Опера для мертвых имен

Гермиона всё ещё чувствовала вкус Драко на губах, когда они вернулись в ложу. Это было возмутительно. Не потому, что поцелуй случился. Случившееся хотя бы можно было назвать ошибкой, сбоем, лестницей, старым золотом, Морроу, чужим голосом у виска и всеми теми удобными словами, которыми разум прикрывает тело, когда тело уже всё решило без него. Возмутительным было то, что вкус не исчезал. Горький, тёплый, живой — с примесью вина, табака, злости и того короткого сорванного выдоха, который Драко успел оставить ей во рту перед тем, как всё стало окончательно непрофессиональным. Она шла впереди. Платье двигалось по ногам тяжёлой чёрной тенью, цепи у талии звенели уже не как украшение, а как улика. После лестницы Гермиона чувствовала каждую дугу золота кожей; казалось, платье тоже запомнило его пальцы, старый металлический выступ под пылью, знак лиры со змеёй и то, как её собственная рука потянула Малфоя за воротник. Драко шёл за ней. Не слишком близко. Не слишком далеко. На раздражающе правильном расстоянии мужчины, который уже нарушил границу и теперь всеми силами демонстрировал, что умеет останавливаться. Гермиона ненавидела это почти больше, чем поцелуй. — Не смотри на меня так, — сказала она, не оборачиваясь. — Я смотрю тебе в спину. — У тебя и спина умеет быть самодовольной. — Моя спина тронута вниманием. Она остановилась у двери ложи и резко повернулась. Драко тоже остановился. На его лице снова лежали все привычные слои: Малфой, Франция, вечерний костюм, спокойствие, воспитанная холодность. Но глаза ещё не успели остыть до конца, и это было хуже любой ухмылки. Гермиона отвела взгляд первой. Тут же захотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. — Мы не будем это обсуждать. — Что именно? — Не изображай идиота. Тебе не идёт, слишком много наследственной практики. Угол его рта дрогнул. — Поцелуй или улику? — Улику будем. Поцелуй — нет. — Очень по-гриффиндорски. Выборочная храбрость. — Очень по-слизерински. Попытка назвать чужой отказ недостатком характера. Он чуть наклонился, но не настолько, чтобы коснуться. Просто чтобы воздух между ними снова стал теснее, чтобы она опять почувствовала его запах — дорогой табак, холодный коридор, кожа перчаток, что-то горькое и сухое, уже привязанное в её памяти к лестнице. — Ты сама потянула меня за воротник, — сказал он тихо. Гермиона улыбнулась. Плохо. — Продолжишь — потяну ещё раз. Только вниз по лестнице. — Наконец-то ясные условия сотрудничества. Она взялась за ручку двери. — В ложе мы говорим о Морроу, маршруте и знаке. Больше ни о чём. — Как скажешь. Она открыла дверь. И сразу поняла, что Морроу исчез. В ложе остался приглушённый свет, два бокала, смятый уголок программки на столике и пустое место там, где несколько минут назад стоял человек, который утром не имел фамилии, вечером получил инициалы из архива, а потом решил, что одно добровольное утро даёт ему право на чужое ухо в чужой ложе. Гермиона почувствовала, как пальцы сами сжимаются. — Разумеется. Драко вошёл следом. Он оглядел столик, дверь к коридору, бархатные места, программку. Никаких резких движений. Только взгляд, который уже раскладывал помещение на причины и следствия. — Сбежал. — Или ушёл. — Удобное слово для человека, который не хочет называть побег побегом. — Малфой, я сейчас не в настроении для ревности, переодетой в следственную терминологию. — А я не в настроении делать вид, что мужчина, связанный с реставрацией, инициалами А. М., нижними маршрутами и твоей утренней кухней, просто вышел проветриться. Она резко посмотрела на него. — Моя кухня к делу не относится. — Он сам сделал её частью дела, когда вошёл сюда с фразой про кофе. Гермиона открыла рот. Закрыла. Это было отвратительнее всего: Драко был прав. Она подошла к столику и взяла программку. На титульном листе золотом была напечатана лира, под ней — перечень реставрационных благодарностей, имена попечителей и аккуратная строка: "Фонд "Лира" благодарит всех, кто сохранил музыку для будущих поколений". — Какая трогательная ложь, — сказала Гермиона. — У них хороший стиль. — Это не комплимент. — В этом мире хорошим стилем часто прикрывают самые дорогие преступления. Она перелистнула страницу. Между листами лежала тонкая карточка. Не визитка. Скорее служебный пропуск старого образца, вырезанный из плотной серой бумаги с тиснением по краю. На одной стороне — лира со змеёй. На другой — две буквы. А. М. Ни фамилии. Ни должности. Ни извинения. Только ниже, у самого края, мелкой строкой: "Ищите то, что держит сцену". Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается холод. Не страх. Хуже. Понимание, что её ведут. — Он оставил это тебе, — сказал Драко. — Он оставил это нам. — Интересная вера в коллективную адресацию. — Если ты сейчас снова полезешь в мою постель как в улику, я всё-таки выброшу тебя с балкона. Он взял карточку из её пальцев. Короткое касание. Быстрое. Почти случайное. Оба заметили. Оба сделали вид, что нет. — "То, что держит сцену", — прочитал Драко. — Несущие конструкции. Нижние галереи. Арки. Подъёмники. — Кости оперы, — сказала Гермиона. Он поднял глаза. — Он говорил об этом. — Кожа и кости, — она забрала карточку обратно, уже осторожнее, чтобы их пальцы не встретились снова. — Парадные залы — кожа. Служебные маршруты — кости. — И ты собираешься идти туда сейчас? — Я собираюсь поехать домой. Драко посмотрел на неё так, будто она предложила добровольно лечь под колёса Ночного автобуса. — Домой? — Да. Это такое место, где нет оперных лож, Морроу, тебя и мебели с исторической травмой. — В твоей квартире тоже нет вопросов? — В моей квартире есть защита, огневиски и нормальная ванная. — Утренний реставратор уже доказал, что умеет оказываться там, где его не ждут. — Утром я его ждала. Слова повисли между ними резче, чем она рассчитывала. Драко не отвёл взгляда. Не позволил себе даже моргнуть слишком быстро. — Я знаю. — Не говори так, будто сделал над собой усилие. — Я и сделал. Пауза вышла слишком честной. Слишком неуместной среди бархата, программок и стен, которые могли слушать. Гермиона выдохнула через нос. — Я поеду домой. Сниму это платье, пока оно не подало на меня в суд. Смою оперу с кожи. Выпью что-нибудь крепче вина и, возможно, убью Нотта, если он опять сидит у меня в кресле. — Почему Нотт должен сидеть у тебя в кресле? Она слишком поздно поняла, что сказала лишнее. Драко заметил. Конечно. — Потому что у него ключ, — ответила она ровно. Теперь пауза стала другой. Тоньше. Хуже. — У Нотта есть ключ от твоей квартиры. — У Тео есть ключ от моей квартиры. Драко медленно сжал перчатки в руке. Кожа тихо скрипнула между пальцами. Мелочь. Но Гермиона услышала. — Это, безусловно, меняет степень абсурда, — сказал он. — Малфой. — Грейнджер. Она шагнула к двери. — Через час, если ты не сгоришь от собственного раздражения, мы обсудим карточку через камин. — Я приду. — Ты спросишь. — Я сообщу. — Ты получишь отказ. — Тогда я приду через Поттера. — Тогда я попрошу Гарри арестовать тебя за злоупотребление служебными связями. — Он попробует. На этот раз она почти рассмеялась. Почти. Потому что между ними всё ещё стояли лестница, цепь, знак, его рот и её пальцы на его воротнике. — Через час, — сказала Гермиона. — Не раньше. — Не открывай дверь. — Не командуй. — Не заставляй повторять. — Не становись заботливым. Это пугает. Он посмотрел на неё так, будто собирался ответить колкостью, но в последний момент выбрал молчание. От этого стало хуже. Гермиона развернулась и вышла из ложи первой. Если бы он снова открыл ей дверь, она могла бы сделать что-нибудь совершенно идиотское. Например, поблагодарить.

* * *

Квартира встретила её теплом, тишиной и запахом огневиски. Гермиона вышла из камина, сделала один шаг вперёд — и остановилась. В гостиной сидели трое. Тео Нотт занимал кресло у камина так, будто его фамилия была вписана в договор собственности. На коленях у него развалился кот, предательски счастливый, совершенно расплавленный и сытый видом существа, которое выбрало сторону комфорта, зельеварного таланта и длинных пальцев. Блейз Забини стоял у барной тележки и наливал огневиски в низкие стаканы. Чёрная рубашка была расстёгнута у горла, рукава закатаны, на запястье блеснул тонкий браслет. Он выглядел так, будто пришёл "на пять минут" и успел за это время стать частью интерьера. Пэнси сидела на диване, разувшись, поджав одну ногу под себя. На ней было платье цвета тёмной сливы, волосы уже чуть растрепались, губы блестели вином. На столике перед ней стояла открытая коробка сигарел. Её сигарел. Гермиона посмотрела на них. Потом на кота. Потом снова на них. — Нет. Тео поднял глаза. Он посмотрел сначала не на платье и не на цепи. На глаза. Потом ниже: на губы, ставшие темнее после поцелуя и почти смытой помады; на перекрученную цепь у талии; на плечи, слишком прямые для женщины, у которой всё в порядке. Его лицо изменилось едва заметно. Гермиона увидела и возненавидела его ещё до того, как он открыл рот. — Малфой жив? — спросил Тео. — К сожалению. Блейз протянул ей стакан. — Значит, вечер не провален. Она взяла огневиски, выпила сразу половину, поморщилась и поставила стакан на столик рядом с сигарелами. Огонь прошёл по горлу грубо, честно, почти милосердно. После оперы, вина, Драко и Морроу он казался единственной вещью за вечер, которая не пыталась быть красивее, чем была. — Почему вы в моей квартире? Пэнси подняла бокал. — Потому что мы хорошие друзья и хотели узнать, как прошла опера. — Это объясняет твоё присутствие. — Спасибо. Гермиона перевела взгляд на Блейза. — А ты? — Я принёс огневиски. — Это не ответ. — Зато хороший вклад. — А Тео? Тео поднял свободную руку. — Кот пригласил. Кот замурлыкал. Гермиона посмотрела на животное с таким предательским разочарованием, будто оно только что подписало брачный контракт с её врагами. — Ты продался за колени? Кот моргнул. — У него принципы лучше, чем у некоторых, — сказал Тео. — Он выбирает стабильность. — Он выбирает предательство. — Иногда это одно и то же. Гермиона взяла сумку с комода и