Rule Number One

Возвращение в Монако оказалось тяжелее, чем Джордж мог себе представить. Две недели в Англии не принесли облегчения - они лишь затянули рану, не дав ей зажить, и теперь, вернувшись в пустую квартиру с видом на Средиземное море, Расселл почувствовал, как тоска накрывает его с новой силой. Ключи звякнули о мраморную столешницу в прихожей. Тишина оглушала. Пилот прошёл в гостиную, бросил сумку у дивана и остановился у панорамного окна. Внизу мерцали огни роскошные, далёкие, чужие. Он жил здесь уже несколько месяцев, а всё никак не мог привыкнуть. И дело было не в шикарном ремонте или необычной планировке. Дело было в том, что его родина, с её серыми дождями, старыми дубами и мамиными пирогами - осталась там, за сотни километров. А здесь, в этом городе-государстве, где на каждом углу можно было встретить кого-то из пелотона, он чувствовал себя обнажённым. Сам не зная зачем, он переехал сюда. Решился на этот шаг, когда подписал контракт с «Мерседесом», и тогда это казалось логичным - быть ближе к команде, к базе, к центру событий. Но сейчас, стоя у окна в пустой квартире, Джордж вдруг осознал горькую иронию: на родине ему было намного спокойнее. Не потому, что там было лучше. А потому, что там Макс был дальше. Здесь же голландец жил почти рядом. И это знание - что где-то там, за несколькими кварталами, за этими сверкающими окнами, Макс Ферстаппен тоже смотрит сейчас на ночное небо, врезалось в сознание с пугающей остротой. Раньше, в Англии, между ними лежало море и целая страна. Расселл мог убеждать себя, что они в разных мирах. Теперь же их разделяло пятнадцать минут пешей прогулки. И от этого становилось и сладко, и больно, и страшно одновременно. Каждое утро, надевая кроссовки для пробежки вдоль набережной, Джордж молился. Не формально, не по привычке - нет, он молился искренне, всем своей душой, вкладывая в эту безмолвную молитву всю ту надежду, на которую был способен. «Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Я не выдержу. Я снова растаю, как мороженое на солнце, я снова буду смотреть в эти глаза, как загипнотизированный, и не смогу выдавить ни слова. Пожалуйста. Не сегодня». Он молился, когда бежал по утрам. Когда встречался в кафе с Алексом - своим лучшим другом, который, к счастью, так ничего и не заподозрил. Когда просто шёл за продуктами в супермаркет на углу. Каждый выход из дома превращался в лотерею, где единственным призом была возможность не увидеть Макса. Джордж ненавидел себя за это. Потому что в глубине души, в том самом тёмном уголке, который он старательно игнорировал, жило желание обратное. Оно шептало: «А что, если? Что, если сегодня тот самый день? Что, если он подойдёт? Что, если ты наконец наберёшься смелости?» Но смелости не было. Была только трусость, замаскированная под благоразумие. И страх липкий, всепроникающий, который высасывал силы из всех этих молитв, которые пилот называл про себя «защитными», а на самом деле они были просто актом капитуляции перед неизбежным. Иногда, в особо меланхоличные вечера, он думал о том, что, может быть, кто-то привязал его к Максу. Какой-нибудь ярый фанат, который решил подшутить над ними обоими. Или сама вселенная, у которой было слишком много свободного времени и слишком извращённое чувство юмора. Расселл почти смеялся над этой мыслью - такой абсурдной, такой детской, но почему-то утешительной. Потому что если это чья-то чужая злая воля, то он не виноват. Он не сам. Не сам выбрал этот путь. Но нет. Он был сам. В один обычный вечер, ещё до всех этих молитв и страхов, Джордж Расселл сам принял решение переехать в Монако. Он подписал бумаги, собрал чемоданы, загрузил их в машину и уехал от родителей, махая рукой на прощание. Никто не держал его. Никто не заставлял. Это был его выбор - глупый, самоубийственный, продиктованный той частью сознания, которая всё ещё отказывалась признавать правду. И теперь он пожинал плоды.

***

Вечер выдался теплым из тех, что случаются в Монако ранней осенью, когда море еще хранит летнее тепло, а небо над головой становится глубоким, почти фиолетовым. Британец не планировал прогулку. Он просто вышел в город без цели и маршрута, позволяя ногам самим выбирать путь. Иногда это помогало: тишина пустых улиц и мерцание витрин успокаивали разум, даря возможность забыться хотя бы на несколько минут. Он свернул в узкий переулок старой части города - туда, где редко встретишь туристов, а местные жители прячутся от суеты в уютных кафе. Здесь пахло кофе и свежей выпечкой; несмотря на вечернюю многолюдность, атмосфера оставалась по-домашнему теплой. Джордж любил это место - оно напоминало ему Англию, только с куда более приятной погодой. И тут он его увидел. Макс стоял у двери кафе с кованой ручкой и вывеской, на которой было написано что-то по-итальянски. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и...курил. Расселл замер на месте, как вкопанный, ещё не веря своим глазам. Ферстаппен курил очень редко - возможно, раз в несколько месяцев, и только когда был по-настоящему расстроен или разозлён. Джордж знал это. Он знал слишком много таких мелочей. И сейчас, глядя на то, как голландец затягивается, выпуская струйку дыма в вечернее небо, он подумал: кто-то его разозлил. Или что-то пошло не так. И от этого знания, что Макс сейчас не в лучшем расположении духа, Джорджу захотелось подойти - не для себя, а для того, чтобы просто быть рядом, чтобы молча поддержать, чтобы показать, что он здесь. Но ноги не слушались. Они приросли к мостовой, словно кто-то налил в них свинца. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз, в желудок, оставив в груди зияющую пустоту. Британец смотрел на гонщика и не мог отвести взгляд. В уличном освещении голландец казался нереальным - вырезанным из темноты и вставленным в этот вечерний пейзаж специально, чтобы мучить Расселла. Свет от фонаря падал на его лицо, выхватывая скулы, подбородок, ту самую родинку на губе, которую Джордж замечал каждый раз, когда они оказывались рядом. Макс был прекрасен - не той правильной, стерильной красотой, которой награждают моделей с обложек, а живой, настоящей, чуть неровной, с морщинками от смеха в уголках глаз и вечно растрёпанными волосами. И курил он как-то особенно - без той бравады, с которой курят подростки, а устало, привычно, будто это был не ритуал, а просто способ занять руки, пока мысли бродят где-то далеко. Британец хотел прикоснуться. Боже, как он хотел просто протянуть руку и дотронуться до его плеча хотя бы через ткань куртки, хотя бы на секунду, чтобы понять, настоящий ли он. Или это очередной мираж, который рассеется, стоит сделать один шаг. Но нельзя. Нельзя подходить. Нельзя заговаривать. А вдруг Макс не в настроении? Вдруг он хочет побыть один? Вдруг Джордж своим появлением только разозлит его ещё больше? Пока Расселл сомневался, а длилось это, наверное, всего несколько секунд, хотя ему показалось, что прошла целая вечность, Ферстаппен заметил его. Голландец поднял голову, и их взгляды встретились. На лице пилота промелькнуло узнавание, а затем улыбка. Не дежурная, не