Rule Number One

Симуляционный центр в Монако расположился в одном из старых портовых складов, переоборудованных под высокотехнологичные нужды команд Формулы-1. Снаружи неприметное серое здание с металлическими воротами, внутри лаборатория будущего. Джордж вошёл через узкую дверь с магнитным замком, и воздух ударил в лицо привычным запахом перегретой электроники и пластика. Запах, который он знал так же хорошо, как запах собственного пота после гонки. Красные лампочки на пульте мигали в такт работе серверов. Инженеры в наушниках переговаривались приглушёнными голосами - их было всего трое сегодня, суббота, нерабочий день для большинства, но для пилотов «Мерседеса» выходных не существовало. На огромном изогнутом экране, занимавшем всю дальнюю стену, зависла заставка: трасса в Бахрейне - пустая, вылизанная, без болида, без жизни. Только серая полоса асфальта, синие отбойники и далёкие вышки освещения, застывшие в цифровом безмолвии. Расселл остановился в дверях, переступив порог, и на секунду замер. Внутри было прохладно - кондиционеры работали на полную мощность, чтобы серверы не перегревались, и эта искусственная стужа пробиралась под лёгкую куртку, заставляя плечи чуть заметно вздрагивать. Он не спал нормально уже несколько дней. Глаза слипались, но мозг отказывался отключаться. Стоило закрыть веки и перед внутренним взором всплывало лицо Макса. То самое, из кафе на старой улочке: свет фонаря, разрезающий темноту, скула, подбородок, родинка на губе. гонщик помнил каждую деталь с пугающей чёткостью - так слепой помнит расположение мебели в доме, где прожил всю жизнь. Он прислонился плечом к стене холодной, покрытой белой краской, которая уже начала трескаться по углам, и поднес к губам стаканчик с черным кофе. Третий за утро. Напиток обжигал горло. Горечь стала привычной, въевшись в рецепторы так же глубоко, как его собственное отчаяние пропитало душу. Пять часов сна за последние двое суток. Или не пять. Он сбился со счёта. — Выглядишь как зомби, — раздался голос Вольфа откуда-то слева. Джордж даже не вздрогнул. Австриец умел появляться бесшумно, как призрак или неотвратимая совесть, от которой не укрыться за маской вежливых улыбок. Пилот обернулся. Тото стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди; в его взгляде читалась та самая смесь беспокойства и строгости, которую Расселл научился безошибочно узнавать за годы совместной работы. Вольф никогда не пытался заглянуть ему в душу, но он видел всё: каждую бессонную ночь, каждую вымученную улыбку и каждый потерянный килограмм. — Спасибо, босс, — ответил британец, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем он себя чувствовал. Улыбка получилась кривой - уголки губ дрогнули и застыли в жалкой пародии на радость. — Ты просто мастер комплиментов. — Я серьёзно, — Тото не улыбнулся в ответ. Его взгляд скользнул по лицу гонщика, задержался на тёмных кругах под глазами, на впалых щеках, на неестественной бледности, которая не прошла даже после двух недель в Англии. — Ты похудел за две недели. И круги под глазами как у панды. Случилось что-то? Джордж почувствовал, как внутри шевельнулось что-то тёплое - не благодарность, нет, что-то более сложное, более болезненное. Забота Тото всегда была такой: деловой, без сантиментов, от этого ещё более реальной. Австриец не спрашивал из вежливости. Он спрашивал, потому что ему действительно было не всё равно. И эта забота жгла сильнее, чем любое равнодушие. — Нет, — соврал он. Легко, быстро, почти профессионально. За годы в большом спорте он научился лгать так убедительно, что сам иногда верил в собственную ложь. — Акклиматизация после Англии. Дожди там, ты знаешь, выматывают. Тото задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно. Секунду, за которую Джордж успел почувствовать себя препарированным заживо, разложенным на составные части. Потом австриец кивнул - принял ложь, но не поверил в неё. Это был кивок тактического отступления. Тото умел ждать. — Ладно. Заходи в симулятор. Сегодня проходим тридцать кругов с новыми настройками подвески. Я хочу видеть твоё время на медиуме. Расселл допил кофе - последний глоток обжёг нёбо, но он даже не поморщился, бросил стаканчик в урну, стоящую у двери, и направился к кокпиту. Пластиковый стаканчик глухо стукнул о металлический край = звук, похожий на одинокий удар колокола. Сам симулятор занимал половину помещения. По центру, на гидравлической платформе, крепился кокпит - точная копия болида «Мерседеса» этого года, только без колёс и без настоящего двигателя. Перед кокпитом изгибался огромный жидкокристаллический экран, охватывающий поле зрения на двести десять градусов. По бокам и сверху висели дополнительные панели, создававшие эффект полного погружения: когда сидишь внутри, кажется, что ты не в складе в Монако, а на трассе, где воздух дрожит от жара асфальта и рева моторов. Красные лампочки на пульте управления мигали в такт работе серверов, как искусственное сердце этой металлической машины. Инженеры уже сидели за своими мониторами, надев наушники, и переговаривались приглушёнными голосами. Кто-то поправлял настройки руля, кто-то калибровал педали, кто-то вбивал новые параметры подвески в программное обеспечение. Джордж снял кроссовки, оставшись в одних носках - холод бетонного пола пробрал до костей, и забрался в кокпит. Движения были отточенными, механическими: левая нога на педаль сцепления, правая - на тормоз, руки на руль. Техник в синей форме подошёл, затянул ремни безопасности туго, почти до боли, так, как Расселл любил. Тугость напоминала, что он живой. Что его тело ещё существует, даже когда разум уже несколько месяцев существует отдельно, в каком-то параллельном измерении, где есть только голубые глаза и ничего больше. Потом техник подал шлем. Чёрный, с золотыми вставками - цвета «Мерседеса», цвета дисциплины и победы. Британец натянул его на голову, поправил вентиляцию, застегнул фиксатор под подбородком. Щелчок замкнувшегося ремешка прозвучал как приговор. — Все системы в норме, — сказал инженер в наушниках. Голос был сухим, техническим, без эмоций. — Датчики работают. Трасса - Бахрейн. Режим - квалификация. Твои настройки загружены. Тото хочет видеть тридцать чистых кругов. Джордж кивнул - бесполезно, в шлеме никто не увидел бы этого кивка, но он кивнул для себя, как клятву. — Погнали, — ответил он и сжал руль. Руль был тяжелым, обтянутым замшей холодной на ощупь, но быстро принимающей тепло ладоней. Джордж сжал его крепче, чем следовало; он почувствовал, как напряжение разливается по предплечьям и отзывается в мышцах, которые месяцами тренировали ради одного-единственного движения: держать, крутить, не отпускать. Экран ожил. Из динамиков кокпита донесся рев двигателя искусственный, записанный, но пугающе реалистичный. Перед глазами заструилась картинка: серая полоса асфальта, синие отбойники, далекие вышки освещения. Виртуальный мир был для Расселла почти таким же осязаемым, как настоящий. Потому что в реальности было больно. А здесь, в этом цифровом убежище, можно было хотя бы на время забыться. Сначала всё шло как обычно. Первый круг - прогревочный. Пилот не спешил, привыкая к новым настройкам подвески и прощупывая, как болид реагирует на руль и как ведет себя задняя