по Лондону без мужского сопровождения. Не делай вид, что не поняла. Гарри, кажется, даже перестал дышать. Перси неожиданно заинтересовался чернильницей. Гермиона медленно застегнула папку. — Тео будет дома. Пэнси и Блейз, вероятно, тоже, если они ещё не решили окончательно поселиться в моей гостиной и объявить кота своим домовладельцем. — Кот уже выбрал Нотта, — сказал Драко. — Ревнуешь к коту? — К коту — нет. Она замерла. Он сказал это слишком спокойно. Почти невзначай. Гарри встал. — Я выйду первым. — Зачем? — спросил Перси. — Потому что у меня инстинкт самосохранения. Он взял свою папку и вышел. Перси посмотрел на Гермиону, потом на Драко, потом на закрытую дверь. — Я… проверю регистрацию портальных лицензий. И тоже ушёл. В кабинете остались они вдвоём. Дождь за окном стал темнее. Гермиона не двигалась. Драко стоял у стола, опираясь пальцами на край дерева. Вчера в опере эти пальцы поймали её за запястье. Ночью — во сне, которого не было, — держали над головой. — Не ходи к Морроу одна, — сказал он. Она ждала чего угодно. Ревности. Яда. Оскорбительной малфоевской формулы, которую можно было бы разбить о стену и почувствовать себя правой. Но он сказал это иначе. Без нажима. Почти устало. — Я не собираюсь к Морроу. — Пока. — Ты опять. — Да. Гермиона скрестила руки на груди и тут же пожалела: рубашка натянулась, чёрная бретелька у ключицы стала заметнее. Взгляд Драко опустился. На секунду. Поднялся обратно. Он был воспитанным. Какая досада. — Ты не имеешь права указывать мне, куда ходить, — сказала она. — Знаю. — Тогда? — Тогда я прошу. Гермиона замолчала. В кабинете стало слишком тихо. Просить Драко Малфой, судя по всему, умел ещё хуже, чем извиняться. Слова вышли ровными, но под ними что-то хрустнуло. Гордость. Привычка. Возможно, оба. — Почему? — спросила она. Он посмотрел на схему. На "А. М." На "Б. К." На "исключённые имена". — Потому что он знает, где открываются двери. А ты, когда видишь дверь, слишком часто считаешь, что обязана войти первой. Гермиона почувствовала, как злость поднимается автоматически. И не находит, за что зацепиться. — Я подумаю, — сказала она. — Для тебя это почти "да". — Не привыкай. — Я стараюсь. Она взяла папку и направилась к двери. У самого порога Драко сказал: — Грейнджер. Она остановилась, но не обернулась. — Что? Пауза была короткой. — Напиши, когда доберёшься. Никакого приказа или защиты, которую можно было бы швырнуть ему обратно. Только просьба, сказанная так, будто она стоила ему больше, чем должна была. Гермиона обернулась. — Ты ужасно настойчив для человека, который делает вид, что не беспокоится. — А ты ужасно наблюдательна для женщины, которая не спала. Она прищурилась. — С чего ты взял? Его взгляд скользнул по её лицу, задержался у глаз, потом снова вернулся к её глазам. — Глаза. Волосы слишком прямые. И ты ела тост так, будто это была единственная вещь, удерживающая тебя в реальности. Гермиона почувствовала, как тепло поднимается к шее. Не стыд. Хуже. Узнанность. — Доберусь — напишу, — сказала она. — Спасибо. Она вышла до того, как это слово успело стать слишком настоящим.