светская, а настоящая, тёплая, как будто он действительно обрадовался. И свободной рукой он приветственно махнул Джорджу. Сердце британца пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось с такой силой, что он испугался, а вдруг Макс слышит этот стук? Вдруг он видит, как предательски дрожат руки? — Эй, Расселл! — крикнул Ферстаппен, всё ещё улыбаясь. — Ты чего там застыл? Иди сюда! Ноги отмерли сами собой. Джордж даже не заметил, как сделал первый шаг, а потом второй, третий, пока не оказался в трёх метрах от гонщика. Он шёл на автомате, его тело действовало отдельно от сознания, которое в панике кричало: «Разворачивайся! Беги! Пока не поздно!» Но он не развернулся. Он подошёл и остановился, глядя на него сверху вниз, потому что голландец был чуть ниже, и это обстоятельство всегда действовало на Джорджа странным успокаивающим образом. — Не думал, что мы встретимся в такое время, — сказал Макс, туша сигарету в пепельнице, стоящей на подоконнике. Голос у него был хрипловатый: то ли от дыма, то ли от усталости. — И в таком месте. Он хлопнул пилота по плечу легко, почти по-дружески, как делают старые приятели при случайной встрече. Но это прикосновение прожгло Рассела насквозь. Он почувствовал его каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Пальцы Макса тёплые, живые оставили след на ткани куртки, и Джордж знал, что будет помнить это ощущение до конца своих дней. Но он сдержался. Не отшатнулся. Не побледнел. Только улыбнулся спокойной, уверенной улыбкой, которую отрепетировал перед зеркалом в сотый раз. — Да, какая встреча, — поддержал разговор Расселл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты по делу или просто гуляешь? Ферстаппен пожал плечами, засунув руки в карманы джинсов. Жест был расслабленным, почти ленивым, как у кота, который знает, что весь мир принадлежит ему. — Да так, вышел проветриться. Дома сидеть надоело. Они помолчали несколько секунд. Тишина была неловкой - по крайней мере, для Джорджа. Для Макса, кажется, всё было в порядке. Он смотрел куда-то в сторону, на прохожих, и казался совершенно спокойным. — Слушай, — голландец снова повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на заинтересованность. — Не хочешь зайти? Выпьем чаю или кофе. Или съедим что-нибудь вкусное. А то всё равно одному как-то скучно. Британец почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ослышался? Это шутка? Розыгрыш? Макс Ферстаппен, человек, который всегда предпочитал одиночество компании, который редко приглашал даже своих ближайших друзей на совместные посиделки - этот Макс стоял сейчас перед ним и предлагал провести время вместе? Зрачки Джорджа расширились - он почувствовал это физически, как будто кто-то открыл диафрагму его глаз на максимальную ширину. Он смотрел на пилота большими, ничего не понимающими глазами, и внутри у него переворачивалось всё: душа, желудок, сердце - всё, что только могло переворачиваться. Это было что-то новое. Что-то пугающее. Что-то, что не вписывалось ни в одну из его фантазий, потому что даже в самых смелых мечтах он не заходил так далеко. Они никогда не проводили время вместе. Никогда. Даже когда были в хороших отношениях - до всех ссор, до обид, до слов, которые были сказаны в пылу соревновательной борьбы. Их общение ограничивалось брифингами, интервью и случайными встречами в паддоке. Никаких кафе. Никаких «давай посидим вдвоём». Ничего. И теперь, когда это случилось, Расселл понял: это катастрофа. Потому что он будет прокручивать этот момент снова и снова. Каждый вечер, возвращаясь сюда - на эту улицу, к этому кафе, к этой двери, - он будет вспоминать, как Макс улыбнулся ему и сказал: «Не хочешь зайти?» И это будет убивать его медленно, но верно. — Эй, ты чего залип? — Ферстаппен легонько сжал его плечо - вторично за вечер, и это было уже слишком. — Расселл? Земля вызывает Джорджа. Британец отлип мгновенно, словно его ударило током. Он моргнул, прогоняя наваждение, и постарался придать лицу максимально беззаботное выражение. — Всё нормально, — выдавил он, надеясь, что голос не дрожит. — Всё хорошо. Да. Пойдём. Они вошли в кафе. Внутри было уютно и полутемно - мягкий свет бра на стенах, маленькие круглые столики, барная стойка, за которой бармен протирал бокалы. Почти все места были заняты, но Макс, похоже, бывал здесь часто - он кивнул бармену, и тот указал на столик в углу, у окна, с которого открывался вид на ту самую улицу. Они сели друг напротив друга. Голландец взял меню, пролистал его с видом человека, который знает здесь всё наизусть, и сделал заказ - эспрессо для себя и тирамису. Джордж, всё ещё находясь в состоянии лёгкого шока, машинально попросил зелёный чай и кусок чизкейка, потому что больше ничего не мог выдать из себя осмысленного. Бармен удалился. Наступила тишина. Британец сидел, перебирая пальцами край скатерти, и чувствовал себя полным идиотом. Он не знал, куда деть глаза - смотреть на Макса было слишком страшно, на свои руки - слишком глупо, в окно - слишком очевидно, что он пытается избежать разговора. Ферстаппен же, казалось, не испытывал никакого дискомфорта. Он достал телефон, открыл что-то: может быть, ленту новостей, может быть, сообщения, и уткнулся в экран. И Джорджу стало обидно. Обидно, что он, Рассел, сидит здесь, на грани сердечного приступа, каждую секунду молясь, чтобы не ляпнуть чего-нибудь не того, а Макс просто…сидит в телефоне. Как будто это обычный вечер, обычная встреча, обычный человек напротив. Ничего особенного. Но при этом было и странное, необъяснимое чувство комфорта. Просто сидеть рядом - в одном помещении, за одним столом, дышать одним воздухом. Даже если Ферстаппен не смотрит на него. Даже если они не разговаривают. Просто быть здесь, в его присутствии, чувствовать его тепло через разделяющие их полтора метра - этого было почти достаточно. Почти. Тишина затягивалась. Минута, вторая, третья. Расселл больше не мог молчать. Страх перед неловкостью пересилил страх перед собственной глупостью. — Макс, — позвал он. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Голландец поднял голову от телефона. В его глазах не было раздражения, только лёгкое удивление, как будто он забыл, что здесь есть кто-то ещё. — Почему ты всё-таки позвал меня сюда? — продолжил Джордж, чувствуя, что краснеет, и проклиная свою светлую кожу, которая предательски выдаёт каждую эмоцию. Это было глупо. Он знал, что это глупо. Но ему нужно было как-то начать разговор, и мусолить момент, который случился пять минут назад, казалось единственным возможным вариантом. В конце концов, лучше уж спросить что-то очевидное, чем сидеть и слушать, как в ушах звенит от напряжения. Гонщик отложил телефон, положил его на стол экраном вниз, и посмотрел на британца внимательнее. В этом взгляде не было ничего особенного - обычное человеческое внимание, но для Расселла оно было как прожектор, высвечивающий все его тайны. — А? — переспросил Макс, а потом пожал плечами. — Да. Как я уже говорил, мне было бы скучно здесь сидеть одному. А тут ты стоишь на улице... Я подумал, что не хочу брать еду с собой