ось в медленных шиканах. Инженеры в наушниках что-то монотонно докладывали о давлении, температурах и темпе, но их голоса сливались в фоновый шум, не требуя реакции. Где-то на периферии слуха Джордж улавливал дыхание Тото: австриец замер у пульта управления, внимательно изучая показатели - он не вмешивался, но ощущал его присутствие каждой клеткой тела. Второй круг - темнее. Британец начал атаковать апексы, отсекая доли секунды в каждом секторе. Третья передача на выходе из четвертого поворота, торможение в конце прямой, выверенная траектория в связке. Его мозг, закаленный годами тренировок, работал как отлаженный механизм: безупречно, на уровне инстинктов, где нет места лишним раздумьям, только точность и реакция. В этом была своя поэзия: не в самой скорости, а в моменте, когда тело и машина становятся единым целым, а мысли исчезают, уступая место чистому действию. Третий круг. Четвёртый. Пятый. Восьмой. Двенадцатый. Всё шло правильно. Всё казалось идеальным. Джордж почти поверил, что сегодня у него получится: он сможет откатать эти тридцать кругов, не сорвавшись и не споткнувшись, не дав никому увидеть бездну внутри, которую не заполнить ни идеальной настройкой подвески, ни новыми победами, ни даже чемпионскими титулами. На пятнадцатом круге что-то сломалось. Не в болиде. В нём. Расселл проходил быструю правую шикану - шестой поворот трассы, коварный и требующий предельной концентрации, когда в памяти внезапно всплыло лицо Макса. Это не было осознанным желанием. Образ возник сам собой, без предупреждения, словно удар под дых в тот миг, когда ты наконец расслабился и поверил, что всё позади. Макс сидел в кафе напротив. Мягкий свет уличного фонаря падал на его лицо, подчеркивая каждую черту. Ресницы отбрасывали на щеки едва заметные тени - Джордж никогда не замечал этого раньше, но теперь видел всё с пугающей отчетливостью, будто смотрел в микроскоп. В этом лице умещалась целая вселенная. И в этой вселенной не было места для самого Расселла, лишь для наблюдения, безмолвного поклонения и боли, которая тупо и ноюще отзывалась под ребрами, словно старая, незаживающая рана. Гонщик пропустил точку торможения на три метра. Виртуальный болид резко вильнул. Заднюю часть повело, и цифровая резина, в ощущениях не менее реальная, чем настоящая, задымилась. На руле мгновенно вспыхнуло красное предупреждение, залив кокпит багровым, почти кровавым светом. В наушниках раздались напряженные, почти испуганные выкрики инженеров: «Корректировка! Выровняй!» Британец успел. Рефлексы сработали быстрее мысли: резкий контрруль, сброс газа, удар по тормозам. Болид выровнялся, но время на секторе упало на полсекунды. В Формуле-1 полсекунды - это вечность. Полсекунды, которые на реальной трассе стоили бы потери трех позиций на стартовой решетке. — Джордж, всё в порядке? — спросил инженер по радио. В голосе сквозило напряжение. Такие ошибки не случались с Расселлом просто так. Он был стабильным. Он был надёжным. Он был тем, на кого команда могла положиться в любой ситуации. — Да, — ответил пилот. И почувствовал, как пересохло во рту - язык прилип к нёбу, в горле запершило. — Ошибся. Перефокусируюсь Он сжал руль так, что побелели костяшки. Вены на тыльной стороне ладоней вздулись, стали видны под тонкой кожей. Он сжал зубы так сильно, что заныли челюсти, и продолжил. Но это уже не помогало. Потому что теперь Ферстаппен поселился в его голове прочно, основательно, как будто открыл там дверь, повесил табличку «не беспокоить» и начал раскладывать вещи. Каждый виртуальный поворот, каждый апекс, каждая прямая вызывали ассоциации. Вот так Макс входит в поворот: поздно тормозит, рискует, балансирует на грани, ведь только так он умеет жить. Вот так он нажимает на газ плавно, словно сливаясь с болидом, становясь его частью, еще одним поршнем в двигателе, еще одним цилиндром в сердце этой адской машины. Вот так он смотрит на трассу - не как на соперника, а как на продолжение самого себя. Продолжение, которое слушается без слов и приказов, потому что Макс и его машина говорят на одном языке. На языке, который Джорджу не выучить, как ни старайся. Расселл слышал его голос в своем воображении. Не тот настоящий, что бросал дежурное «привет» в паддоке или «хорошая гонка» на подиуме, а другой - внутренний, выдуманный, идеальный. «Надо было тормозить раньше, Расселл. Но ты - не я». Макс никогда не произносил этой фразы, но она впечаталась в сознание Джорджа так плотно, будто была вырезана там навечно. Словно он сам выжег ее раскаленным железом в тот миг, когда осознал: ему никогда не стать достаточно хорошим. На двадцать третьем круге он заглушил двигатель. Это не было умыслом. Просто рука дрогнула неуловимо, на долю секунды, когда он переключался вниз перед медленным шиканом в третьем секторе. Рычаг за рулем не дошел до паза: палец соскользнул, влажный от пота и дрожащий от напряжения. Электроника не распознала команду, и система защиты сработала мгновенно: отсечка топлива, блокировка трансмиссии, аварийный сброс газа. Виртуальный болид дернулся, выплюнул порцию искусственного выхлопа и замер на обочине цифровой трассы прямо посреди пустынного асфальта Бахрейна, сотворенного пикселями и светом. Экран застыл. На черном фоне возникло огромное, немигающее красное сообщение: «DNF». Did Not Finish. Не финишировал. Наступила тишина. Абсолютная, давящая, словно толща воды над головой. В этой стерильной пустоте Джордж слышал лишь собственное хриплое, неровное дыхание. Тишина звенела натянутой струной, и этот звук был настолько высоким, что, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Британец смотрел на надпись и не верил своим глазам. Он, Расселл, пилот «Мерседеса», тот, кто никогда не ошибается на ровном месте, кто приносит команде очки гонку за гонкой, кто держит планку даже тогда, когда болид едет неидеально, - заглох в симуляторе. Заглох. Потому что думал о ресницах человека, который даже не знает, как сильно Джордж хочет просто стоять рядом. Не говорить. Не трогать. Просто дышать одним воздухом. — Чёрт, — выдохнул он в наушники. Слово получилось сдавленным, почти неслышным. Губы онемели, язык не слушался. Тишина в эфире длилась секунду. Может быть, две. Потом голос Тото холодный, спокойный, как скальпель перед операцией, разрубил: — Выходи. Джордж молча отстегнул ремни - пряжки лязгнули, ударившись о пластик кокпита. Выбрался наружу - ноги дрожали, колени подкашивались. Снял шлем - волосы прилипли к вискам, мокрые от пота, хотя в помещении было не жарко. Провёл рукой по голове, по лицу - жест, который всегда успокаивал, но сегодня не помог. Пальцы пахли резиной и пластиком. Инженеры переглядывались за своими мониторами. Кто-то сделал вид, что изучает данные на экране, но Расселл видел краем глаза, как они стреляют взглядами в его сторону. Быстрыми, колючими, как иглы. Кто-то из механиков, стоявший у стены, отвернулся от неловкости. Никто не знал, куда смотреть, когда пилот топ-команды совершает детскую ошибку на пустом месте. Тото стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. На его лице не было злости. Не было разочарования. Только усталое, почти отеческое терпение такое же, какое бывает у учителя, который в сотый раз объясняет одну и ту же теорему ученику, способному