* * *

Дома пахло тёмным деревом, холодным дождём на пальто и чужим огневиски. Тео сидел в её гостиной так, будто платил ипотеку этой квартире последние десять лет. На низком столе перед ним лежали раскрытая тетрадь, два стеклянных флакона, серебряный нож для бумаги и блюдце с чем-то тёмным, почти чёрным. Пэнси устроилась в кресле у окна, в идеально сидящем зелёном платье и с таким выражением лица, будто мир в очередной раз пришёл к ней плохо одетым. Блейз занимал диван, держа бокал и Живоглота одновременно. Кот лежал у него на коленях с видом существа, которое сделало выбор в пользу стабильной мужской психики. — Предатель, — сказала Гермиона коту. Живоглот не открыл глаз. — Он эмоционально истощён, — заметил Блейз. — Не знаю, что ты делала ночью, Грейнджер, но животное требует компенсации. Гермиона остановилась на полшага. Тео поднял глаза. Очень медленно. Пэнси тоже. — Что? — сказала Гермиона слишком быстро. Блейз улыбнулся. — Ничего. Просто кот сегодня драматичен. — Кот всегда драматичен. — Сегодня он драматичен с подтекстом. — Забини. — Молчу. Пэнси прищурилась. — Ты выпрямила волосы. — У меня было утро. — Очевидно. — Паркинсон. — Я сказала одно слово. — Ты сказала его лицом. Тео отложил перо. — У нас есть дело или мы сначала обсудим, почему Грейнджер выглядит так, будто собиралась кого-то судить, соблазнить и похоронить в одной и той же рубашке? — Наконец-то конструктивный вопрос, — сказал Блейз. Гермиона бросила папку на стол. — Nox Atramentum. Закупки на закрытые вечера. Возможное удержание летучих следов. Нужен анализ, но образца пока нет. Тео открыл папку. Несколько секунд читал. Его лицо, обычно ленивое и раздражающе красивое в своей отстранённости, постепенно стало холоднее. — Где ты это взяла? — Министерский архив. — Образца нет? — Пока нет. — Тогда я скажу только предварительно. Если это тот сорт, о котором я думаю, его выводили не для букетов. Пэнси подалась вперёд. — А для чего? Тео перевернул страницу. — Для мест, где запах должен был говорить одно, а воздух — молчать о другом. Гермиона сняла пальто и повесила его на спинку кресла. — По-человечески. — По-человечески, — сказал Тео, не отрывая взгляда от ведомости, — это могли быть цветы, которые перебивают запах сверху и удерживают следы снизу. Пыльца, лепестки, корневой влажный контейнер. Зелья. Кровь. Пот. Лечебные растворы. Дым. Любые летучие остатки, которые нормальные диагностические чары могли бы считать после мероприятия. В комнате стало тихо. Пэнси посмотрела на папку так, будто та испачкала воздух. — То есть они украшали зал. — Нет, — сказал Тео. — Они чистили место преступления. Гермиона села. Теперь усталость настигла её полностью. Не обрушилась, но вошла в кости, в плечи, в шею, в виски, где весь день пульсировала слишком горячая память о сне, поцелуе, документах, строке "считает приглашение личным". — У нас нет образца, — повторила она. — Тогда добудем, — сказал Тео. Блейз осторожно поднял руку, не потревожив Живоглота. — Желательно способом, который не включает Гермиону, нижние двери и загадочного реставратора? — Я за любой способ, который включает меня и загадочного реставратора, если он окажется достаточно глупым, чтобы дать нам улику, — сказала Гермиона. Тео посмотрел на неё. — Малфой знает, что ты так формулируешь? — Малфой не мой опекун. — Слава Мерлину, — сказала Пэнси. — Он был бы чудовищен в этой роли. Слишком много чёрного, слишком мало гибкости. — И слишком много ревности, — добавил Блейз. Гермиона открыла рот. В дверь позвонили. Не камин. Не защитный контур. Обычный магический звонок у входа, мягкий, дорогой, почти вежливый. Все замолчали. Живоглот открыл оба глаза. — Ты кого-то ждёшь? — спросил Тео. — Нет. Он уже был на ногах. Пэнси вытащила палочку из рукава. Блейз осторожно переложил кота на диван и тоже встал. Гермиона подошла к двери первой, потому что это была её квартира, её порог, её право решать, кто входит. Тео встал рядом. — Грейнджер. — Я не открою, пока не проверю. — Удивительно. Рост интеллекта после развода подтверждён клинически. — Заткнись. Диагностические чары легли на дверь тонкой сеткой. За порогом стоял курьер. Обычный. Министерская лицензия. Никаких видимых проклятий. В руках — длинная матовая коробка цвета мокрой ночи, перевязанная чёрной лентой. Гермиона почувствовала, как сердце ударило раз. Слишком сильно. Слишком