домой. Лучше посижу, как все нормальные люди, здесь - с хорошим другом. «С хорошим другом». Голландец улыбнулся своей фирменной улыбкой - мягкой, чуть смущённой, такой, от которой у Джорджа всегда перехватывало дыхание. В этой улыбке было что-то детское, незащищённое, и Расселл каждый раз удивлялся, как человек, который на трассе превращается в безжалостную машину, может так улыбаться в обычной жизни. Друг. Слово пронеслось в голове, как метеор, оставляя за собой огненный след. «Хороший друг». Макс правда так думает? Или просто сказал, чтобы поддержать разговор? Может, ему показалось? Может, Ферстаппен сказал «с хорошим человеком»? Или «с хорошим парнем»? Или... — Друг? — переспросил британец, усмехаясь слишком резко, слишком самодовольно, чтобы это выглядело естественно. — Мне послышалось? Макс наклонил голову, слегка удивлённый такой реакцией. Его брови чуть приподнялись, но улыбка не исчезла. — Ну да, — сказал он спокойно, как нечто само собой разумеющееся. — Мы вроде решили все наши прошлые вопросы. Насчёт ссор, гонок, этих дурацких споров. Я думаю, мы снова друзья. Разве нет? Джордж почувствовал, как внутри что-то сжалось, а потом резко отпустило. Ферстаппен действительно считает их друзьями. Не просто коллегами, не просто соперниками, которые помирились, а именно друзьями. И это знание было одновременно сладким и горьким - сладким, потому что это большее, чем он ожидал, и горьким, потому что это всё ещё было недостаточно. Будет ли что-то когда-нибудь достаточно? — Да нет, я ничего не говорю, — выдавил Расселл, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Мы, конечно, всё решили. Но всё равно непривычно это слышать от тебя. Макс хмыкнул непонятно, то ли одобрительно, то ли насмешливо, и в этот момент бармен принёс их заказ. Чашки, блюдца, десерты. На несколько секунд повисла пауза, заполненная звоном посуды и ароматами кофе и выпечки. Они начали есть молча. Джордж отщипывал кусочки чизкейка вилкой и с трудом проглатывал их - вкус почти не ощущался, потому что все рецепторы были заняты другим. Он слушал. Слушал, как пилот медленно помешивает эспрессо, как чашка звякает о блюдце, как иногда голландец вздыхает коротко, почти неслышно. И ему безумно хотелось снова услышать голос Макса. Утонуть в нём, в этой хрипловатой бархатистости, пропасть без остатка. Но он не мог найти тему для разговора. В мире существует столько всего, о чём можно поговорить. Тысячи тем: фильмы, музыка, книги, путешествия, еда, политика, наука, спорт. Целый океан возможностей. Но сейчас, сидя напротив, Расселл чувствовал себя так, будто они уже обсудили всё это в какой-то другой жизни - в юности, до всех ссор, когда мир был проще и разговоры велись без оглядки. Как будто всё это сейчас уже не так важно. Как будто слова потеряли свою ценность, а осталось только это - присутствие, близость, возможность просто находиться рядом. Джорджу этого не хватало. Он не знал, когда именно разговоры с Максом стали для него потребностью. Раньше - год, два, пять лет назад, он бы рассмеялся, если бы кто-то сказал ему, что он будет сидеть и мечтать о том, чтобы Ферстаппен просто заговорил с ним. О чём угодно: о погоде, о новой резине, о том, что на завтрак ел. Любая тема годилась, лишь бы слышать этот голос, лишь бы видеть, как двигаются его губы, как меняется выражение лица. Если бы год назад ему сказали, что он захочет поговорить с Максом снова - о чём угодно, лишь бы услышать его смех, его шутки, его вечные встревания в чужие фразы, его умение подать свою точку зрения так, будто она единственно верная - он бы назвал того человека придурком. Рассмеялся бы в лицо и пошёл прочь. Потому что голландец был его соперником. Макс был тем, кого нужно побеждать. Макс был раздражающим, самоуверенным, невыносимым. Но сейчас он хотел только этого. Никаких побед, никаких чемпионств. Просто сидеть и слушать. Чизкейк почти закончился. Джордж доедал последний кусочек, чувствуя, как сладкая масса застревает в горле, потому, что комок отчаяния мешал глотать. Внутри него разворачивалась немая молитва: «Господи, пусть он что-нибудь скажет. Пусть он начнёт разговор. Пожалуйста, только не дай мне подавиться здесь, в этом кафе, при всех. Я умру от стыда. Я не переживу, если моя смерть будет такой идиотской - подавился чизкейком, потому что боялся заговорить с парнем, который сидит напротив». Но Макс молчал. Он доел свой тирамису, допил эспрессо и сидел, глядя в окно, на проплывающих мимо людей. В профиль он был особенно красив - чёткая линия челюсти, лёгкая щетина, расслабленные веки. Джордж смотрел на него украдкой, боясь, что голландец заметит его взгляд. И молился. Всё ещё молился. Но боги, кажется, были заняты другими делами. — Ну что, — Ферстаппен вдруг повернулся к нему и потянулся за телефоном. — Пойдём, наверное? Расселл кивнул, не в силах выдавить ни слова. Они поднялись из-за стола. Британец потянулся за бумажником - хотя бы заплатить за себя, чтобы не чувствовать себя совсем никчёмным, но Макс жестом остановил его. — Не надо, — сказал он, протягивая бармену карту. — Я же тебя пригласил. Джордж чуть не застрелился на месте. Эти слова прозвучали так естественно, так просто. Расселл застыл с открытым ртом, глядя, как голландец расплачивается за них обоих, как будто это было самым обычным делом в мире. Его сердце в этот момент пропустило удар - не один и не два, а, кажется, все, которые только могли быть. Оно колотилось где-то у горла, готовое выпрыгнуть, сломать рёбра, вырваться наружу и броситься в руки Ферстаппена, потому что больше не могло оставаться внутри этой груди, в этой клетке, которая стала ему слишком тесной. Макс никогда так не делал. Даже со своими друзьями - настоящими, близкими, теми, с кем он вырос. Джордж помнил, как несколько лет назад они компанией собрались в баре - по-дурацки, неформально, после какой-то гонки. И каждый платил за себя. Потому что так было принято. Потому что голландец, как тогда казалось, не любил быть должным. И ещё британец помнил - он не мог забыть, хотя очень старался, как однажды в паддоке Макс обронил фразу, от которой у Расселла похолодело внутри. Кто-то из механиков пошутил, что голландец должен угостить всех кофе, и Ферстаппен ответил с ленивой усмешкой: «Че, парень не может заплатить сам за себя? Он че, женщина, чтобы я за него платил?» В этой фразе сквозило нечто большее, чем просто нежелание тратить деньги на других. В ней читалось целое мировоззрение, которое Макс даже не пытался скрывать. Платить за мужчину - это неправильно. Это странно. Это выходит за рамки негласных правил. Женщина - да, за женщину можно и нужно. Это галантность, воспитание, это то, что одобряется обществом. Но за парня? За парня платить - это уже что-то не то. Это уже подразумевает что-то...