на большее. Тото не кричал. Тото никогда не кричал. Его молчание было страшнее любого крика. — Пойдём, — сказал он и кивнул в сторону служебного коридора. Они прошли в небольшую комнату для брифингов - серая, без окон, с длинным столом и несколькими стульями. На стене висела белая доска для маркеров, на которой кто-то набросал вчерашнюю схему аэродинамического обвеса. Рисунок был кривым, наспех сделанным маркером, который уже почти высох. Тото закрыл дверь мягко, без хлопка, но от этого звук показался пилоту похожим на захлопывание камеры. Австриец сел напротив, положил руки на стол - широкие ладони, короткие пальцы, никаких колец, только часы на запястье, и посмотрел прямо в глаза. Британец опустился на стул. Спинка была жёсткой, пластиковой, неудобной. Он чувствовал себя школьником, которого вызвали к директору. И в груди разрасталось то самое чувство - не стыд, не страх, не злость. Что-то более вязкое, более тяжёлое. Позор. Перед самим собой. Перед Тото. Перед всеми инженерами, которые сейчас, наверное, перешёптываются в коридоре. — Я не буду спрашивать, что происходит, — начал Вольф. Голос его звучал ровно, без нажима, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь в мягкое дерево. — Потому что ты всё равно не ответишь правду. Расселл промолчал. Горло сжалось так, что стало трудно дышать. — Но я скажу тебе кое-что как человек, который видел десятки гонщиков за свою карьеру, — продолжил Тото. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Ты горишь, Джордж. Не как спортсмен. Как… — он помолчал, подбирая слово, и в этой паузе гонщик услышал, как гудит вентиляция. Глухо, монотонно, как его собственное сердце. — Как человек, который потерял что-то важное. И пытается это найти там, где не ищут. Британец вздрогнул. Едва заметное движение плеча, мимолетное напряжение пальцев на колене, но Тото это уловил. Он замечал всё: каждое микродвижение, малейшее изменение в лице или сбой пульса пилота, сидевшего прямо перед ним. — Я не знаю, что это, — Вольф сделал короткую паузу, и гонщик понял, что австриец действительно старается не ранить. Не потому, что боится - он никогда ничего не боялся, а потому, что уважает. — Женщина? Мужчина? Долги? Семья? Неважно. Абсолютно неважно. Но если ты не возьмёшь себя в руки, ты разобьёшься. Не в болиде - в жизни. А болид просто железо. Его починят за ночь. Тебя - нет. В комнате повисла тяжелая, свинцовая тишина. Джордж смотрел на стол, изучая царапины на лакированной поверхности, следы от кофейных чашек и едва заметные глазу микротрещины. Они напоминали его самого: такие же разломы, расходящиеся от сердца и делающие его хрупким, словно старое стекло. К глазам подступали слезы. Не от жалости к себе, а от вселенской, изматывающей усталости. Даже здесь, в суровом и техничном мире Формулы-1, где всё измеряется секундами и граммами, а слабости нет места, Тото разглядел то, что Расселл пытался скрыть за всеми своими защитными барьерами. Он увидел пустоту. И назвал её своим именем. — Я справлюсь, — сказал британец. Тихо. Почти шёпотом. Губы дрожали, и он прикусил нижнюю губу, чтобы остановить эту дрожь. — Я справлюсь, Тото. — Я знаю, — ответил австриец и поднялся. Стул скрипнул по полу резко, неприятно, на высокой ноте. — Поэтому ты здесь. А не на скамейке запасных. Он вышел, не оглядываясь, и оставил дверь открытой. Уже на пороге бросил через плечо, не оборачиваясь: — Отдохни час. Потом повторим. Чистые круги. Без ошибок. Джордж остался сидеть один. Комната для брифингов была тесной и безжизненной. Серые стены, серый потолок, серый стол - всё сливалось в одно унылое пятно. В углу стоял забытый кем-то черный потертый рюкзак с брелоком в виде руля. На подоконнике, единственное окно здесь выходило не на улицу, а в коридор и было затянуто матовой пленкой, лежал высохший маркер. Здесь пахло кофе и озоном. Раньше этот аромат ассоциировался у пилота с победой, работой и жизнью, наполненной смыслом. Теперь же он вызывал лишь тошноту. Джордж сидел, уставившись в одну точку на стене: белая краска, трещина у потолка, чей-то след от перчатки механика. Он понимал: Тото был прав. Он разбивается. И не в болиде, а в самой жизни: по кусочкам, по секундам, в такт ударам сердца. И никто не в силах его спасти, потому что сам он этого не хочет. Возможно, в глубине души Расселл знал: боль - единственное, что принадлежит ему по-настоящему. Не контракты, не победы, не улыбки для камер и не дежурные интервью, где он произносит «мы отлично поработали», пока внутри всё кричит от отчаяния. А эта тупая, ноющая тяжесть под рёбрами, возникавшая всякий раз при мысли о Максе. Она исчезала лишь в моменты задержки дыхания, но дышать приходилось, и боль возвращалась. Он не знал, сколько прошло времени - пять минут или пятнадцать. В этой комнате, лишенной окон, часов и солнечного света, время теряло смысл. Когда он наконец поднялся, ноги затекли, а поясницу пронзила резкая боль от долгого сидения на жестком стуле. С хрустом потянувшись, британец вышел в коридор. Он миновал зал симуляторов, инженерную, кулер с брошенным кем-то пустым стаканчиком, и наконец вышел на улицу. Монако встречало его солнцем. После полумрака склада, после серых стен и красных лампочек, настоящий свет ударил в глаза так, что пришлось зажмуриться и поднять ладонь козырьком. Джордж стоял на узкой улочке в старом порту, вдыхал воздух, пахнущий морем и выхлопами дорогих машин, и чувствовал, как солнечное тепло проникает сквозь куртку, греет плечи, грудь, лицо. Здесь, на улице, жизнь продолжалась. Люди шли по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то вёз тележку с продуктами. Обычная жизнь. В которой не было места тому, что происходило у пилота внутри. Он достал телефон. Экран вспыхнул - уведомление от «Инстаграма», кто-то из механиков выложил фото с утренней смены. Расселл пролистнул ленту без интереса, пальцы двигались механически, как заведённые. Потом, сам не зная зачем, открыл страницу Ферстаппена. Новое фото. Голландец в спортзале, в обтягивающей чёрной футболке, с каплями пота на висках. Волосы растрёпаны так, как бывают только после интенсивной тренировки, когда уже нет сил поправлять причёску. Взгляд сосредоточенный, направленный куда-то в сторону, мимо камеры. На втором плане - штанга, блины, стойки. Ничего личного. Обычный пост спортсмена о тренировках. Подпись: «День 14. Работаем». Сердце пропустило удар, а затем забилось так неистово, что он испугался: вдруг кто-то услышит? Вдруг среди шума и смеха на этой оживленной улице кто-то различит бешеный ритм, выстукиваемый его грудной клеткой? Он стоял на тротуаре в Монако, сжимая в руке телефон, и смотрел на это фото. Вглядывался в линии мышц под тканью футболки туда, где плечо переходит в шею, где воротник открывает ключицы. В то, как напряжены предплечья, как стянуты сухожилия, как выделяются вены на сгибе локтя. В то, как пальцы сжимают гриф штанги сильно, уверенно, как будто вся жизнь Макса была одним сплошным усилием, одним непрекращающимся движением вперёд. И ненавидел себя за то, что не может отвести взгляд. «Ты кретин, — сказал он себе. Голос в голове был резким, злым, чужим. — Полный, безнадёжный кретин. Ты только что заглох в симуляторе. Ты подвёл Тото. Ты опозорился перед инженерами. А ты стоишь