вытащила из неё тонкую кожаную тетрадь с тёмной обложкой и, не давая себе времени передумать, сунула её Тео. Не протянула. Именно сунула — резко, почти зло, так что кот оскорблённо поднял голову. — Читай. Тео посмотрел на тетрадь. Потом на неё. — Грейнджер, обычно после оперы люди обсуждают арии, а не ведут себя как человек, спрятавший в сумке тело министра. — Читай, Нотт. Он взял тетрадь уже двумя руками. Это было первым признаком беды. Пэнси выпрямилась на диване. — О, это плохой знак. Обычно он язвит дольше. Блейз поставил бутылку на столик. — Он дышит? — Пока, — сказала Гермиона. Тео открыл тетрадь. На первой странице её почерком было выведено: "Протокол восстановления именного контура. Черновик. Не применять без стабилизатора крови и фиксации магического ядра". Тео перестал гладить кота. Кот обиженно ударил его хвостом по запястью. Тео не заметил. Он перевернул страницу. Потом ещё одну. Потом его лицо окончательно потеряло ту ленивую насмешку, с которой он обычно встречал мир, людей и чужие катастрофы. — Что там? — спросила Пэнси. Тео не ответил. Гермиона взяла со стола сигарелу, но не прикурила. Просто прокрутила между пальцами, чувствуя матовую бумагу и тонкий золотой ободок. Ей нужно было что-то держать. Если не сигарелу, то чью-нибудь шею. — Гермиона, — сказал Тео. Пэнси тихо присвистнула. — Он назвал тебя по имени. Всё, мы умерли. — Что ты сделала? — спросил Тео. — Пока ничего. — Это ложь. — Хорошо. Я набросала протокол. — Набросала? — он поднял на неё глаза. — Грейнджер, это не список покупок. — Я в некоторых частях не уверена. — В некоторых? — Не начинай. — Я ещё даже не начал. Начну, когда дочитаю до части, где ты предлагаешь заставить насильственно стёртое имя оставить форму в крови, памяти или магической записи. Блейз медленно сел на подлокотник дивана. — Перевод для тех, кто не женат на лаборатории? — Я не женат на лаборатории, — сказал Тео, не отрывая взгляда от тетради. Пэнси подняла бровь. — Было одно лето. — Это была стажировка. — Конечно. Гермиона наконец прикурила сигарелу кончиком палочки. Синее пламя лизнуло край бумаги, и сразу потянуло сухим табаком, полынью, обожжённой ванилью и перцем. Дым лёг на язык горько, почти наказанием. — Если имя стёрли из документа, из памяти или из магической записи, — сказала она, не глядя ни на кого, — само стирание должно оставить контур. Не имя целиком. Не воспоминание полностью. Край. Давление. Форму отсутствия. Блейз поднял стакан, но пить не стал. — Форму отсутствия? — Как след от кольца на пальце, — сказала Пэнси неожиданно тихо. Гермиона посмотрела на неё. Пэнси держала бокал обеими руками, уже не улыбаясь. — Украшение сняли, но кожа какое-то время помнит. — Да, — сказала Гермиона. — Только здесь кожа — это память, кровь, бумага, магическое ядро, место, где человек был записан или должен был быть записан. Тео перевернул ещё страницу. — Ты понимаешь, что это не восстановление памяти? — Понимаю. — Это способ заставить Обливиэйт оставить подпись. — Не весь Обливиэйт. Только насильственный провал, если есть якорь. Кровь, волос, личная вещь, старая подпись, свидетельский след. И даже тогда не факт, что получится безопасно. — Безопасно, — повторил Тео так, будто слово лично его оскорбило. — Как мило, что ты вспомнила о безопасности где-то между повреждением личности и ложными эхоследами. Гермиона затянулась. — Именно поэтому я принесла это тебе. Он посмотрел на неё уже совсем иначе. Не как друг, который умеет язвить, когда ей плохо. Не как человек с ключом от квартиры и патентами, принесшими им обоим неприлично много денег. А как зельевар, который увидел на столе не идею, а открытую жилу. — Я приеду к тебе в лабораторию, — сказала Гермиона. — Завтра. Или послезавтра. Когда ты сможешь закрыть нижний уровень и убрать всех лишних. Пэнси медленно села прямее. Блейз коротко выдохнул, будто только сейчас понял, что разговор окончательно перестал быть пьяной домашней посиделкой. Тео провёл пальцем по полю страницы, не касаясь чернил. — Нужны образцы старой магической бумаги, стабилизатор крови, что-то для удержания магического ядра и проверка на ложные эхоследы, — перечислил он. — Ты уже всё расписала. — Не всё. В некоторых местах я не уверена. — Ты говоришь так, будто предлагаешь мне сварить новую версию крововосстанавливающего. — Нет. — Конечно нет, — сказал Тео тихо. — Ты предлагаешь мне создать реагент, который заставит стёртое имя оставить форму. Гермиона наконец посмотрела на него. — Я предлагаю проверить, возможно ли это. — А если возможно? — Тогда пустые места перестанут быть пустыми. Тишина после этих слов была плотнее дыма. Пэнси поставила бокал на стол. У Блейза впервые за вечер исчезло ленивое выражение лица. Тео закрыл тетрадь ладонью, будто страницы могли сами начать гореть. — Грейнджер, ты понимаешь, что это патент, судебная революция и потенциально самый дорогой кошмар моей лаборатории? — Часть прибыли пойдёт пострадавшим. — Разумеется. — Тео. — Что? Я слизеринец, не чудовище. Нельзя продавать инструмент