лишнее. Что-то, что выходит за границы обычной мужской дружбы. «Я че, пидор, за пацана платить?» — именно это считывалось между строк. Ферстаппен не сказал этого вслух, но подтекст был прозрачен, как стекло. Парень есть парень. У него есть свои деньги, свои возможности, своя гордость. Он может и должен платить за себя сам. А если кто-то платит за него, особенно другой мужчина, то это вызывает вопросы. Неправильные вопросы. Все тогда засмеялись. Механики, пилоты, случайные люди, стоявшие рядом. Поддержали шутку, потому что шутка была «своя», понятная, вписывающаяся в их представления о том, как должен вести себя настоящий мужчина. Смех прокатился по паддоку, лёгкий и непринуждённый, как рябь по воде от брошенного камня. Джордж тоже улыбнулся - механически, потому что так было надо. Потому что, если бы он не улыбнулся, кто-нибудь заметил бы. Спросил бы, в чём дело. А объяснить, в чём дело, было невозможно. Как объяснить, что эта «безобидная» шутка вонзилась ему прямо в сердце? Как объяснить, что она подтвердила его самые страшные догадки о том, кто такой Макс и что он думает о таких, как...как? Но внутри ему было плохо. Противно. Липкое, тошнотворное чувство подкатило к горлу и застряло там комком. Обидно было за всех женщин, которых так неловко, так по-дурацки вставили в этот разговор - как объект для сравнения, как нечто, стоящее на более низкой ступени. «Ты что, женщина?» - прозвучало как оскорбление. И это оскорбление предназначалось не столько женщинам, сколько тем мужчинам, которые могут оказаться в положении «слабого», «принимающего», «того, за кого платят». А ещё обидно было за себя. Потому что Расселл вдруг с ошеломляющей ясностью понял: он никогда не сможет быть таким, как Макс. Таким уверенным в своей правоте. Таким свободным от сомнений, от страха быть непонятым, от необходимости скрывать то, что внутри. Ферстаппен жил в мире, где всё было просто: мужчина - это одно, женщина - это другое, платить за мужчину - это странно, быть тем, за кого платят - это стыдно. У него были чёткие границы, и он никогда их не переступал. А Джордж... Джордж не знал, где его границы. Они сместились, стёрлись, исчезли в тот самый момент, когда он впервые посмотрел в голубые глаза и не смог отвернуться. И теперь он сидел здесь, в этом кафе, смотрел, как голландец расплачивается за них двоих, и не мог избавиться от одной-единственной мысли, которая пульсировала в висках, как лихорадочный озноб: «Заплатить за парня? Ты же сам говорил, что это неправильно. Ты же сам смеялся над теми, кто так делает. Что изменилось? Почему сейчас - можно? Или ты просто не считаешь меня...угрозой? Не считаешь, что это может быть истолковано как-то не так, потому что я - не тот, кому ты мог бы...потому что между нами ничего не может быть...потому что я для тебя пустое место, безопасный вариант, друг, который точно ничего не подумает?» Они вышли на улицу. Вечерняя прохлада окутала их, принося запах моря и цветов из близлежащих клумб. Улица почти опустела, только редкие прохожие торопились по своим делам, да вдалеке слышались голоса. Небо над головой потемнело до глубокой синевы, кое-где уже проступали первые звёзды. Они стояли рядом в полуметре друг от друга, и это расстояние казалось британцу одновременно огромным и ничтожным. Молчание снова повисло между ними, тяжёлое, как мокрое одеяло. Джордж уже ненавидел это молчание. В кафе оно хотя бы разбавлялось звуками: звоном посуды, шёпотом других посетителей, музыкой из колонок. Здесь, на улице, тишина была абсолютной. И в этой тишине каждый нерв звенел, как натянутая струна. Лучше бы он провалился под землю. Честное слово. Это было бы менее мучительно. — Спасибо за вечер, — сказал Макс, поворачиваясь к нему. В свете фонаря его лицо выглядело мягче, чем обычно. Усталость, которая была в нём в начале вечера, почти исчезла, сменившись спокойствием. Он улыбнулся не своей обычной фирменной улыбкой, а какой-то другой, простой, человеческой. Расселл одарил его такой же улыбкой, или хотя бы попытался. Надеясь, что она вышла искренней. — И тебе спасибо, — ответил он. — За приглашение. Было...приятно. В этот момент Джордж приготовился к худшему. Сейчас Ферстаппен развернётся, помашет рукой на прощание и уйдёт в ночь. Как всегда. Как бывало уже сотни раз - они расставались, расходились по своим углам, и пилот оставался один со своими мыслями. Он уже открыл рот, чтобы сказать: «Увидимся», когда... Макс шагнул к нему. Всего один шаг - короткий, быстрый. И прежде чем Расселл успел понять, что происходит, голландец слегка приобнял его - обхватил одной рукой за плечи и хлопнул по спине. Так, как обнимаются старые друзья или братья. Просто. Искренне. Без намёка на что-то большее. Джордж чуть не умер. Не фигурально. Буквально. Сердце сначала остановилось, а потом запустилось снова, но в каком-то диком, нечеловеческом ритме. Кровь прилила к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Внутри всё вспыхнуло, как будто кто-то чиркнул спичкой в сухом лесу. Он чувствовал тепло Макса через их одежду - то самое тепло, о котором мечтал столько месяцев. Чувствовал запах - табачный дым, смешанный с чем-то свежим, морским, неуловимым. Чувствовал, как рука гонщика лежит на его спине - тяжёлая, уверенная, живая. Это было невыносимо. И одновременно, этого было недостаточно. Прикосновение длилось всего секунду - может быть, две. Ферстаппен отстранился, улыбнулся ещё раз и уже собрался уходить. Но у Джорджа хватило сил, или, может быть, глупости, ответить на жест. Он тоже похлопал Макса по спине - коротко, неуклюже, чувствуя себя полным болваном. Но тот, кажется, не заметил его неловкости. — Ну, бывай, — сказал голландец и, развернувшись, зашагал в сторону своей квартиры. Джордж остался стоять у входа в кафе. Как истукан. Как памятник самому себе - глупому, влюблённому, безнадёжному. Он смотрел вслед Максу, пока тот не скрылся за поворотом

***

Следующая неделя тянулась медленно, как патока в зимний день. Каждый час, каждая минута были наполнены одним и тем же - воспоминаниями о том вечере, о кафе, о прикосновении. Джордж перебирал в голове детали с маниакальной дотошностью, словно пытался расшифровать послание, которого на самом деле не существовало. Тепло ладони Макса на своем плече. Звук его голоса, когда он сказал «хороший друг». Улыбка, которая могла означать всё что угодно, а могла не означать ничего. И самое мучительное в этом было то, что Расселл не мог остановиться. Он просыпался с мыслью о Ферстаппене и засыпал с ней же. Она преследовала его в душе, за завтраком, за бездумным листанием социальных сетей. Она въелась в его сознание, как масло в холст, и сколько он ни пытался стереть её – было только хуже. Поэтому в субботу утром, когда за окном только начинало светать, а из-за горизонта выползало бледное средиземноморское солнце, британец принял решение: он не может оставаться один. Не сегодня. Не с этими мыслями, которые сжирали его заживо. Он достал телефон и написал Албону. «Сегодня бежишь?» Ответ пришёл почти мгновенно - Алекс всегда был ранней пташкой, в отличие от многих других пилотов, которые предпочитали отсыпаться до полудня. «Конечно. Во сколько встречаемся?» Джордж улыбнулся, глядя на экран. Алекс был хорошим другом. Настоящим. Тем, кто никогда не задавал лишних вопросов и не лез в душу без спроса. С ним было легко - возможно, потому что их дружба зародилась задолго