и пялишься на фото мужика, который даже не знает, что ты к нему испытываешь». Он хотел написать что-нибудь. «Хорошая работа». «Красивое фото». «Привет, как дела?». Что угодно, лишь бы прикоснуться к нему хотя бы через экран, хотя бы словами, хотя бы призрачной надеждой на то, что Макс ответит. Что напишет что-то - неважно что, просто набор букв, просто знак того, что он заметил. Но пальцы замерли над клавиатурой. Застыли в воздухе, как птицы, которые не могут сделать последний взмах крылом. Потому что написать - значит признать. Признать, что ты заходишь на его страницу каждый день. Что ты ждёшь его сообщений, как манны небесной. Что ты помнишь все его посты за последние полгода. Что ты влюблён. По уши. Безнадёжно. Тупиково. Джордж убрал телефон в карман джинсов. Он повернулся к солнцу и на мгновение закрыл глаза. Под веками заплясали красные круги. Расселл выдохнул долго, медленно, словно выплескивая наружу весь яд, копившийся годами молчания. Вернувшись в машину, он завел двигатель; мотор мягко заурчал, оживляя стрелки приборов, и он отправился домой. По тем же улицам, по которым, возможно, еще час назад проезжал Ферстаппен. Британец не знал наверняка, но любил в это верить. Вера оставалась единственным, что у него было, единственным утешением в пустоте, разверзшейся под ногами. В лифте он встретил соседа - пожилого француза, жившего этажом выше. Тот всегда здоровался первым, но сегодня лишь коротко и устало кивнул, уставившись в пол. Лицо соседа казалось серым и изможденным - таким же, как у всех, кто доживал свой век в этом городе вечной молодости и бесконечных денег. «Может, он тоже несчастен? — подумал Расселл. — Может, у каждого есть свой Макс. Недосягаемый, невозможный, прекрасный. Просто все молчат. Просто никто не решается сказать об этом вслух». Двери лифта открылись. Гонщик вышел на своём этаже, достал ключи. Замок щёлкнул - металл о металл, одинокий звук в тишине коридора. Он вошёл в квартиру. Бросил ключи на мраморную тумбу в прихожей - они звякнули, скатились к краю, остановились у самого обрыва. Включил свет. Ничего не изменилось с утра: та же пустота, та же тишина, тот же диван, на котором он просидел вчера вечером до двух ночей, глядя в потолок и перебирая в памяти каждое слово из того вечера. Тот же стол, на котором лежала непрочитанная техническая документация. Те же шторы, которые он не задёргивал уже неделю. Он прошёл в гостиную, не снимая куртки. Подошёл к панорамному окну огромному, во всю стену, от пола до потолка, и замер. Внизу мерцали огни Монако. Белые, жёлтые, голубоватые - тысячи окон, тысячи жизней, тысячи секретов. Где-то там, среди этих сверкающих точек, горел свет в квартире Макса. Джордж не знал, в каком именно доме - в каком районе, на каком этаже, выходят ли окна на море или на улицу. Но ему казалось, что он может угадать. Может найти взглядом то единственное окно, за которым сейчас сидит человек, перевернувший его жизнь с ног на голову. Тот, кто даже не знает об этом. Он прислонился лбом к холодному стеклу. Стекло было прохладным - ночь ещё не набрала силу, но вечерняя прохлада уже коснулась его. Дышать стало трудно. Не потому, что не хватало воздуха - квартира была просторной, вентиляция работала исправно. А потому, что внутри, где-то на уровне диафрагмы, разрастался тугой комок. Из сожалений. Из «если бы». Из «а что, если бы я сказал ему тогда, в кафе. Что, если бы просто взял за руку. Что, если бы не побоялся». Комок, который невозможно было проглотить. Но и выплюнуть - тоже. Он стоял так долго. Звёзды над Монако были бледными, почти невидимыми из-за света города, но он смотрел на них и думал о том, что где-то там, среди этих далёких солнц, есть, наверное, планета, на которой всё иначе. На которой можно подойти к человеку в кафе, взять его за руку и не бояться, что тебя неправильно поймут. На которой слово «люблю» не застревает в горле, а вылетает легко и свободно, как выдох после долгого вдоха. На которой быть собой - не преступление. Но он был не на той планете. Он был здесь. В своей пустой, слишком дорогой, слишком стерильной квартире. В своём разбитом теле, которое требовало сна, но не получало его. В своей голове, которая каждую ночь прокручивала один и тот же фильм: Макс улыбается, Макс смеётся, Макс смотрит на него - нет, не на него, сквозь него, в какую-то другую реальность, где Расселла не существует. И в сотый, и в тысячный раз за последние месяцы Джордж Расселл позволил себе признать то, что знал уже давно. Ту самую правду, от которой не спасали ни слёзы на веранде родительского дома, ни разговоры с Тото, ни бег по набережной, ни попытки заглушить себя работой, ни даже чёртов симулятор, который должен был отвлечь, но только сделал больнее. Он любит Макса Ферстаппена. Безнадёжно. Безответно. Британец отодвинул штору ещё шире - ткань скользнула по карнизу с мягким шорохом, вдохнул полной грудью, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как сердце колотится где-то у горла, и прошептал в темноту за окном. Тихо. Одними губами. Чтобы никто не услышал, даже стены. Даже море, которое мерно дышало где-то внизу. — Я люблю тебя, Макс. И это никогда не закончится. Слова повисли в воздухе, как дым от потушенной сигареты. Как тот самый дым, который голландец выпустил в вечернее небо в тот вечер, когда они случайно встретились у кафе. Слова растворились, не найдя ответа. Никто не ответил. Никто не постучал в дверь. Телефон не засветился уведомлением. Он не ждал ответа. Он давно перестал ждать. Была только бесконечность в голубых глазах, которую он носил в себе, как клеймо, как приговор, как единственное, что осталось по-настоящему живым в этом мире асфальта, бензина, искусственных улыбок и дежурных фраз «хорошая гонка». И с которой придётся жить. Всегда. Потому что это не проходит. Никогда.

***

Ночь в Монако никогда не бывает по-настоящему темной. Огни города просачиваются сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на потолке спальни причудливые золотистые узоры. Где-то за стеной монотонно и убаюкивающе гудит кондиционер, но сон не идет. Джордж лежит на спине, уставившись в мерцающий потолок, и считает удары сердца. Сто тридцать семь. Сто тридцать восемь. Сто тридцать девять. Мысль о Максе. Сто сорок один. Он сбрасывает одеяло. В комнате не жарко, но его бросает в пот при каждом воспоминании о сегодняшнем провале в симуляторе. О холодном голосе Тото. О том, как инженеры отводили взгляды. О том, как его собственная рука дрогнула на переключении передач, потому что перед глазами вдруг возникло не виртуальное кольцо Бахрейна, а лицо человека, который даже не подозревает, как сильно Расселл хочет просто быть рядом. Он садится на кровать. Часы на тумбочке показывают без десяти два. Два часа ночи. Время, когда даже в Монако город затихает. Время, когда мысли становятся липкими и опасными: в этот час у тебя нет защиты: ни работы, ни встреч, ни дежурных улыбок для камер. Только ты, бессонница и глаза, преследующие тебя даже в темноте. Британец встает. Ноги сами несут его к шкафу, руки механически достают спортивную одежду: черные шорты, свободную футболку, толстовку с капюшоном. Он одевается, не глядя и не думая. В голове уже созрело решение - единственное, что помогает, когда мысли