восстановления имён и выглядеть так, будто мы строим вторую "Лиру". Это должно быть чище, чем слеза святого Поттера, дороже, чем совесть Визенгамота, и защищено так, чтобы ни один фонд не смог купить формулу целиком. Блейз медленно поднял стакан. — Вот теперь я понял, почему ты богат. — Потому что я красивый, — сказал Тео. — Потому что ты жадный с этическими ограничителями, — поправила Пэнси. — Звучит как семейный девиз. Гермиона затянулась и только теперь почувствовала, что рука почти перестала дрожать. Не совсем. Но достаточно, чтобы не разбить стакан. — И ещё, — сказала она. Трое посмотрели на неё с одинаковой усталой обречённостью. — Я утром переспала с реставратором. Пэнси замерла с бокалом у губ. Блейз медленно поставил огневиски на стол. Тео закрыл глаза. — Реставратором чего? — спросил Блейз. — Оперы. Пауза. Потом Пэнси тихо сказала: — О, разумеется. Гермиона повернулась к ней. — Не начинай. — Я не начинаю. Я восхищаюсь масштабом. У других женщин случайный секс заканчивается неловким завтраком. У тебя — ложей, маршрутом, инструкцией восстановления именного контура и потенциальной судебной революцией. — Я не знала, что он реставратор. — Это, конечно, сильно портит твою репутацию как следователя, — сказал Тео. Она резко посмотрела на него. Он поднял ладонь. — Шучу. Плохо. Потому что если не пошутить, придётся спросить, как ты. Вот это было хуже. Гермиона сделала глоток огневиски. — Я не знаю. Пэнси перестала улыбаться. Блейз сел ближе, уже без своей обычной ленивой декоративности. Тео положил тетрадь себе на колено и смотрел на Гермиону внимательно, почти неприятно бережно. — Рассказывай, — сказал он. Гермиона опустилась в кресло, но сидеть в платье оказалось невозможно. Бархат тянул кожу, цепи звякали при каждом движении, корсет держал её так, будто опера всё ещё не выпускала из рук. Она снова встала. — Нет. Сначала я сниму это. — Платье было великолепно, — сказала Пэнси. — Платье сделало свою работу и теперь должно умереть на стуле. — Не драматизируй. Оно дороже некоторых браков. — Именно поэтому я не брошу его в камин. Гермиона пошла в спальню, но остановилась в дверях. — Ничего не трогать. Трое одновременно посмотрели на тетрадь, сигарелы, карточку А. М., огневиски и кота. — Поздно? — предположил Блейз. — Забини. — Я уточняю юридическую ситуацию. — Юридически вы все вторглись в мою квартиру. Пэнси подняла бокал. — Юридически ты оставила Тео ключ. — Для чрезвычайных ситуаций. — Ты переспала с реставратором оперы, поцеловала Малфоя на лестнице и принесла Нотту тетрадь, способную обрушить половину старых фондов. Это чрезвычайная ситуация, Грейнджер. Гермиона открыла рот. Закрыла. — Я не говорила, что поцеловала Малфоя. Пэнси улыбнулась. Блейз отвернулся к барной тележке, явно пытаясь сохранить лицо. Тео посмотрел на её губы, на перекрученную цепь, потом снова на неё. — Тебе и не нужно было. Гермиона показала им неприличный жест и ушла в спальню. Пэнси дождалась, пока дверь закроется, и только тогда выдохнула: — О, это будет прекрасная ночь. — Или последняя, — сказал Блейз. — Не вижу противоречия. Тео снова открыл тетрадь. Пэнси вытянула шею. — Дай посмотреть. — Нет. — Нотт. — Паркинсон, если она действительно близка к рабочему протоколу, от одного неправильного применения можно повредить человеку память, личность и магическое ядро. — Я умею читать без попытки сварить. — Ты умеешь читать с лицом человека, который уже думает, как использовать это на врагах. — И всё же? — Нет. Блейз забрал со стола карточку Морроу двумя пальцами. — А. М. Значит, утренний реставратор оставил загадку и исчез? — Судя по лицу Грейнджер, он ещё и подошёл к ней слишком близко, — сказала Пэнси. Тео поднял глаза. Блейз посмотрел на неё острее. — Ты откуда знаешь? Пэнси покрутила бокал за ножку. — Потому что если бы дело было только в том, что случайный мужчина оказался уликой, она злилась бы иначе. А сейчас она злая так, будто кто-то решил, что одно утро даёт ему постоянный пропуск. Тео молчал. Но лицо у него стало очень спокойным. Это у Нотта обычно было плохим знаком. — Утром она его выбрала, — сказала Пэнси тише. — Вечером он, видимо, решил, что выбор продлевается автоматически. Блейз медленно выдохнул. — Малфой это видел? — Если был рядом — видел, — ответил Тео. — Тогда Морроу жив случайно. — Малфой не настолько примитивен, — сказала Пэнси. Блейз повернул к ней голову. Она пожала плечом. — Ладно. Настолько. Но с хорошей осанкой. Из спальни донёсся приглушённый звук цепей, потом тихое ругательство Гермионы. Тео поморщился. — Ей нужна помощь с платьем? — Если хочешь умереть, предложи, — сказала Пэнси. — Я ценю жизнь. — С каких пор? — С тех пор, как у меня есть доля в её патентах. Блейз рассмеялся и сделал глоток. — Вы, кстати, давно такие? — Какие? — Домашние. Пэнси посмотрела на него с таким выражением, будто вопрос был наивным и немного трогательным. — Пока Драко изображал французскую трагедию в дорогих пальто, жизнь в Британии не остановилась. — Он не изображал. — Блейз. — Ладно. Изображал. Но