За гранью добра, зла и школьных шуток

Фаенон, как и в школе, появляется последним так медленно, пока время лениво, вальяжно, со смазанными краями, здесь течет по его правилам. Белоснежные волосы взлохмачены, будто вскочил с кровати за пять минут до выхода, но даже в этом бардаке все просчитано до мелочей. Так носят короны: случайно, по привычке, забыв, что они на голове. И так ходят люди, которые в принципе не смотрят ценник. Он же идет не по коридорам университета, а пересекает сцену, где мир — обычная публика, которой он не давал разрешения, но, так уж и быть позволил смотреть на его разболтанную, вальяжную походку. Тяжело признать, но та всегда таковой была. За этой ленью пряталось больше, чем он готов был показывать. Явно больше расчета, чем он показывал, и больше усталости, чем хотелось признавать. Так ведь точно будет проще скрыть то, что давно не дает покоя? Каблуки ботинок отдаются звонким эхом по вылизанному кафелю, где слишком громко для утра и слишком самоуверенно для простого студента. Улыбка с ленцой, на пол тона ниже веселья, но с оттенком скуки. Та самая, которой он обезоруживал и преподавателей, и одноклассников, и родителей, и тех девчонок, что до сих пор присылают ему фотографии с эмодзи в сообщениях. Ему многое прощали. В школе он был тем мальчиком, с которым все хотели танцевать на выпускном. Тем, чье имя знали даже те, кто химию прогуливал и таблицу Менделеева в глаза не видел. Красивый наглец и настоящий баловень судьбы. Таким он себя ощущал ровно до того момента, пока скрипучий голос не резанул по слуху. — Садитесь, Фаенон, — как под натиском металла. Фаенон огляделся. Чужая аудитория, чужой курс, чужой экзамен. Он и сам не ответил бы, зачем сюда приперся. Хотя, если честно, ответ где-то был. Просто признаваться себе в этом не хотелось. Садился он вообще всегда одинаково: как будто все вокруг по умолчанию его. Кафедра, время, пространство, даже этот спертый воздух с запахом пыльных книг и старой доски. Или вот озоном пахнет, будто гроза только что прошла. Это тоже его. Может кто-то просто забыл оставить ему табличку с именем, но он милостиво согласен подождать, ведь в конечном итоге даже это может стать его, если он просто достаточно просяще посмотрит с легким прищуром в уголках глаз. Осмотрелся чисто по привычке. Ведь надо ж понять, кто тут, с кем можно перешептываться, кому улыбнуться, у кого ручку стрельнуть. Писать он ей, конечно, не планирует. И вдруг взгляд спотыкается. Буквально. Об ступеньку, которой тут быть не должно. Высоченную, внезапную, выросшую посреди аудитории из ниоткуда. Или не ступеньку. Может, прошлое, замотанное в газетную бумагу, которое выбрало самый неудачный момент, чтобы вывалиться из кладовки. Внутри легких — звук. Слышно только ему или все вокруг оглохли? Потому что это громко. Как хруст льда под каблуком, или как скрежет старой цепи. Как что-то похлеще, чему названия нет, но чтобы сразу стало ясно: обычным «вау» тут не отделаешься. Никаких «вау» и тем более «нихуясебе» не хватит, чтобы мозг снова заработал, а не вырубился от внезапной гипоксии. За кафедрой стоит он. Вот уже тело замирает, как в плохом сне — когда осознаешь, что домашку не сделал, а на тебе пижама посреди аудитории. Теперь щека прикусывается изнутри, автоматическим детским жестом. А все потому, что боль вновь можно использовать как якорь, так что почему бы и не использовать это снова. Он узнает сразу и слишком уж быстро. Даже не то чтобы по лицу, а скорее по жесту — как человек напротив держит листы, поправляет очки и ни секунды дольше, чем требуется, не смотрит в глаза студентам. Анакса. Имя даже не пытается возникнуть в голове, а всплывает сразу. Как старая фотография, если оставить ее в воде. Лакированная бумага, с влажными краями, на которой должно быть запечатлено нечто важное из сокровенного прошлого, но в порыве гнева ты решил бросить ее в слив, хотя однако, совершенно и не помогло. Четыре года назад они закончили школу. Фаенон, обернувшись тогда, в сумерках, — увидел его спину исчезающую за воротами, и с тех пор не решился позвать. Четыре года, в которых было все, кроме него, них и