становятся невыносимыми. Спортзал. В жилом комплексе есть небольшой круглосуточный фитнес-центр. Пилот никогда не был там после полуночи, но сегодня самое время. В два часа ночи здесь не будет никого. Только он, тренажеры и тишина. Он сможет выплеснуть эту тоску через изнеможение, нагрузить мышцы до дрожи, чтобы тело наконец отключилось само без снотворного и полуночных дум. Он берет ключи, бутылку воды, полотенце. Выходит в коридор и бесшумно закрывает за собой дверь. Лифт спускается на первый этаж с едва слышным жужжанием - в это время суток даже механизмы говорят шепотом. На улице прохладно. Море дышит где-то за фасадами домов, соленый ветер треплет волосы, но Джордж не чувствует ни холода, ни ветра. Он идет быстрым шагом, почти бегом, мимо закрытых ресторанов и спящих бутиков. Спортзал находится в соседнем здании - таком же сером и неприметном, как и его собственное. Расселл прикладывает браслет к считывателю, и дверь с щелчком пропускает его внутрь. Тишина. В зале горит дежурный свет мягкий, приглушенный. Ряды тренажеров, стойки с гантелями, зеркала во всю стену. Ни души. Только он и его отражение - бледное, усталое, с темными кругами под глазами. Британец бросает сумку на скамью и делает несколько глотков воды. Она ледяная, обжигает горло, но не прогоняет тяжесть в груди. Он начинает разминку. Круговые движения головой, вращения плечами, наклоны. Всё происходит автоматически, на автопилоте. Затем он берет десятиметровые гантели и начинает подход на бицепс. Раз, два, три. Вдох на усилии, выдох на расслаблении. Взгляд прикован к зеркалу, но он не видит себя. В отражении кто-то другой. Тот, кто мог бы быть счастлив, если бы судьба повернулась иначе. Он меняет упражнение на жим гантелей стоя. Плечи горят, мышцы жаждут кислорода - и это хорошо. Эта боль отвлекает. Джордж закрывает глаза, концентрируясь на ритме: вверх, вниз, вверх, вниз. Монотонно, словно удары маятника. В этом ритме можно раствориться. Можно представить, что тебя не существует, а есть лишь набор мышц и костей, движимых электрическими импульсами. Что нет никакой души, которая так мучительно болит по ночам. Он почти поверил в это. Еще пара подходов: грудь, плечи, трицепс. Затем тяга верхнего блока. Расселл садится в тренажер, обхватывает рукояти и тянет к груди. Лопатки сводятся, спина напрягается, по лбу катится пот. В зеркале напротив его собственное лицо, раскрасневшееся и сосредоточенное. Вокруг ни души. Он увеличивает вес. Тянет сильнее, резче, почти с рывком, внезапно осознав: это не помогает. Ничего не помогает. Мысль о Максе въелась в него так глубоко, что ни тяжесть железа, ни жжение в мышцах не способны её вытравить. Теперь она часть его самого, такая же неотъемлемая, как легкие или сердце. И от неё невозможно избавиться. — Ты по-моему не правильно это делаешь. Голос звучит так близко и неожиданно, что пилота словно обдает кипятком. Он оборачивается настолько резко, что в шее хрустит. Сердце, только что размеренно работавшее в такт упражнениям, пропускает удар, затем второй, а после начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. Перед ним стоит Ферстаппен. Настоящий. Живой. В спортивных штанах и свободной футболке, открывающей загорелые предплечья. Волосы растрепаны - то ли после сна, то ли от ветра. В глазах застыло легкое любопытство, насмешливое, как у кота, обнаружившего что-то забавное. Джордж смотрит на него, не веря своим глазам. «У меня уже галлюцинации», — проносится в голове. Это всё бессонница и переутомление. Два часа ночи. Измученный мозг наконец сдался и начал рисовать самые жестокие видения, на которые только способна усталость. — Ты о чём? — спрашивает Расселл. Голос звучит хрипло, чужим. Он не узнаёт его. Голландец кивает на тренажёр, на рукоять, на его руки, которые всё ещё сжимают резиновые ручки. — Спину так не качают. Ты тянешь не лопатками, а бицепсом. Только травмируешься. Британец моргает раз, другой. Но Ферстаппен не исчезает. Он стоит всего в трёх шагах, прислонившись плечом к стойке с гантелями, и смотрит на него с едва уловимой улыбкой. В этом взгляде нет насмешки; скорее, в нем читается снисходительность старшего товарища, заметившего оплошность новичка. — А ты что тут забыл в такое время? — выдыхает Джордж, пытаясь взять себя в руки. Голос всё ещё дрожит, но хотя бы звучит более-менее нормально. Макс пожимает плечами расслабленно, лениво, как делают все кошки мира, когда им задают вопрос, на который они не хотят отвечать. — А ты? — его губы растягиваются в улыбку. Откровенную. Почти игривую. — Не спится? Он скрещивает руки на груди - жест, сочетающий в себе одновременно открытость и вызов. Под тканью футболки напрягаются мышцы, и Джордж, проклиная все на свете, ловит себя на том, что замечает всё. Как тонкая материя облегает ключицы. Как дергается кадык, когда голландец сглатывает. Как ложится свет на его скулы. Расселлу становится плохо. И это не метафора. Его буквально подташнивает, в глазах темнеет, и он судорожно вцепляется в рукоять тренажера, чтобы удержать равновесие. В этот миг он осознает: это тупик. Сосредоточиться не удастся ни на подходе, ни на разговоре - ни на чем-либо еще. Потому что Макс здесь. Совсем рядом. В пустом спортзале в два часа ночи, где они остались одни, и никто не придет, не увидит и не помешает. От этого осознания хочется одновременно закричать и провалиться сквозь землю. — Давай я тебе всё-таки помогу, — говорит гонщик, отклеиваясь от стойки и делая шаг вперёд. — Не могу смотреть на твои попытки накачать совершенно не то, что надо. Он произносит это так буднично, так просто, как будто они тысячу раз тренировались вместе. Как будто между ними никогда не было ссор, недопонимания, многолетнего соперничества. Как будто Джордж - просто друг, которому нужна помощь. Как будто ничего большего не существует. И Расселл даже не сопротивляется. Не может. — Хорошо, — слышит он собственный голос. Сдавшийся. Покорный. Голландец подходит ближе. Встаёт сбоку, почти вплотную. Британец чувствует его запах свежий, чистый, с лёгкой ноткой дезодоранта и чем-то неуловимо своим, только Максовым. Тем самым, который преследовал его в фантазиях, но сейчас, настоящий, он в сто раз сильнее, в сто раз опаснее. — Смотри, — Ферстаппен кладёт руку ему на лопатку широкую ладонь, тёплую, чуть шершавую от мозолей. — Ты должен сводить лопатки вот здесь. Чувствуешь? Он нажимает чуть сильнее, вдавливая пальцы в мышцу. И Джордж чувствует. Слишком хорошо. Слишком остро. Каждый нерв под кожей вспыхивает, как спичка. Он сидит, глядя прямо перед собой, боясь повернуть голову, потому что лица будут слишком близко. Слишком. — А сейчас ты тянешь вот отсюда, — рука Макса скользит с лопатки на плечо, потом по предплечью, опускается к кисти. Его пальцы обхватывают запястье Расселла легко, почти невесомо, но этот контакт пробирает до костей. — Видишь? Здесь напряжение не там, где надо. Пилот замирает. Он чувствует каждое прикосновение отдельно, как ожог, как удар током. Лопатка, плечо, предплечье, запястье. Следы чужых пальцев горят на его коже, и он знает: эти ожоги никогда не заживут. Они останутся с ним навсегда, как память, как доказательство того, что этот момент был на самом деле. — Попробуй ещё раз, — говорит голландец, и его голос