с хорошим вкусом. Тео провёл пальцем по корешку кожаной тетради. — Он не знает, насколько она изменилась. — После сегодняшнего вечера начнёт догадываться, — сказала Пэнси. В этот момент зеркальце Блейза, лежавшее на столе рядом с бутылкой, вспыхнуло серебристой полоской. Блейз наклонился, провёл пальцем по стеклу и прочёл сообщение. Его лицо стало слишком невинным. Тео сразу насторожился. — Что? Блейз поднял глаза. — Малфой хочет увидеться. Пэнси замерла. Потом медленно, очень медленно улыбнулась. — Зови сюда. — Нет, — сказал Тео. — Да, — сказала Пэнси. — Она нас убьёт. — Только если успеет раньше него. Блейз посмотрел на дверь спальни. — Она не знает. — В этом и красота. — Пэнси. — Что? После такого вечера у нашей Гермионы? Пусть приходит. Ему полезно узнать, что его друзья за пять лет не были законсервированы в фамильном склепе. Тео поставил тетрадь на колени. — Это плохая идея. Пэнси подняла палец. — Нет. Плохая идея — переспать утром с реставратором оперы, вечером поцеловать Малфоя на лестнице и оставить нас с огневиски без финального акта. Блейз задумался. — Справедливо. — Забини. — Я оцениваю композицию. Тео посмотрел на дверь спальни. Потом на тетрадь. Потом на открытый камин. — Если она нас убьёт, я хочу, чтобы в протоколе было указано: я сопротивлялся. — Будет указано, — сказала Пэнси. — Мелким шрифтом. Блейз уже отвечал в зеркальце. — Что написать? Пэнси с наслаждением откинулась на спинку дивана. — "Грейнджер дома. Приходи, если не боишься". — Это провокация. — Конечно. Блейз написал. Тео закрыл глаза. — Мы все умрём в красивой гостиной. Пэнси подняла бокал. — Всегда знала, что у нас будет вкусный конец.

* * *

Гермиона стояла перед зеркалом в спальне и пыталась не думать о том, что вечер оставил на теле слишком много следов. Платье лежало на кресле, как убитая королева. Чёрный бархат распался тяжёлой складкой, золотые цепи спутались у талии. Перчатки она бросила рядом, даже не разложив. Пэнси бы устроила суд. На коже осталась тонкая красная линия от корсета. У бедра — след от цепи. На губах — почти смытая помада и память о Драко, которую вода не взяла. Гермиона провела пальцами по рту. — Прекрати, — сказала она своему отражению. Отражение посмотрело на неё без малейшего уважения. Она сняла остатки украшений, стянула шпильки из волос и дала локонам упасть на плечи. После Пэнси волосы всё ещё держали крупную форму, но теперь стали мягче, тяжелее, свободнее. Пепельная прядь легла вдоль щеки. Вместо платья Гермиона надела широкие чёрные шёлковые брюки, мягкие, текучие, холодные по коже. Они сидели низко на талии и двигались почти бесшумно. Сверху — короткое чёрное шёлковое бюстье, по крою похожее на спортивный топ, но слишком дорогое, слишком гладкое и слишком откровенно домашнее, чтобы иметь хоть какое-то отношение к спорту. Оно плотно держало грудь, оставляя открытой полоску живота; при вдохе под нижним краем ткани мягко проступала округлая линия тела, и этот маленький, почти небрежный домашний вид почему-то казался опаснее любого оперного разреза. Платье было бронёй. Это — кожей. Гермиона ненавидела, насколько ей понравилась эта мысль. Она умылась ещё раз, хотя лицо уже было чистым, провела мокрыми пальцами по шее и вдруг поняла, что её больше всего бесит не то, что она переспала с человеком, связанным с делом. Это было неприятно. Опасно. Абсурдно. Но не стыдно. Она не собиралась стыдиться собственного желания только потому, что мир опять попытался превратить её тело в доказательство. Бесило другое. Морроу в ложе сделал шаг слишком близко, словно утро продлевалось автоматически. Словно одна ночь, выбранная ею, становилась пропуском к её уху, запаху, её дистанции. Утром она открыла дверь сама. Вечером он вошёл без стука. Гермиона сжала край раковины. И ещё сильнее её бесило, что Драко это увидел. Не просто заметил. Понял. Понял раньше, чем она успела полностью сформулировать это для себя. Это было почти интимнее поцелуя. Она выругалась, выключила воду и вышла из ванной. Голоса в гостиной стали тише. Плохой знак. Гермиона остановилась в коридоре. — Что вы сделали? Ответа не последовало. Очень плохой знак. Она вошла в гостиную. И в этот момент камин вспыхнул зелёным. Драко Малфой вышел из огня. Гермиона замерла. Драко тоже. У него хватило выдержки не показать удивление сразу. Почти. Потом его взгляд прошёл по комнате. Тео в её кресле. Блейз у её барной тележки. Пэнси на её диване. Её кот возле камина. Её огневиски в их стаканах. Её сигарелы на столе. Её кожаная тетрадь на коленях Нотта. Карточка А. М. рядом с пепельницей. И Гермиона — уже без платья, без перчаток, без оперной брони. Босая на тёмном полу, в широких чёрных шёлковых брюках и коротком чёрном бюстье, с распущенными волосами, влажной шеей, пепельной прядью у лица и следами старого золота на коже. Не одна. Совсем не одна. То, что мелькнуло у Драко в глазах, было быстро спрятано, но не настолько быстро, чтобы Гермиона не успела увидеть. Это было не просто удивление. Это было неприятное открытие. Он