вовремя. — Кто отправитель? — спросила она через дверь. Курьер заглянул в бланк. — А. М. Тео выругался. Очень тихо. Почти нежно. — Не открывай. — Я не собиралась. — У тебя лицо человека, который собирался. — У меня лицо человека, которому принесли улику. — У тебя лицо человека, которому принесли ловушку в красивой коробке. — Это одно и то же, если правильно вскрывать. Пэнси подошла ближе. — Гермиона. В её голосе было то, что заставило Гермиону остановиться не из страха, а из уважения. Она отступила на шаг. — Тео. Нотт кивнул. Через пять минут коробка лежала посреди гостиной внутри трёх защитных контуров. Курьера отпустили после проверки памяти на внешние вмешательства и подписания квитанции, которую Перси наверняка оценил бы как "удовлетворительную в условиях повышенного риска". Лента сама собой распустилась от касания диагностического ножа. Крышка поднялась. Внутри лежали чёрные орхидеи. Двенадцать цветов. Тёмные, плотные, почти бархатные, с влажным блеском по краям лепестков. Их аромат заполнил комнату не сразу. Сначала он коснулся воздуха: сладкий, густой, дорогой. Потом стал глубже. В нём было что-то от ночной оранжереи, старого дерева, холодного металла и чужой кожи после слишком долгого вечера. Живоглот зашипел. Пэнси отступила. Блейз поставил бокал на стол. Тео, наоборот, наклонился ближе — но не настолько, чтобы вдохнуть. — Настоящие, — сказал он. — Не трогай, — автоматически сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Как приятно, когда меня цитируют. Внутри коробки лежала карточка. Белая. Плотная. С тиснением в виде маленькой лиры, вокруг которой извивалась змея. Гермиона подняла её чарами, не касаясь. На карточке было написано: "Вы нашли кости. Теперь ищите кровь. А. М." Никто не говорил несколько секунд. Аромат орхидей становился гуще, будто цветы не просто пахли, а занимали пространство, вытесняли из него всё остальное: дождь, дерево, огневиски, страх. Гермиона смотрела на чёрные лепестки. И вдруг поняла, что Морроу прислал не угрозу. Не букет. Не напоминание о ложе, кофе или слишком близком голосе у её уха. Он прислал ответ. Всё это время они смотрели на орхидеи как на знак роскоши. Как на подпись системы. Как на цветы, которые ставили там, где начиналась вторая опера. Но цветы были не украшением. Они были способом не чувствовать запах крови. Гермиона медленно достала зеркальце. Драко ответил почти сразу. Она не стала думать, почему. В серебряной поверхности появилось его лицо: бледное от света чужого кабинета, усталое, слишком внимательное. — Ты добралась? — спросил он. В комнате за её спиной Тео тихо хмыкнул, но благоразумно промолчал. Гермиона подняла карточку так, чтобы Драко увидел. Его лицо изменилось не сразу. Сначала глаза. Потом рот. Потом вся эта холодная малфоевская собранность стала тоньше, острее, опаснее. — Кто принёс? — Курьер. Чистый. — Коробка? — В контурах. Тео рядом. — Хорошо. Одно слово. И почему-то от него в груди стало тише. — Он хочет, чтобы мы искали кровь, — сказала Гермиона. Драко смотрел на карточку. — Нет. — Нет? — Он хочет, чтобы ты поняла, что кровь всё это время прятали цветами. Гермиона посмотрела на орхидеи. Чёрные, густые, невозможные. Роскошные. — Малфой, — сказала она тихо. — Да? — Я добралась. На секунду он просто смотрел на неё. Потом кивнул. — Вижу. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то язвительное, безопасное, ровное. Что-то про процедуру, про Нотта, про то, что он всё ещё не имеет права звучать так, будто её возвращение домой имеет для него значение. Но орхидеи пахли кровью, которую ещё не нашли. И все слова стали лишними. — Завтра, — сказала она. — Лаборатория Тео. Нам нужно понять, что они удержали. — Я буду. — Я не приглашала. — Знаю. Он чуть наклонил голову. — Но ты напишешь, когда решишь, что не приглашала окончательно. Гермиона почти улыбнулась. Почти. — Спокойной ночи, Малфой. — Ты не будешь спать, — сказал он. Слишком точно. Опять. — Возможно. — Тогда хотя бы ешь. Тео в гостиной издал звук, который мог означать либо одобрение, либо желание кого-нибудь утопить. Гермиона закрыла зеркальце до того, как Драко успел увидеть её лицо. Потом положила его на стол. Чёрные орхидеи продолжали пахнуть роскошью. И впервые за весь день Гермиона ясно поняла, что роскошь в этом деле никогда не была украшением. Она была способом не чувствовать запах крови.