звучит прямо у уха - так близко, что тёплое дыхание касается шеи. — Я подстрахую. Британец тянет рукоять на себя. Мышцы спины сокращаются - на этот раз правильно, как надо, потому что он чувствует контроль, чувствует, как пальцы Ферстаппена направляют движение, лежат поверх его руки, почти обнимая. И в этот момент внутри всё сжимается. Не сердце - оно бьётся где-то в горле, мешая дышать. Не желудок - он скрутился в тугой узел. Что-то другое. Что-то ниже, глубже, там, куда он запретил себе даже думать. Там, где тело не слушается разума. Там, где запреты рассыпаются в прах от одного только присутствия гонщика. Он смотрит в зеркало и видит их отражение. Макс стоит сзади, чуть сбоку, его руки - на руках Джорджа. Их лица на одном уровне, хотя Расселл выше - значит, Ферстаппен привстал на носки или чуть согнул колени, чтобы быть вровень. Это маленькое усилие, этот незаметный жест вдруг кажется пилоту самым интимным из всего, что случилось сегодня. Потому что Макс подстроился. Потому что ему не всё равно. Он здесь, сейчас, добровольно, в два часа ночи, и его дыхание ровное, спокойное касается щеки британца. — Молодец, — шепчет голландец. — Вот так правильно. И это «шепчет» - последняя капля. Внизу живота начинает завязываться тугой узел. Сначала слабо, почти незаметно, как нить, которую только вдели в иголку. Потом сильнее, плотнее, болезненнее. Расселл чувствует, как кровь отливает от головы, как темнеет в глазах, как руки начинают дрожать от того, что тело предаёт его так откровенно, так не вовремя. Он про себя стонет. Не вслух - внутри, на той частоте, которую слышит только он сам. Стон отчаяния, потому что он не может контролировать это. Потому что ровное дыхание около уха просто дразнит, гипнотизирует, заставляет забыть, кто он и где они. Потому что в следующую секунду он может повернуть голову - просто повернуть, на несколько градусов, и их губы окажутся в считанных миллиметрах. «Остановись», — кричит его разум. «Не смей», — отвечает тело. Ферстаппен отстраняется. Сначала убирает руку с его запястья - пальцы скользят по коже, оставляя ледяной след на месте недавнего огня. Потом делает шаг назад, выпрямляется, и его тепло исчезает. Тот воздух, который секунду назад был пропитан Максом, разжижается, становится пустым, безликим. Джордж делает вдох. Глубокий, судорожный, как после долгого пребывания под водой. Наваждение отступает. Мир возвращается на свои места - холодный пластик тренажёра под ладонями, тусклый свет ламп, отражение в зеркале: он один. Голландец стоит в двух метрах, и между ними снова расстояние. Безопасное. Безжизненное. — Теперь сам, — говорит Макс. В его голосе нет той близости, что была секунду назад. Обычный, деловой тон. Инструктора. Товарища по тренировке. — Давай, я смотрю. Британец глядит на него рассеянным взглядом. В голове туман, мысли вязкие, медленные. «А? Что только что мы делали?» — Давай, — повторяет гонщик, и в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. — Я сказал - смотрю. — Хорошо, — выдавливает Джордж. Голос садится, превращается в хрип. Он разворачивается к тренажёру, берётся за рукоять. Пальцы всё ещё дрожат, но он заставляет их сжаться. Вдох. Выдох. Тянет. Лопатки сводятся правильно, как учил голландец, как запомнило тело, даже когда сознание отключилось. Первый повтор. Второй. Третий. — Хорошо, — слышит он за спиной. — Вот так держать. Расселл делает ещё три повтора. Потом опускает рукоять, выдыхает. Поворачивается. Ферстаппен уже не смотрит на него. Он идёт к беговой дорожке, стоящей у окна, - длинной, чёрной, с мигающим дисплеем. В несколько нажатий устанавливает скорость, и полотно начинает движение. Макс ступает на него, начинает бег ровный, лёгкий, почти беззвучный. В этом беге есть что-то - грация, сила, скрытая мощь. Джордж смотрит на его отражение в зеркале. На то, как двигаются плечи. Как работают ноги. Как волосы чуть подпрыгивают в такт шагам. И чувствует, как узел внизу живота напоминает о себе тупой пульсацией, от которой хочется зажмуриться и застонать в голос. Но он держится. Стирает ладонью пот со лба. Только вот он совершенно не устал. Ни капли. Усталость куда-то испарилась, растворилась, уступив место живому, опасному, пульсирующему в такт сердцу. Он не знает, сколько проходит времени. Десять минут? Пятнадцать? Он переключается на другие тренажёры, делает подходы механически, не считая, не глядя на вес. Всё его внимание там, на беговой дорожке, где гонщик продолжает бежать. Иногда он сбавляет скорость, иногда увеличивает, но не останавливается ни разу. Британец украдкой смотрит в зеркало. На профиль Макса, освещённый тусклым светом. На капли пота, которые скатываются по вискам. На то, как футболка прилипает к груди, становясь почти прозрачной на свету. «Хватит», — говорит он себе. — «Хватит. Прекрати. Возьми сумку и уйди». Но ноги не слушаются. Руки продолжают поднимать гантели. Тело отказывается покидать это помещение, потому что здесь Ферстаппен. И, возможно, больше никогда такого шанса не будет. Макс останавливает дорожку. Сходит с неё тяжело дыша, но без одышки - лёгкие тренированы, сердце привыкло к нагрузкам. Он вытирает лицо полотенцем, висящим на поручне, и бросает взгляд в сторону Расселла. — Я в душ, — говорит он. Просто. Без намёка. И идёт к раздевалке. Джордж смотрит ему вслед. Провожает взглядом каждый шаг, каждое движение плеч, пока дверь раздевалки не закрывается за голландцем с мягким щелчком. Он стоит посреди зала с гантелей в руке, тяжело дышит и понимает: сейчас или никогда. Он кладёт гантель на стойку. Медленно, почти крадучись, идёт к той же двери. Толкает её. Входит. Раздевалка маленькая, тесная - несколько шкафчиков, скамья посередине, две душевые кабины за ширмой. Свет горит яркий, белый, безжалостный, высвечивающий каждый угол. И Макс стоит у открытого шкафчика, стягивая через голову футболку. Пилот замирает на пороге. Он видит спину широкую, мускулистую, с чёткими линиями широчайших мышц, с позвоночником, который уходит вниз, под резинку штанов. Видит, как двигаются лопатки, когда Ферстаппен кладёт футболку на скамью. Видит родинку на левой лопатке маленькую, тёмную, которую раньше никогда не замечал на фотографиях. Видит, как кожа на солнце смуглая, но на спине бледнее, потому что там реже бывает солнце. Гонщик поворачивается. Британец тут же отводит взгляд. Резко, почти грубо - так, что хрустит шея. Он смотрит в стену, в потолок, в собственные кроссовки - куда угодно, только не на обнажённую грудь Макса, не на его ключицы, не на пресс, очерченный так идеально, будто вырезанный скульптором. Потому что если он посмотрит - всё. Он не сможет отвести глаза. И тогда Макс увидит. Поймёт. Догадается. И всё, что Джордж так долго прятал, рухнет в одну секунду. — С чего вдруг решил сходить? — спрашивает Расселл. Голос звучит нормально - это маленькое чудо, за которое он мысленно благодарит все небеса. Ферстаппен кивает, не обращая внимания на его смущение или делая вид. Он берёт из шкафчика чистое полотенце белое, пушистое, перекидывает его через плечо. — Да, — говорит он. — Лень потом дома этим заниматься. Лучше приду и сразу лягу спать. Он проходит мимо пилота. Близко - плечо почти касается плеча. Британец чувствует запах пота, слышит, как дышит Макс после