до всей этой гонки, до контрактов, до борьбы за места на сетке. Они были просто двумя парнями, которые любили скорость и оказались в одном мире. И гонщик ценил это больше, чем когда-либо. «Через час. У набережной», — ответил он. Час спустя они уже бежали вдоль моря размеренно, в комфортном темпе, позволяющем разговаривать без одышки. Утро было прохладным, солнце ещё не набрало силу, и воздух пах солью и чем-то цветущим. Чайки кричали где-то над головой, волны лениво лизали камни. Джордж почти чувствовал, как напряжение отпускает. Бег всегда помогал ему - монотонное движение, ритмичное дыхание, работа мышц отключали голову, заставляя тело существовать самостоятельно, без участия сознания. Он бежал и слушал Алекса, который рассказывал что-то про новые настройки своего болида, про инженеров, которые никак не могли найти баланс, про предсезонные тесты, которые уже маячили на горизонте. Обыденные темы. Те, что не касались голубых глаз и предательского тепла чужих рук. — …а ещё я слышал, Макс сейчас усиленно тренируется к новому сезону, — сказал Алекс между вдохами, даже не подозревая, какой динамитной шашкой швырнул в их разговор. — Говорят, он нанял какого-то нового специалиста по физподготовке. Чуть ли не по два занятия в день проводит. Расселл споткнулся. Он буквально споткнулся - нога зацепилась за едва заметный перепад в асфальте, и тело резко накренилось вперёд, в сторону, к краю тротуара, где бетонный бордюр ждал своей жертвы. Мир на секунду перевернулся - небо оказалось внизу, земля - сверху, чьи-то крики - где-то далеко, как сквозь вату. В следующий миг сильная рука обхватила его за плечо и дёрнула назад, спасая от неминуемого столкновения с бордюром. Британец почувствовал, как его дёргают, как ставят на ноги, как хлопают по спине ошалело, встревоженно. — Ты в порядке?! — голос Алекса прорвался сквозь шум в ушах. — Чёрт, Джордж, я думал, ты сейчас носом в бетон уткнёшься! Что с тобой? Расселл стоял, тяжело дыша, и пытался собрать разбежавшиеся мысли. В голове всё ещё крутилось: «Макс тренируется. Два раза в день. В своих апартаментах. Один. В спортзале. Вспотевший, сосредоточенный, в обтягивающей футболке, которая прилипает к телу. Мышцы перекатываются под кожей, когда он поднимает штангу. Лицо напряжённое, губы сжаты. А потом он выдыхает, проводит рукой по мокрым волосам, и эта прядь падает на лоб, и он смахивает её, и...» Пилот чуть не споткнулся снова - на этот раз от собственных фантазий. — Да всё нормально, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Споткнулся просто. Нога зацепилась. Алекс смотрел на него с неподдельным беспокойством. Рука его всё ещё лежала на плече Джорджа, словно он боялся, что друг снова рухнет. — Ты бледный какой-то, — заметил Албон. — Может, перегрелся? Солнце уже вовсю печёт. Или мы слишком быстро бежали? Расселл покачал головой, отступая на шаг, чтобы освободиться от чужой руки. От прикосновения. От напоминания о том, что тела умеют быть тёплыми и что чужие пальцы на его плече вызывают в памяти другие пальцы, другую руку, другое прикосновение - то, которое не шло ни в какое сравнение с этим. — Всё хорошо, правда, — соврал он. И в который раз удивился, как легко ложь сходит с его губ. — Просто...давай передохнём. Они отошли к парапету - низкой каменной ограде, отделяющей набережную от моря. Британец опёрся о тёплый камень руками, согнулся пополам, стараясь восстановить дыхание. Но дело было не в дыхании. Лёгкие работали исправно. Проблема была в голове, которая отказывалась возвращаться в реальность. «Макс тренируется», — снова пронеслось в сознании, и Джордж со всей силы сжал пальцами край парапета, впиваясь ногтями в шершавую поверхность. Ему хотелось вытряхнуть эту мысль, выбить, выжечь калёным железом. Но она только крепче вцеплялась в него, пуская корни всё глубже. — Давай-ка смотреть в оба, — сказал Алекс, вставая рядом. — А то, если так, я тебя домой понесу на себе. Расселл выпрямился. Сделал глубокий вдох, потом ещё один. Улыбнулся дежурной улыбкой, которую отрепетировал за годы в большом спорте. — Не дождёшься, — ответил он. — Ты меня на себе далеко не утащишь. Я тяжёлый. Алекс хмыкнул, но беспокойство из его глаз не исчезло. Он смотрел на гонщика с каким-то новым, незнакомым выражением, и Расселл вдруг испугался, а вдруг друг видит больше, чем должен? Вдруг эти карие глаза, которые всегда казались такими добрыми и ничего не подозревающими, сейчас пронзают его насквозь и читают всё, что написано на самом дне? Джорджу хотелось сказать правду. Боже, как он хотел просто открыть рот и вывалить это всё: про Макса, про кафе, про прикосновение, про то, как его сердце колотится каждый раз, когда он видит знакомую фигуру в синем. Алекс бы понял. Наверное. Может быть. Они были друзьями много лет, и Албон всегда казался человеком широких взглядов, не склонным к осуждению. Но британец не был готов. Не к реакции Алекса, а к своей собственной. Потому что как только он произнесёт эти слова вслух, они станут реальными. Бесповоротными. Сейчас, пока правда заперта внутри, у неё есть хотя бы призрачный шанс исчезнуть, раствориться, оказаться ошибкой. А если сказать - всё. Конец. Приговор. Поэтому он промолчал. Сжал челюсти так, что заныли зубы, и промолчал. — Смотри, сколько мы пробежали, — сказал он вместо этого, поднимая руку с часами и показывая Алексу показания. Километраж был внушительным, больше обычного. — На сегодня, наверное, достаточно. А то что-то реально ноги подкашиваются. Алекс взглянул на свои часы, потом снова на Джорджа. Кивнул. — Да, ты прав. Хорошо побегали. — Он помолчал секунду, а потом добавил, уже серьёзнее: — Ты только береги себя, дружище. А то не хватало, чтобы ты ногу подвернул или что похуже. Вольф тебя убьёт, сам знаешь. Будет потом один Кими за вас двоих отдуваться. Расселл усмехнулся - на этот раз почти искренне. Антонелли, его новый напарник по «Мерседесу», был талантлив, это правда. Смышлёный, быстрый, схватывающий всё на лету. Но такой участи Джордж не хотел бы ему уготовить. Молодой итальянец и так находился под огромным давлением - наследие Хэмилтона, многомиллионные контракты, вечные сравнения. Тащить ещё и двоих? — Это да, — ответил британец, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Тото повесит меня в боксах на всеобщее обозрение. С табличкой: «Я подвёл команду, потому что сломал ногу. Поэтому Кими морально истощён». Алекс расхохотался громко, заразительно, запрокинув голову. На несколько секунд Джорджу показалось, что мир снова стал прежним. Что они просто два друга, которые обсуждают дурацкие шутки после утренней пробежки, и что ничего страшного в этом мире не происходит. Но потом мысль, как змея, выползла из темноты и ужалила прямо в сердце. «А как бы отреагировал Макс на мою смерть?» Расселл замер. Рука, которой он вытирал лоб, застыла в воздухе. Сердце пропустило удар. Это была странная мысль. Непрошенная. Она пришла из ниоткуда, но вцепилась мёртвой хваткой, не желая отпускать. Джордж вдруг с болезненной ясностью представил: новости о том, что его не стало. Катастрофа на трассе