пришёл, думая, что входит в продолжение их вечера. А попал в её жизнь. Без подготовки. Пэнси первой нарушила тишину. — Дорогой, ты выглядишь так, будто увидел, как твой фамильный склеп сдали под винный клуб. Блейз поднял стакан. — Огневиски? Драко перевёл взгляд на него. — Я, кажется, ошибся камином. — Нет, — сказал Тео. — Просто опоздал лет на пять. Гермиона медленно повернулась к Пэнси. — Ты его позвала? — Технически Блейз. — Забини? Блейз поднял обе руки. — Я был инструментом. — Убийства? — Коммуникации. — Пэнси. — Что? — Пэнси сделала вид, что искренне не понимает. — Он хотел увидеться. Ты была в ванной. Мы приняли исполнительное решение. — Вы приняли что? — Плохое, но с потенциалом, — сказал Тео. Гермиона посмотрела на него. — Ты тоже участвовал? — Я сопротивлялся. — Сидя? — Внутренне. Драко всё ещё стоял у камина. Слишком ровно. Гермиона знала этот тип неподвижности. Так стояли люди, которые очень быстро собирали в себе не реакцию, а выводы. Ему не нравилась комната. Вернее, не комната. То, что она говорила. Что его друзья знали, где у неё бокалы. Что Нотт держал её тетрадь так, будто имел право на страницы раньше, чем Драко успел задать вопрос. Что Пэнси сидела на её диване с видом хозяйки плохих решений. Что Блейз чувствовал себя достаточно свободно, чтобы предложить Малфою огневиски в её же гостиной. Что кот, продажная тварь, устроился возле ноги Тео и даже не подумал защищать честь дома. Драко медленно снял перчатки. — Уютно, — сказал он. — Не начинай, — ответила Гермиона. — Я ещё не начал. — У тебя уже лицо начало. Пэнси тихо хихикнула в бокал. Драко посмотрел на неё. — Паркинсон. — Малфой. — Забини. — Драко. — Нотт. Тео поднял стакан. — Виноват, но не раскаиваюсь. — В чём именно? — Это длинный список. Сегодня, кажется, в незаконном присутствии в квартире Грейнджер и молчаливом участии в твоём психологическом дискомфорте. — Молчаливом? — переспросила Пэнси. — Я работаю над образом. Гермиона подошла к столу, забрала у Блейза второй стакан и сделала глоток. Огневиски снова обжёг горло. На этот раз помогло меньше. — Раз уж вы все решили устроить заседание в моей гостиной, давайте хотя бы сделаем вид, что у нас есть причина не убивать друг друга. Драко наконец посмотрел на её тетрадь. — Что это? Тео не ответил. И именно это было ответом. Гермиона вытянула руку. — Тетрадь. — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Потому что Нотт держит её так, будто внутри либо формула бессмертия, либо признание в убийстве. — Хуже, — сказал Тео. Драко повернул к нему голову. — Хуже? Тео постучал пальцем по обложке. — Грейнджер придумала, как заставить отсутствие имени оставить след. Молчание стало очень коротким. И очень плотным. Драко больше не смотрел на её одежду. На друзей. На кота. Всё его внимание переместилось в одну точку — кожаную тетрадь на коленях Нотта. — Объясни, — сказал он. Гермиона подняла бровь. — Кому именно ты приказываешь? — Любому, кто не занят театральным оскорблением моих чувств. Блейз фыркнул в стакан. Пэнси вытянула ноги на диване с видом женщины, которой вечер наконец начал платить дивиденды. — Это не восстановление памяти, — сказала Гермиона, подходя ближе к столу. — Не целиком. И не чудо после Обливиэйта. Я не собираюсь лезть человеку в голову и вытаскивать оттуда всё подряд. — Как утешительно, — сказал Драко сухо. — Это протокол восстановления именного контура, — продолжила она, будто не услышала. — Если имя насильственно удалили из документа, памяти, магической записи или списка, само удаление должно оставить форму. Край. Остаточное давление. След того, что там что-то было. Драко посмотрел на Тео. — И она принесла это тебе. Гермиона заметила, что вопрос был сказан не ей. И это её раздражило. Тео тоже заметил. И, к его чести, не улыбнулся. — Потому что ей нужна лаборатория, стабилизаторы крови, работа с магическим ядром и человек, который скажет ей, где её теория может убить пациента. — Пациента? — переспросил Драко. — Или свидетеля, — сказала Гермиона. — Или жертву. Или документ, если начнём с бумаги. Я пока не знаю, насколько агрессивно реагент будет вытаскивать контур. Если ошибиться, можно получить ложный эхослед или повредить то, что ещё осталось от личности. Драко медленно перевёл взгляд на неё. — Ты говоришь так спокойно. — Я не спокойна. — Тогда ты очень хорошо врёшь. — Я очень много тренировалась. Пэнси подняла бокал. — За брак с Уизли? — За Министерство, — сказала Гермиона. — Одно другого не исключает. Блейз тихо рассмеялся, но Драко не улыбнулся. Он всё ещё смотрел на тетрадь. Вернее, на то, как Тео держал тетрадь. Большой палец Нотта лежал у края страницы, где Гермиона обычно оставляла поправки мелким, злым почерком. Уверенно. Осторожно. Так, будто он знал не только ценность текста, но и автора текста: её ритм, её черновики, её привычку писать слишком быстро, когда мысль опережает руку. Для Драко это оказалось почти неприличным. Некоторые контракты действительно были менее интимны. — Ты доверяешь ему это, — сказал он. Гермиона