бега глубже, чем обычно, но всё ещё ровно. — Спокойной ночи, — бросает голландец через плечо, уже уходя за ширму. Джордж сглатывает. Комок в горле не проходит, мешая дышать. Он слышит, как открывается дверь душевой, как включается вода - сначала тихо, потом громче, потом вода начинает бить о кафель с равномерным шумом, похожим на дождь. Тот самый дождь, который идёт у Расселла в груди уже несколько месяцев. Он садится на скамью. Сумка стоит рядом, и он мог бы просто взять её и уйти. Прямо сейчас. Пока Ферстаппен в душе. Пока вода заглушает звуки. Пока можно сделать вид, что ничего не случилось, что он просто потренировался и ушёл, как любой нормальный человек. Но он не встаёт. Ноги отказываются слушаться. Или не ноги, а что-то другое - то, что приковало его к этой скамье, заставило смотреть на дверцу душевой, за которой Макс стоит под струями воды, голый, мокрый, недосягаемый. Мозг начинает рисовать картины. Одна за другой, как в кино. Вот вода стекает по его плечам. Вот она собирается в ямочке над ключицей, потом срывается вниз, на грудь, на живот, ниже. Вот Макс откидывает голову назад, подставляя лицо воде, и его ресницы слипаются от влаги. Вот он проводит рукой по волосам, откидывая их со лба, и капли разлетаются в стороны, как маленькие бриллианты. Расселл сжимает край скамьи так, что ногти впиваются в пластик. «Прекрати, — шипит внутренний голос. — Прекрати сейчас же. Ты не имеешь права. Ты не должен. Ты не». Но он не может прекратить. Образы лезут в голову, как живые, как будто кто-то включил проектор у него в черепе. И он смотрит этот фильм, затаив дыхание, и чувствует, как узел внизу живота затягивается туже, как становится трудно сидеть, как трудно дышать, как трудно вообще оставаться человеком, когда тело требует того, что разум запрещает. Он почти встаёт. Почему-то именно сейчас, когда вода за ширмой стихает, когда голландец выключает душ и слышен скрип открываемой дверцы. Сейчас он выйдет. Полуголый. В одном полотенце на бёдрах. С мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. С каплями воды на коже, которые будут блестеть в ярком свете раздевалки. Джордж хочет это увидеть. Он хочет так сильно, как никогда в жизни ничего не хотел. Хочет увидеть Макса таким уязвимым, открытым, без брони. Хочет запомнить каждую деталь, каждый миллиметр, каждый блик света на влажной коже. Чтобы потом, ночами, когда сон не идёт, доставать эту картинку из памяти и рассматривать, рассматривать, пока боль не станет невыносимой. Но в последний момент что-то щёлкает в нём. Страх. Не тот липкий, повседневный страх, который живёт в нём постоянно. А другой - острый, как лезвие, мгновенный, как вспышка. Страх быть пойманным. Страх того, что Ферстаппен заметит его взгляд. Страх того, что Макс поймёт. Прочитает всё по его лицу - желание, отчаяние, безнадёжность. И тогда голландец сделает шаг назад. В прямом и переносном смысле. Он скажет что-нибудь небрежное, вроде «какого чёрта, Расселл?», или просто посмотрит с отвращением, которое британец видел однажды, когда какой-то фанат пересёк границы. Этого взгляда он не переживёт. Он знает. Пилот вскакивает. Хватает сумку резко, не глядя. Закидывает на плечо, чуть не роняет. Уже у двери, обернувшись, кричит в сторону душевых громко, чтобы перекрыть шум воды, которая снова зашумела (Макс включил ее второй, что ли? или показалось?). — Я ухожу! Спать хочу! Спасибо за помощь! На секунду - тишина. Потом голос Ферстаппена, приглушённый, но отчётливый: — Без проблем! Расселл вылетает из раздевалки. Пересекает спортзал широкими шагами, толкает дверь на улицу, выдыхает холодный ночной воздух и идёт. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. Сердце колотится где-то в ушах, заглушая шаги. В горле - комок, который вот-вот вырвется то ли смехом, то ли рыданием. «Нет, — твердит он себе по пути, пока огни Монако проплывают мимо, как декорации в плохом сне. — Нет, это уже слишком. Это уже за гранью. Я, конечно, могу представить всё что угодно. Могу лежать ночью и строить фантазии, от которых стыдно самому себе. Но сталкиваться с этим в реальности…» Он осекается. Останавливается посреди тротуара. Где-то вдалеке сигналит машина, кто-то смеётся в открытом окне верхнего этажа, но Джордж ничего не слышит. Он смотрит на свои кроссовки белые, грязные после улицы, и выдыхает: — Я не готов. Только вот он врёт самому себе. И знает это. Он готов. Он был готов давно - с того самого вечера в кафе, когда Макс улыбнулся ему, расплачиваясь за чизкейк. А может, и раньше. С того дня, когда впервые заметил, что ищет взглядом синий комбинезон в паддоке. Он готов. Ему хочется. Ему хочется до дрожи, до ломоты в костях, до того, что по ночам он просыпается в холодном поту после снов, которые никогда не перескажет ни одному психологу. Но он не знает, как отреагирует Ферстапппен. Этот вопрос - единственный, который удерживает его от того, чтобы развернуться и побежать обратно в спортзал. В раздевалку. К душевой. Где Макс сейчас, наверное, вытирается полотенцем, надевает чистую одежду, причёсывает мокрые волосы. Что, если Макс засмеётся? Что, если он посмотрит с отвращением? Что, если он никогда больше не заговорит с Джорджем, обходя его в паддоке, как прокажённого? «Лучше подождать, — решает пилот. — Лучше ничего не делать, чем сделать и потерять то немногое, что есть. Пусть лучше я буду страдать в тишине, чем он узнает и отвернётся». Он идёт дальше. Входит в свой подъезд. Лифт, этаж, коридор, дверь. Ключ в замке поворачивается с тихим щелчком, и британец переступает порог своей пустой, холодной квартиры. Свет он не включает. В этом есть что-то первобытное, будто он снова стал зверем, который ориентируется в темноте по запаху и памяти. Каждый шаг отточен: вот порог, вот стопка книг, которую он объезжает справа, вот скрипучая половица перед диваном. Он знает эту квартиру наизусть: каждую деталь, каждый угол, каждую чёртову преграду, которую сам же здесь и расставил. Сумка с глухим ударом падает на пол у дивана. Расселл стаскивает кроссовки - сначала левый, потом правый, швыряет их в сторону. Носки летят следом. Он не спешит раздеваться дальше - сначала ванная. В коридоре нащупывает выключатель. Щелчок и люминесцентный свет больно режет по глазам, заставляя щуриться. В зеркале - чужой. Красное, обветренное лицо, будто он час просидел у открытого окна на морозе. Волосы торчат во все стороны, прилипли ко лбу и вискам. Под глазами глубокие, почти синие полукружья, как у боксёра после нокдауна. Но самое страшное - это взгляд. В зрачках горит тот странный, лихорадочный блеск, который появляется, когда организм переходит грань усталости и вступает в режим аварийного бодрствования. Когда мозг уже не спит, а бредит наяву. Он раздевается резко, без церемоний. Футболка летит в корзину для стирки, шорты падают на пол. Берёт их, сворачивает небрежно и кидает следом. Открывает дверь душевой кабины. Включает воду горячую, почти обжигающую, и заходит под нее. Первые секунды кожа сопротивляется - мурашки бегут по рукам, по ногам, по позвоночнику. Но он заставляет себя стоять под этим кипятком, позволяет ему разъедать остатки ночи. Пар наполняет маленькую комнату густым, влажным туманом. Зеркала запотевают мгновенно - лица в них становятся