или что-то ещё, какой-нибудь дурацкий несчастный случай, инфаркт, аневризма - что угодно, что могло вычеркнуть его из жизни за секунду. И Макс. Что было бы с Максом? Был бы он в шоке? Уронил бы телефон, читая сообщение? Побледнел бы, как полотно? Грустил бы хотя бы немного, хотя бы из вежливости? Или просто прошёл бы мимо, пожал плечами и сказал бы: «Ну, бывает. Спорт есть спорт»? Пилот знал, что правильный ответ - где-то посередине. Ферстаппен не злой человек. Он, наверное, огорчился бы. Может быть, даже пришёл бы на похороны из-за уважения, из-за солидарности, потому что так делают в их мире. Сказал бы пару дежурных фраз в интервью: «Джордж был хорошим гонщиком. Большая потеря для пелотона». И через неделю забыл бы. Потому что у Макса своя жизнь, свои цели, свои чемпионские титулы. А Расселл всего лишь одна из тысяч страниц в этой книге. Важная, может быть, для некоторых. Но не для него. Не для него. — Ты чего уснул там? — голос Алекса прорвался сквозь липкую паутину мыслей. — Солнце напекло? Или перегрелся всё-таки? Он легонько стукнул гонщика по плечу беззлобно, по-дружески. Но удар пришёлся точно по больному месту, хотя Алекс об этом не знал. Джордж вздрогнул. Моргнул. Прогоняя видения собственной смерти и чужого равнодушия. — Всё хорошо, — сказал он. Коротко. Отрывисто. — Пойдём. Они попрощались у выхода с набережной - Алекс направился в сторону своего дома, Расселл остался стоять на месте, глядя ему вслед. Албон обернулся, помахал рукой, крикнул что-то про завтрак. Британец помахал в ответ. И когда друг скрылся за поворотом, он позволил себе выдохнуть тяжело, со стоном, как человек, который только что сбросил с плеч тяжёлый груз и тут же понял, что новый уже на подходе. Дома его ждал прохладный душ, кухня, тишина. И сообщение от Тото Вольфа. Джордж увидел уведомление, когда вытирал волосы полотенцем, стоя посреди гостиной в одном полотенце на бёдрах. Экран телефона высветил имя босса, и Расселл внутренне сжался, как перед неизбежным наказанием, хотя никакой вины за собой не чувствовал. «Джордж, — гласило сообщение, составленное в обычной для Тото лаконичной манере. — Надо подтянуть тренировки. Почти все уже начали подготовку к сезону, а мы с тобой отстаём. Жду тебя в понедельник в симуляторе. В девять утра. Не опаздывай». Пилот поднял взгляд к потолку. Потом перевёл его на окно, за которым сияло солнце, на море, которое манило прохладой, на безмятежную жизнь, которая кипела внизу, в то время как он стоял здесь и понимал: отдых закончился. Не начавшись толком. Лицо его исказила недовольная гримаса - такая кислая, что если бы кто-то увидел её со стороны, то решил бы, будто Джордж только что надкусил лимон вместе с кожурой. Он только начал отдыхать по-настоящему. Только начал привыкать к тишине, к пустой квартире, к отсутствию камер и интервью. Всего неделя прошла с возвращения из Англии. Неделя, в течение которой он почти никого не видел, почти ни с кем не разговаривал, почти не выходил из дома, если не считать пробежек и того злополучного вечера в кафе. Но работа не ждала. Работа никогда не ждала. Формула-1 - это не та сфера, где можно взять паузу, сказать «я устал, я выхожу» и рассчитывать, что всё останется как прежде. Здесь либо ты движешься вперёд, либо тебя сметают. Расселл знал это лучше других. И всё равно каждый раз, когда приходило такое сообщение, внутри поднималась глухая, беспомощная злость - не на Тото, не на систему, а на себя. На то, что он не может просто взять и отказаться. На то, что он ввязался в эту гонку, в эту жизнь, в этот бесконечный круговорот, из которого нет выхода. В который раз за сегодня он выдохнул и пошёл на кухню. Готовить не хотелось. Заказывать еду - тем более. Идти в ресторан? Лень, если честно, было даже думать об этом. Джордж постоял перед открытым холодильником, разглядывая его содержимое с таким видом, будто оно было написано на древнегреческом. Яйца. Молоко. Овощи. Какие-то соусы в баночках. Хлеб. Всё это требовало действий, а действий не хотелось. Но живот требовал. И британец, вздохнув с обречённостью приговорённого, достал сковороду. Он не был плохим поваром - так, средним. Умел приготовить пару-тройку блюд, не вызывающих отравления, и на этом его кулинарные таланты заканчивались. Сегодня он решил не мудрить: омлет с овощами, тосты, зелёный чай. Он нарезал помидоры кривовато, торопливо, но вполне сносно. Взбил яйца с молоком. Разогрел сковороду. Процесс готовки был монотонным, почти медитативным, и сначала гонщик даже почувствовал что-то вроде удовлетворения - вот он, настоящий взрослый человек, который может позаботиться о себе сам. А потом его накрыло. Он стоял у плиты, помешивая омлет лопаткой, и вдруг поймал себя на том, что думает о Максе. О еде, которую он любит. О том, как он вообще ест: быстро, жадно, как человек, который привык делать всё на скорости? Или медленно, смакуя каждый кусочек, как это делают гурманы? Джордж не знал. И это незнание вдруг показалось ему нестерпимым. Раньше, в детстве, в юности, до всех этих ссор - он знал, что Ферстаппен предпочитает. Помнил, как однажды на общей пресс-конференции кто-то спросил голландца о любимой еде, и тот ответил: «Паста. Карбонара. Моя мама готовит лучше всех». Расселл тогда равнодушно пропустил эту информацию мимо ушей, но она, как ни странно, задержалась где-то на задворках памяти. Но сейчас? Сейчас Макс, наверное, изменился. У него появились новые предпочтения, новые привычки, новые вкусы. Может быть, он полюбил японскую кухню после поездок в Японию. Может быть, стал вега́ном или, наоборот, начал есть мясо в невероятных количествах. Может быть, он тайком обожает фастфуд, но никому об этом не говорит. Джорджу стало интересно - не просто любопытно, а до дрожи, до острой боли в груди. Ему хотелось знать. Хотелось приготовить для голландца что-нибудь - неважно что, неважно насколько умело, и посмотреть на его реакцию. Улыбнётся ли он? Скажет ли «спасибо, вкусно»? Или просто кивнёт и отвернётся, поглощённый своими мыслями? Понравилась бы ему еда, приготовленная гонщиком? Захотел бы он попробовать ещё? Попросил бы рецепт или просто молча доел бы и ушёл, оставив пустую тарелку на столе? Британец смотрел на сковороду и видел не омлет, а своё отражение в тёмной поверхности - усталое, опустошённое, с глазами, в которых больше не было искры. Грусть нахлынула снова, как прилив, смывающий всё на своём пути. Он закончил готовить механически, положил омлет на тарелку, добавил тосты, налил чай и сел за стол. И когда тарелка опустела, а чашка наполовину, он решил, что нужно занять голову чем-то полезным. Работой. Документами. Новыми требованиями регламента, которые Тото прислал ещё неделю назад и которые Джордж всё никак не мог заставить себя прочитать. Он достал ноутбук, сел на диван, устроил его на коленях и открыл папку с документами. Экран засветился - сотни страниц технических спецификаций, правил, ограничений. Расселл начал читать, вникать, отмечать важные моменты. Постепенно работа захватила его - сухие формулировки, цифры, расчёты требовали концентрации, а концентрация