даже их. Что угодно. Вот вообще абсолютно. Тусовки, учеба, новые встречи. Сессии, экзамены, попытки выжить на небольшую стипендию. Сериалы, просмотр записей матчей. Близкий друг и множество других, что не очень. Но не он. Тот, что в черной приталенной рубашке и в очках, которые только подчеркивают строгость преподавательского бремени. С голосом, ровным и безупречным, как линия в графике. Увы и ах — не мальчик, не объект для поддразнивания, и не тот, кто прятал слезы, отворачиваясь к окну. Теперь — профессор. Недосягаемый и чужой. Или это только кажется, а на самом деле мозг просто пытается смягчить удар, заранее рисуя самые плохие сценарии, чтобы потом, если окажется хуже, было не так больно? Фаенон дышит через раз, потому что что-то в нем почти надорвалось. Что-то настолько древнее, что это «что-то» застало еще динозавров, начало эпохи Тюдоров и развал СССР. Как будто та цепь с треском дала слабину, а теперь привязана к его собственным ребрам. И с каждым взглядом напротив, с каждым не-взглядом — она натягивается. Не опять, а снова. Зачем он вообще сел на первый ряд? Подсознательно хотел приблизиться? Глупо. Он же даже не увидел его сразу, а теперь сидит и не может отлипнуть взглядом, будто если смотреть достаточно долго, то можно будет и прикоснуться. Глупое на самом деле ощущение, будто пищом пытаешься внезапно влезть в жизнь, в которой места тебе уже давно нет. Фаенон пытается собраться. Садится прямо, запрокидывает одну ногу на другую, нарочито театральным и слегка вызывающим жестом, но так и сяк, а все равно почему-то съехал центр тяжести. Ловит себя на том, что продолжает смотреть и вглядывается. Ищет что-то в чужом профиле: улики, следы, остатки того самого мальчика, которого можно было дразнить на переменах. Но нет ни одной показательной слабости. Анакса держится безупречно. Жесты там — хирургически выверенные опыты, пока речь сухая и отточенная, с холодной вежливостью, за которой броня. И все также не поднимает глаз на аудиторию, а, что хуже всего — не поднимает их и на него, не замечает. Фаенон хочет пошутить, чтобы сбить напряжение, поддразнить, как раньше. Сказать что-то дерзкое, что, мол, не думал встретить его здесь, живого и в галстуке, но язык будто прилип к небу. Да и напрягается, кажется, только он. Ну и те студенты, что выходят вперед, чтобы вытянуть билет и вернуться обратно. Он чувствует себя школьником. Нет, хуже, чувствует себя тем, кого когда-то играл. Тем самым, что смеется над чувствами других, потому что не знает, как признаться в своих. Тем, кто прятал в подколках нежность, потому что боялся, что его разоблачат. Опять слышно, как в голове тихо бьются воспоминания. Как он смеялся, когда Анакса однажды споткнулся на лестнице, как вытаскивал из-под него стул в столовой, как разбрасывал его тетради по коридору. Анакса тогда ничего не говорил, просто смотрел слишком прямо и долго. Сейчас того взгляда нет. Фаенон, сам того не замечая, сжимает ладони. Тыльной стороной вытирает губы, будто пытается стереть улыбку, которой и не было. Объявление начала экзамена звучит четко, без каких-либо лишних слов. Ни «вопросы есть?», ни «желаю удачи». Дата, время, тема. Механично и обычной ровной интонацией, больше похожей на ЭКГ у тела, в котором чувства давно умерли. Но Фаенон все равно чувствует, что некоторая тень осталась и не ушла, застряв в паузах. В том, как Анакса за всю пару ни разу на него не посмотрел. Как тот держался, заранее зная, что от этого человека лучше сохранить дистанцию, на случай, если вновь попытаются сделать больно всего парой неловко брошенных слов, попадающих в итоге в самое сердце. Между строк. Между взглядом и доской. Между «запишите» и «будьте свободны». Между ними. Когда аудитория начинает рассасываться, шумно, как это обычно бывает, с грохотом стульев и бормотанием, Фаенон не двигается и не собирается. Остается, якобы чего-то ждал все это время, и вот тот самый момент истины, пусть даже и окажется неправильным. Сидит, подперев щеку ладонью, знакомым, почти детским жестом. Как в школе, на перемене, когда ты ждешь, что к тебе кто-то подойдет. Кто-то конкретный. Анакса не