расплывчатыми, нечёткими. Как воспоминания о том, кем ты был до того, как всё рухнуло. Струи бьют по спине жёстко, напористо, массируют лопатки, текут по позвоночнику вниз, к пояснице. Горячо. Почти больно. Эта боль хотя бы отвлекает - дарит телу занятие, пока разум пытается сойти с ума. Он закрывает глаза, подставляет лицо воде. Пытается думать о чём-нибудь бытовом, пустом, безопасном. О завтрашней тренировке. О регламенте. Но мысли возвращаются. Макс. Его голос низкий, чуть с хрипотцой, тот самый, которым он говорил: «Давай, Джордж, ещё один круг». Его руки, которые лежали на плечах пилота, широкие ладони, длинные пальцы, твёрдые, уверенные. Они направляли, поправляли, учили. А потом задержались на секунду дольше, чем нужно. Его дыхание около уха в тот момент было так близко, что тёплый выдох коснулся шеи Расселла, заставив вздрогнуть. Его запах, который гонщик вдохнул полной грудью, когда Макс наклонился близко, что можно было дотронуться. Так близко, что можно было… Вода стекает по телу. Горячая, парная, почти нестерпимая. Британец открывает глаза. Смотрит на свои руки - они упираются в кафельную стену, пальцы вжаты в прохладные швы между плитками. Костяшки побелели от напряжения. Он переводит взгляд на своё отражение в запотевшем зеркале - мутный силуэт, в котором не разобрать черт. Потом закрывает глаза снова и перед внутренним взором всплывает та картинка. Та, которую он запретил себе рисовать в раздевалке. Та, от которой сбежал, как трус. Ферстаппен в душе. Мокрый. Обнажённый. Вода стекает по его широкой спине по рельефным лопаткам, по длинным мышцам вдоль позвоночника, ниже, к ягодицам упругим, круглым, покрытым каплями. По бёдрам сильным, мускулистым. Он поворачивается, и струи бьют ему в грудь, в твёрдый пресс, в живот, ещё ниже. В пах. И Макс не прячет взгляд, не отворачивается - смотрит прямо на Расселла своими голубыми глазами, в которых нет стыда, нет сомнения. Только желание. Чистое, открытое, животное. Он улыбается. Протягивает руку. — Нет, — шепчет Джордж. Губы почти не двигаются. — Нет, пожалуйста, нет. Но тело уже не слушается. То самое наваждение, которое он заглушал весь вечер - работой, спортом, бессмысленной прокруткой видосов в телефоне, возвращается с удесятерённой силой. Узел внизу живота, который ослабел было в раздевалке, когда он выбежал на холодную улицу, теперь затягивается снова. Туго. Пульсирующе. Невыносимо. Джордж знает, что проиграл эту битву. Проиграл ещё тогда, год назад, когда впервые заметил, как смотрит на Макса. Когда впервые поймал себя на мысли, что хочет не просто быть рядом, а быть в нём. Он не удерживается. Рука скользит вниз по животу сама, без команды, словно кто-то другой управляет его телом. Пальцы задерживаются на секунду - последний шанс остановиться. Потом скользят дальше. Расселл прислоняется лбом к прохладному кафелю. Закрывает глаза. И впервые за всё время позволяет себе то, что запрещал так долго. Мысли путаются, разбиваются на осколки. Макс. Его голос. Его руки. Его дыхание у самой шеи. Макс рядом, Макс близко, Макс так близко, что можно… Он не сдерживает фантазию - отпускает её на свободу, позволяет ей рисовать самые потаённые, самые запретные картинки. Вот ладонь Ферстаппена на его бедре. Вот его пальцы, сильные и длинные, сжимают его ягодицы. Вот его рот горячий, влажный прижимается к животу Джорджа, спускается ниже, ниже… Он стонет глухо. Сдавленно. Почти беззвучно - пар заглушает всё. Он вкладывает в этот стон всю боль, всё отчаяние, всю безнадёжную, невозможную любовь, которую носит в себе уже не знает сколько месяцев. Слёзы смешиваются с водой или это просто капли с волос? Он уже не разбирает. Вода смывает пот, смывает следы, смывает всё, что можно смыть физически. Но внутри - внутри вода бессильна. Там остаётся только он и глаза, которые преследуют его даже в этой душевой, даже в два часа ночи, даже сейчас, когда он делает то, о чём никогда, ни за что не признается ни одному живому человеку. Оргазм накатывает внезапно резко, как удар под дых. Джордж закусывает губу, чтобы не закричать. Тело выгибается, пальцы впиваются в кафель так сильно, что, кажется, сейчас раскрошат плитку. На секунду мир исчезает - остаются только волна за волной, прокатывающиеся от паха до макушки, и имя, которое он шепчет в воду, в плитку, в никуда. — Макс… Всё заканчивается быстро. Слишком быстро, как всё в его жизни теперь. Как мгновения счастья. Как те редкие улыбки Ферстаппена, которые он ловит на себя. Как те секунды в спортзале сегодня, когда их руки соприкоснулись и мир перестал существовать. Британец стоит неподвижно, тяжело дыша. Вода всё льётся, горячая, но он её уже не чувствует. Плечи дрожат - то ли от холодного воздуха за пределами струй, то ли от того, что только что сделал. Он открывает глаза. Смотрит на свои пальцы мокрые, побелевшие, с отпечатками швов между плитками. Переводит взгляд на запотевшее зеркало, где его отражение просто размытое пятно, не имеющее формы, не имеющее лица. Ничего не изменилось. Мир не рухнул. Небо не упало на землю. Тишина в квартире осталась такой же глухой. Только стыд тяжёлый, липкий, как смола, заполняет каждую клетку, каждую пору, заставляя дышать чаще, глубже, словно это может прогнать то, что он только что сделал. Он выключает воду. Рывком открывает дверцу - пар вырывается наружу белым облаком. Долго стоит, приходя в себя, опираясь руками о раковину. Потом вытирается быстрыми, почти агрессивными движениями, будто трётся не полотенцем, а наждаком. Натягивает чистое бельё - ткань приятно холодит разгорячённую кожу. Идёт в спальню. Падает на кровать лицом в подушку. И не плачет. Потому что на слёзы уже не осталось сил. Осталось только пустота и одно единственное имя. Мокрые волосы оставляют влажные следы на подушке. За окном всё так же горят огни Монако - тысячи окон, и в одном из них, наверное, сейчас спит Макс. Или не спит. Может быть, он тоже лежит без сна и думает о чём-то своём. О чём угодно: о гонках, о настройках, о предстоящем сезоне. Но не о Джордже. Никогда о нем. Расселл закрывает глаза и шепчет в темноту - тихо, одними губами, чтобы не слышать самого себя: — Пожалуйста…пусть этот вечер исчезнет. Пожалуйста…пусть он забудет, что видел меня там. Пожалуйста…пусть завтра всё будет как раньше. Ферстаппен ничего не забудет. Джордж знает это. Он сам ничего не забудет: ни одной секунды, ни одного прикосновения, ни одного вздоха. Этот вечер останется с ним навсегда, въестся в память, как татуировка, которую невозможно свести. Он переворачивается на бок, подтягивает колени к груди, обнимает подушку, которую иногда, в самые отчаянные ночи, представляет на месте голландца. И молится. Не формально, не по привычке - по-настоящему, всем своим разбитым существом. «Пожалуйста, пусть он ничего не заметил. Пожалуйста, пусть завтра я проснусь другим человеком. Пожалуйста, пусть эта боль когда-нибудь закончится». Но молитвы не помогают. И боль не заканчивается. Британец проваливается в сон только под утро - тяжёлый, без сновидений, без облегчения. Просто провал в темноту, из которого он вынырнет через несколько часов с тем же чувством пустоты, с той же тоской, с той же бесконечной, безнадёжной любовью к человеку с голубыми глазами. К человеку, который никогда не будет его.