прогоняла ненужные мысли. На полчаса, может быть, на сорок пять минут, ему почти удалось забыть. А потом пришло уведомление. Телефон тихо звякнул раз, другой, третий. Сообщения сыпались одно за другим, вибрация раз за разом заставляла экран оживать. Джордж отвлёкся от ноутбука, взял телефон и увидел, что сообщения приходят в общий чат пилотов. Он почти никогда туда не писал. Чат был скорее формальностью - руководство требовало, чтобы все пилоты были на связи, но пользовались им редко. Обычно там обсуждали организационные вопросы, иногда шутили, иногда спорили. Расселл заходил туда раз в несколько дней, пробегал глазами новое и забывал. Но сегодня он открыл чат из чистого любопытства и замер. Ландо, как всегда энергичный и неугомонный, написал сообщение, которое заставило пилота приподнять бровь: «Парни, если я выиграю первую гонку в новом сезоне, то закачу такую вечеринку, что вы все лопнете от зависти. Серьёзно. Приглашаю всех. ВСЕХ. Прямо сейчас записывайте в календари. Я обещаю, вы такого ещё не видели». Джордж усмехнулся. Щедрость Норриса всегда была предметом шуток - Ландо мог потратить безумные деньги на что угодно, от дорогих ресторанов до гигантских букетов цветов для случайных знакомых. Но пригласить весь пелотон на вечеринку - это было даже для него слишком. Расселл быстро набрал ответ, не задумываясь: «Чё за щедрость, Ландо? Пьяный, что ли?» Он отправил сообщение и улыбнулся сам себе - довольный своей шуткой. Обычный трёп. Ничего особенного. Сейчас кто-нибудь подхватит, начнётся перепалка, все посмеются, и через полчаса про это забудут. Но тут в чате появилось следующее сообщение, и улыбка сползла с лица гонщика. «Согласен. Норрис, — написал Макс. — Ты пьян, что ли? Адрес пиши, если серьёзно». Весёлое настроение улетучилось в тот же миг. Джордж смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Три строчки. Короткие, обычные, написанные как будто между делом. Макс просто поддержал шутку, просто вписался в общий трёп, просто...был одним из них. Обычным парнем из чата, который пишет «адрес пиши» и ставит смайлик. Но для Расселла эти слова были чем-то большим. Они были доказательством. Доказательством того, что Макс и Ландо - друзья. Настоящие друзья, которые переписываются, шутят, планируют встречи. Что он, Джордж, стоит где-то на обочине этой дружбы - может, не чужой, но и не свой. Что между Ферстаппеным и Норрисом есть то, чего никогда не будет между Максом и Расселлом. В чат посыпались новые сообщения - Шарль написал что-то про бесплатный бар, Пьер добавил смайлик, Оскар пошутил про Ландо и его «гениальные» идеи. Но Джордж не видел их. Его взгляд был прикован к трём строчкам от Макса. Он перечитывал их снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл и не находя ничего, кроме дружеской, непринуждённой переписки. Именно это и убивало. Потому что Расселл хотел для себя совсем другого. Другого тона, других слов, другого отношения. Он хотел, чтобы Ферстаппен писал ему лично - не в общий чат, не для всех, а только для него. Хотел, чтобы эти слова были тёплыми, особенными, с намёком на что-то, что выходит за рамки обычной дружбы. Но они были обычными. Потому что ничего большего не существовало. «Вроде дружеское согласие, — подумал Джордж. — Ну конечно, они друзья. Они настолько хорошие друзья, что...» Что Джорджу хочется поцеловать Макса в губы. Мысль пришла внезапно, как удар молнии, и от неё стало жарко - по лицу, шее, груди. Жарко и стыдно одновременно. Расселл почувствовал, как кровь приливает к щекам, как учащается пульс. Он сидел на диване с ноутбуком на коленях и представлял ярко, чётко, до мельчайших деталей, как бы это могло выглядеть. Как он подходит к Максу после вечеринки шумной, полной людей, смеха, музыки. Как Ферстаппен оборачивается удивлённый, может быть, слегка пьяный. Как Джордж кладёт руки ему на плечи или на талию, или на щёки, о господи, на щёки, и притягивает к себе. Как их губы встречаются - мягкие, тёплые, настоящие. И Макс не отстраняется. Макс отвечает на поцелуй, потому что... Джордж захлопнул ноутбук. Не закрыл, а именно захлопнул, с такой силой, что крышка клацнула, как выстрел. Телефон он отбросил на другой конец дивана - подальше от себя, чтобы не видеть экран, чтобы не искушаться взглянуть ещё раз на эти три строчки, которые теперь казались чем-то постыдным, неприличным, почти интимным. Он съёжился - сжался в комок на диване, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Чувствовал себя так, будто его поймали за просмотром чего-то запретного. Будто кто-то застал его врасплох с этими мыслями, с этим желанием, с этим невозможным, сумасшедшим «хочу поцеловать Макса в губы». «Обычная практика, — насмешливо прошептал внутренний голос. — Ну конечно. Обычная практика для нормальных парней - хотеть поцеловать своего друга. Особенно если этот друг публично дал понять, что считает платёж за мужчину чем-то неприличным. Отличная практика, Джордж. Просто отличная». Он уткнулся лбом в колени и зажмурился. В темноте за веками всё ещё маячило лицо Ферстаппена в том ракурсе, который Расселл видел в кафе, когда голландец улыбнулся ему через стол. Свет падал сбоку, высвечивая скулы, подбородок, изгиб губ. И Джордж хотел прикоснуться к этим губам своими. Всего раз. Всего на секунду. Чтобы знать, каково это - быть настолько близко. Он чуть приоткрыл глаза и уставился в стену напротив. Ничего интересного - белая краска, пара абстрактных картин, купленных в спешке при обустройстве квартиры. Британец заставил себя выпрямиться, открыть ноутбук, вернуть телефон на место. Взять себя в руки. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты всегда справлялся». Но внутри всё дрожало, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Он снова открыл документы с регламентом, надеясь, что сухие технические детали помогут забыть. Строчки бежали перед глазами, но смысл ускользал, потому что где-то на периферии сознания всё ещё пульсировало то самое «адрес пиши». Джордж сделал над собой усилие, перечитал абзац, потом следующий. Потом ещё один. Постепенно работа начала поглощать его - расчёты требовали логики, а логика не оставляла места для фантазий. Но вечером, когда солнце село и комната погрузилась в полумрак, а ноутбук был закрыт, а телефон лежал экраном вниз, Гонщик снова подумал о поцелуе. Вскользь - всего на секунду, украдкой, как о краденом сокровище, которое нельзя показывать никому. Представил и отшатнулся от собственной мысли, как от огня. Он ещё подумает о нём сегодня. Когда ляжет в постель, когда выключит свет, когда город за окном затихнет в предрассветной тишине. Он представит всё заново - уже без спешки, без стыда, позволяя себе эту роскошь в темноте, где никто не видит его лица. И будет думать о завтрашнем дне - о том, что завтра, возможно, ничего не изменится. Но это «возможно» - единственное, что заставляет его просыпаться по утрам. Джордж закрыл ноутбук, потянулся, заставляя себя вернуться в реальность. На столе осталась грязная тарелка из-под омлета, чашка с остатками чая. Он отнёс посуду в раковину, включил воду и