посмотрела на него внимательно. — Я доверяю его лаборатории. Его жадности. Его осторожности. И тому, что он слишком любит хорошие патенты, чтобы дать мне сделать гениальную глупость без контрольной группы. — Я тронут, — сказал Тео. — Не привыкай. Драко сжал перчатки в руке. Снова тихий скрип кожи. — У вас уже есть рабочая история. — У нас есть несколько патентов, три судебных угрозы, два контракта с Мунго и кот, который предпочитает меня тебе, — сказал Тео. Драко посмотрел на кота. Кот демонстративно отвернулся. — Кот не аргумент. — В моей квартире — аргумент, — сказала Гермиона. Пэнси тихо сказала Блейзу: — Он сейчас узнает про сигарелы. — Не сейчас, — ответил Блейз таким же шёпотом. — Дай человеку пережить тетрадь. Драко услышал. Разумеется. — Какие сигарелы? Гермиона закрыла глаза. — Пэнси. — Я ничего не сказала. — Ты сказала достаточно лицом. Тео взял из коробки одну тёмную сигарелу и протянул Гермионе. — Тебе нужна. — Ты сегодня запрещал мне вторую. — Я пересмотрел клиническую картину. Она взяла сигарелу. Драко смотрел на этот простой жест так, будто в нём было больше неприличия, чем во всей фразе Морроу про утро. — Нотт сделал? — спросил он. — Разработал формулу, — поправила Гермиона. — С ней, — добавил Тео. Пэнси прикрыла глаза. — Тео. — Что? Он всё равно спросил бы через три минуты, только хуже. Драко не сразу ответил. И от этого в комнате стало тише. Это была уже не ревность к Морроу. Морроу был телом, утренней кухней, нарушенной дистанцией. Это было другое. Глубже. Тоньше. Хуже. Нотт знал её нервную систему. Не метафорически. Практически. Знал, какая горечь собирает её дыхание, какая микродоза не мутит голову, как полынь помогает не сорваться, какое тепло в горле возвращает пальцам устойчивость. Он знал её как разработчика, как партнёра, как человека, который превращает собственный перегруз в формулы, а потом в рынок. Драко пока имел поцелуй на лестнице. Улику. И право стоять в её гостиной, куда его позвали не она, а его собственные бывшие друзья. — Это сигарелы, — сказала Гермиона. — Я вижу. — У тебя лицо, будто это брачный контракт. — Некоторые контракты менее интимны. Пэнси довольно выдохнула: — Наконец-то он догнал. Гермиона прикурила сигарелу. Синее пламя на секунду осветило её пальцы, лицо Драко, кожу у края бюстье, кожаную тетрадь и карточку А. М. на столе. Дым вышел ровной серебристой полосой. — Итак, — сказала она. — У нас есть ложа "Орфей", нижний маршрут, возможная "Белая комната", инициалы А. М., исчезнувший реставратор, пустые места, которые оформлялись по просьбе попечителя, и мерзкое ощущение, что всё это началось задолго до нынешнего дела Эшборна и Мэйсвелл. — Началось, — сказал Драко. Гермиона повернулась к нему. — Что ты нашёл? Он подошёл к столу и положил рядом с карточкой сложенный лист. — Я вернулся к лестнице после того, как ты ушла. Ниже, за служебной дверью, был второй знак. За ним — ниша. Ведомость забрали давно, но защитная подложка сохранила отпечаток. — Ты пошёл туда один? — резко спросила она. — Я консультант. — Ты идиот. — Иногда обязанности пересекаются. — Малфой. — Грейнджер. — Дальше. Он развернул лист. На бумаге были не чернила. Скорее тень чернил, снятая заклинанием: бледные строки, провалы, отдельные буквы, будто кости под тонкой кожей. Пэнси подалась вперёд. Блейз поставил стакан. Тео снял кота с ноги, и тот обиженно отошёл к камину. Гермиона наклонилась над листом. "О... нижний проход..." "Б. к..." "...А. М..." "...места сохраняются..." "...имена исключены..." Блейз тихо присвистнул. — "Б. к." — Белая комната? — Возможно, — сказала Гермиона. — "О." — Орфей? — спросила Пэнси. — Возможно. Тео взял чистый лист с её стола и положил рядом. — Не трогай руками, — сказал он Блейзу, хотя тот даже не успел потянуться. — Остаточный след может смазаться от тепла. — Я просто дышу. — Делай это менее активно. Пэнси протянула руку к своей сумочке, достала помаду и, прежде чем кто-то успел спросить, зачем, развернула программку оперы на схеме зала. — Дайте мне нормальный свет. Блейз поднял палочку. На схему лёг мягкий белый огонёк. Пэнси наклонилась над программкой и обвела помадой несколько зон: первые ряды партера, часть амфитеатра, министерскую ложу и ложу "Орфей". — Если бы я строила мерзкую систему допуска в дорогой опере, — сказала она, ведя линию уверенно, будто всю жизнь ждала возможности использовать косметику как следственный инструмент, — я бы не оставляла весь зал. Слишком много людей. Слишком много болтовни. Слишком много случайных гостей. Гермиона смотрела на красные следы помады на схеме. — Обычная публика уходит после спектакля. — Да. Потом остаются те, кому можно остаться. Старые доноры. Проверенные семьи. Те, кто платит достаточно много, чтобы считать себя исключением из морали. Министерская ложа — для прикрытия или легализации. "Орфей" — для поручителей и маршрута. Блейз провёл пальцем над линией от ложи к боковой лестнице. — И если имя убрали из списка, человек формально не оставался. — Формально место пустое, — сказала