долго смотрел, как струя разбивается о керамику, как кружатся в водовороте крошечные чаинки. «Если бы я мог просто вымыть свои мысли так же легко, как эту тарелку, — подумал он. — Если бы можно было открыть кран, пустить воду и всё, никаких голубых глаз, никаких прикосновений, никакой боли». Но кран заканчивал свою работу, вода иссякала, а мысли оставались. Он вытер руки и вернулся в гостиную, к дивану, к ноутбуку. Снова открыл чат пилотов, теперь уже просто из больного любопытства, чтобы посмотреть, не написал ли Макс ещё что-нибудь. Но сообщений от голландца больше не было. Только Ландо продолжал шутить, Шарль подкалывал его, а Фернандо, как всегда, отпустил едкий комментарий про молодёжь и их «бесполезные тусовки». На этом Джордж закрыл ноутбук, на этот раз окончательно, и убрал его на журнальный столик. Встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, за которым уже зажглись огни Монако - жёлтые, тёплые, обманчиво уютные. Где-то там, среди этих огней, был и свет в окне Макса. Расселл не знал, в каком именно доме, не знал этажа, не знал, выходят ли окна на море или на улицу. Но почему-то ему казалось, что если он будет смотреть достаточно долго, то сможет угадать. Отыскать взглядом. Понять, где сейчас живёт человек, который занял все его мысли, не оставив места ни для чего другого. Он стоял так несколько минут. Потом тяжело вздохнул, отвернулся от окна и направился в ванную. Ночь не принесла облегчения. Сон не стал убежищем - он стал полем боя. Пилот лёг в постель около одиннадцати, надеясь, что усталость после утренней пробежки и бессонные ночи предыдущих дней сделают своё дело. Он выключил свет, укутался в одеяло, закрыл глаза. В комнате было тихо - настолько тихо, что слышалось собственное дыхание и редкие звуки с улицы: далёкий сигнал машины, чей-то смех, шаги прохожего. Обычные звуки ночного города, которые обычно убаюкивали. Но сегодня они не помогали. Мысли приходили и уходили, как приливные волны: то отступая, то накатывая с новой силой. Джордж ворочался, сбивал простыни, переворачивал подушку на прохладную сторону, но ничто не помогало. Каждый раз, когда он уже чувствовал, что начинает проваливаться в сон, перед внутренним взором всплывало что-то, что выдёргивало его обратно. То лицо Макса, освещённое мягким светом, расслабленное, улыбающееся. То его рука на плече тяжёлая, тёплая, уверенная. То слова из общего чата, написанные чужими пальцами, но ставшие для британца почти осязаемыми. И каждый раз при воспоминании о прикосновении, на прощание, когда Ферстаппен обнял его у выхода из кафе - по телу пробегала дрожь. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. В темноте белая краска казалась серой, а тени по углам живыми, пульсирующими в такт его сердцу. «Почему я не могу просто взять и забыть? — подумал он. — Почему это не лечится? Почему нет таблетки, нет операции, нет ничего, что могло бы просто вырезать эту часть меня, как вырезают аппендикс? Больно, неприятно, но потом живёшь дальше, и всё нормально». Но ответа не было. И Джордж знал, что не будет. Потому что любовь - это не аппендикс. Её не вырезают скальпелем. Её выжигают временем, годами, десятилетиями, и то не факт, что до конца. А иногда не выжигают вовсе. Иногда она остаётся с тобой навсегда, тихо тлеет где-то в глубине, не давая ни покоя, ни радости. Просто существует. Как хроническая боль, к которой невозможно привыкнуть, сколько ни старайся. Расселл закрыл глаза и попытался сосредоточиться на дыхании. Вдох - раз, два, три. Выдох - раз, два, три, четыре, пять. Методика, которую он выучил ещё в юности, когда давление перед гонками становилось невыносимым. Она помогала тогда. Почему не помогает сейчас? Потому что тогда была просто гонка. А сейчас - вся жизнь. Он заснул ближе к трём часам - провалился в какое-то серое, зыбкое забытьё, которое нельзя было назвать сном. Скорее, это было бодрствование с закрытыми глазами, состояние, когда сознание ещё бодрствует, но тело уже отключается. В этом полумраке видения становились ярче, чётче, почти реальными. Джорджу снилось, или не снилось, а просто представлялось, он уже не мог различить, что он идёт по набережной. Не бежит, а именно идёт, медленно, как будто время замедлилось. Вокруг ни души. Море спокойное, тёмное, как чернила. Небо беззвёздное. И в конце набережной стоит Макс спиной к нему, всматриваясь куда-то вдаль. Расселл идёт к нему. Ноги слушаются плохо, каждый шаг даётся с трудом, будто он идёт по колено в воде. Но расстояние сокращается. Он протягивает руку, чтобы коснуться плеча Ферстаппена, но в тот самый момент голландец оборачивается, и на его лице - не улыбка, не радость. Только равнодушие. Спокойное, ледяное равнодушие, которое хуже любого крика, хуже любой злости. «Ты зачем пришёл?» — спрашивает голландец, и голос его звучит откуда-то издалека, как будто не он говорит, а кто-то другой, спрятанный у него за спиной. Джордж открывает рот, чтобы ответить, но слова не идут. Он стоит, раскрыв рот, как выброшенная на берег рыба, и чувствует, как под ногами разверзается бездна. Как земля уходит из-под ног, как его затягивает куда-то вниз, в темноту. Он проснулся от того, что сел в постели, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Простыня была сбита в комок, подушка валялась на полу. В комнате было темно - шторы он не задёргивал, но уличные фонари уже не горели, и только бледный свет луны пробивался сквозь стекло, рисуя на полу серебристые полосы. Гонщик провёл рукой по лицу - оно было мокрым. То ли от пота, то ли от слёз - он не мог понять. Да и не хотел. Он посмотрел на часы. Половина четвёртого. — Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он лёг обратно, но сон больше не возвращался. Британец лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и считал удары своего сердца. Вдох. Выдох. Сто тридцать семь, сто тридцать восемь. Мысль о Максе. Сто сорок один, сто сорок два. Снова о Максе. К пяти утра он перестал сопротивляться. Перестал пытаться уснуть, перестал гнать от себя непрошенные образы. Он просто лежал и смотрел, как серебристый свет на полу становится бледнее, как розовеет небо за окном, как рождается новый день. «Завтра, — подумал он, глядя на рассвет. — Нет, уже сегодня. Сегодня я поеду на тренировку. Буду работать. Буду делать вид, что всё нормально. Потому что это моя работа - делать вид. Делать вид, что я сильный. Делать вид, что я справляюсь. Делать вид, что моё сердце не разбито на миллион осколков, которые невозможно собрать». Он закрыл глаза и позволил себе последнюю минуту слабости - представил, что Ферстаппен лежит рядом. Что тёплая рука лежит на его груди, что дыхание согревает шею, что ничего больше не нужно, потому что всё уже есть. А потом открыл глаза и сел. Пора было вставать. Солнце поднималось над Монако, заливая квартиру золотым светом. Новый день начинался. И Джордж знал, что он снова будет думать о голландце. Снова будет вспоминать его прикосновения. Снова будет ненавидеть себя за эту слабость. Снова будет улыбаться, когда внутри всё кипит. Потому что он не умел по-другому.