Гермиона. — Фактически человек прошёл дальше, — закончил Тео. Драко стоял очень тихо. Почти неподвижно. Но Гермиона видела, как у него под кожей работает мысль. — Не все знали весь ужас, — сказал он наконец. — Уровни допуска. Обычный благотворительный вечер для одних. Закрытый приём для других. Маршрут для третьих. — И настоящая опера для тех, кто платил не за музыку, — сказала Пэнси. Комната замолчала. Фраза оказалась слишком точной, чтобы над ней шутить. Гермиона посмотрела на схему зала. Красная помада выделяла места, будто на красивом лице проступила сыпь. — Для большинства спектакль заканчивался занавесом, — сказала она медленно. — Для тех, кто сидел на нужных местах, он только начинался. Блейз поднял глаза. — Вторая сцена. — Нет, — сказал Драко. — Второй зал. — Или второй рынок, — тихо добавил Тео. Гермиона посмотрела на него. Он не шутил. — Деньги, фонды, перевозки, хранилища, медицинские поставки, люди без имён, — сказал Тео, и голос его стал сухим, лабораторным, почти безжалостным. — Если это работало в годы Волдеморта, они могли не быть Пожирателями. Им и не нужно было. Метка — не единственная форма службы. Драко поднял взгляд. На секунду его лицо стало старше. Не от страха. От узнавания. — Кто-то держал палочку, — сказал он. — Кто-то держал дверь. — А кто-то счёт, — сказал Блейз. Пэнси медленно закрыла программку ладонью. — Использование всего "нечистого" во благо Тёмного Лорда. — Или во благо тех, кто прекрасно заработал на его власти, — сказала Гермиона. Сигарела тлела между её пальцами. Дым поднимался серебристой нитью и таял под потолком. На столе лежали помеченная помадой схема, отпечаток ведомости, карточка А. М. и её кожаная тетрадь. Гермиона вдруг подумала, что вся её гостиная превратилась в маленькую закрытую ложу: пять человек, огневиски, дым, старые фамилии, новые патенты, плохие решения и пустые места, которые наконец начали заполняться голосами. Драко стоял напротив неё. Уже не совсем гость. Ещё не свой. И, кажется, именно это делало его присутствие таким невыносимым. — Завтра, — сказала Гермиона, — мы найдём технические ведомости реставрации. — Сегодня, — сказал Драко. Она подняла бровь. — Я не закончила пить. — Возьми с собой. Блейз поднял бутылку. — Наконец-то практичный подход. — Никто никуда не идёт сегодня, — сказал Тео. Драко посмотрел на него. — Нотт. — Малфой. Она устала, ты ревнуешь, Пэнси пьяна, Забини делает вид, что это не его лучший вечер за месяц, а у нас на столе ведомость времён Волдеморта, карточка исчезнувшего реставратора и черновик протокола, который при неправильном применении может сделать из жертвы пустое место второй раз. Любая попытка сейчас героически полезть под сцену закончится тем, что кто-то потеряет лицо, кровь или юридическую чистоту дела. Пэнси подняла бокал. — Согласна с человеком, который умеет портить веселье словами "юридическая чистота". Драко посмотрел на Гермиону. — Ты согласна? Она хотела сказать нет. По привычке. Из вредности. Потому что он спросил так, будто её ответ действительно был важен, а это сегодня уже становилось отдельной угрозой. Но тело сказало правду первым: ноги болели после каблуков, голова гудела от оперы, дыма, огневиски и слишком многих выводов. Губы всё ещё помнили лестницу. Нервы держались на формуле Нотта и злости. — Согласна, — сказала она. Драко кивнул. Просто кивнул. Без победы. Это тоже было почти неприлично. — Завтра утром, — сказал он. — В Министерстве, — уточнила Гермиона. — В защищённом кабинете. — С Гарри и Перси. — И без Морроу. — Пока без Морроу. Драко не понравилось это "пока". Прекрасно. Пэнси потянулась за бутылкой. — Раз уж мы все выжили, предлагаю выпить за то, что наша Гермиона умеет превращать случайный секс в следственное действие. — Пэнси. — Что? Это дар. Блейз поднял стакан. — За А. М. — Нет, — сказала Гермиона. Тео поднял свой. — За пустые места, которые перестали быть пустыми. Драко посмотрел на него. Потом на Гермиону. Потом взял стакан, который Блейз всё-таки поставил перед ним, и произнёс: — За тех, кто думал, что их не найдут. Гермиона встретила его взгляд через дым. — Вот за это можно. Они выпили. Огневиски обжёг горло, и на секунду всё стало проще: огонь, стол, люди, дым, дело. Потом отпечаток ведомости на столе дрогнул. Не сильно. Едва заметно. Будто старая магия, потревоженная их словами, решила выдать ещё одну строку. Чернила проступили медленно, серо, как след под пеплом. Сначала буквы. Потом пробел. Потом вся фраза. "Имена исключены по просьбе попечителя." Ниже проявилась дата. И Гермиона почувствовала, как стакан в её руке становится холодным. Год Волдеморта. Не после, во время. Пэнси прошептала: — Твою мать. Драко смотрел на дату так, будто перед ним наконец открылась дверь, за которой он давно ожидал увидеть не чудовище, а бухгалтерию ада. Гермиона медленно поставила стакан на стол. Теперь она знала точно. Пустые места были не ошибкой. Они были услугой. Не безумием отдельных чудовищ. Бухгалтерией войны. И кто-то платил за неё, пока зал аплодировал.