спрашивает, почему он здесь, продолжая просто собирать вещи. Ровно и методично бумаги, к ним ручки, какую-то папку. Возможно, он скорее пытается устаканить мысли, слегка нахмурившись, когда уголок не стыкуется с файликом. И все же, через несколько секунд — все-таки смотрит. Но только на мгновение. И так холодно, без единого намека на тепло и без щелей, что оставили бы возможность на небольшую ремарку. А затем обратно опускает взгляд. Может это движение далось ему тяжелее, чем любое сказанное слово. — Странно видеть тебя здесь, — нарушает тишину Фаенон тихим, слишком человечным для этого стерильного пространства, голосом. Анакса не отвечает сразу, пока взгляд остается опущенным, как будто под столом есть что-то куда более важное, чем собеседник. А потом, спустя короткую, хрустальную паузу: — Вы не обращаете внимания, как всегда, — это просто факт. — Я работаю здесь уже год. Просто вы все так же витаете в облаках. Вау. Голос такой острый, тонкий, и идеально холодный. Анаксе всегда нравились вопросы хирургии. Ничего не изменилось? Но действительно ли ничего. Он ведь и вправду будто бы говорит с кем-то случайным. Фаенон усмехается сухо и тихо. Усмешка, в которой больше сожаления, чем чего-то еще. — А я думал, ты давно улетел туда, где воздух тоньше и свежее, — произносит, подбирая слова вслепую. — Что ж, приятно ошибаться. Анакса поднимает брови коротким, почти незаметным движением, чтобы следом быстро догнать ответом, который скорее всего давно уже был подготовлен и отрепетирован. — Ошибки — единственное, что вам удается стабильно. Это явно что-то большее, чем раздражение. Там — рана. Не открытая, но все еще не зажившая. Да и не отвращение, а скорее боль, упрямо втиснутая между формулой и выдержкой. Плюс это или минус судить пока рано. И возвращается к процессу складывания бумаг. Фаенон четко видит почти злые движения, что появились не из-за него. Возможно из-за себя. Ну или из-за того, что это вообще происходит. Он смотрит. И впервые не знает, что сказать. Ни одна заготовленная шутка не подходит. Потому что теперь перед ним не тот мальчик с задней парты на класс младше, не странный гений, на которого он смотрел через смех, чтобы спрятать собственное любопытство. Теперь перед ним сдержанный безупречный мужчина. Чертово совершенство. И от этого только страшнее. — Ты все еще злишься? — спрашивает почти шепотом. Ответа нет. Только щелчок, с которым тетрадь захлопывается. Как дверь без скрипа, вот просто больше не открывается. — Я не злюсь, — говорит Анакса. — Я просто больше не играю в ваши игры. — Может, я и не хочу играть, может, я… Фраза рассыпается не дожив, взгляд скользит по чужой слишком медленно приближающейся фигуре, пока расстояние уменьшается, украв за собой почти весь воздух, оставшийся в аудитории. Анакса смотрит в упор, прямым как нож, вставляемым медленно, так, чтобы ощутить каждый миллиметр лезвия, взглядом. — Вы были для меня болью, — голос звучит тихо, но, тем не менее, разносится эхом. — Как тупой карандаш по коже. Не до крови, но на грани. И были издевкой над тем, что я чувствовал. Пауза. — Так что… прошу. Хоть теперь. Оставьте меня в покое. Ужаснее всего, что он даже не повысил тон, а потому в голосе не проскочило не капельки дрожи. А она должна была быть. Должна! Фаенон пытается. Рот приоткрывается, но увы и ах, слова превращаются в воду, стремительно утекающую сквозь пальцы. — Я… — Я не знаю, — перебивает Анакса. — И не хочу знать. Он спокойно и не торопясь разворачивается, как тогда в том школьном дворе. Когда солнце уже садилось, и мир был слишком ярким, чтобы позволить что-то сказать вслух. Когда шаги по гравию были последним, что Фаенон услышал. Анакса не оборачивается даже сейчас. А Фаенон остается. Словно снова семнадцать. И снова — поздно. Теперь Фаенон появляется на каждой лекции смежного курса. Всегда вовремя и абсолютно каждый раз на первом ряду. В его поведении нет ни тени прежней дерзости — сидит тихо, почти неподвижно, пока взгляд прикован вовсе не к доске. Плевать что там написано в таблицах, он хочет смотреть на Анаксу. На того, кто стоит у кафедры с безупречно прямой спиной и говорит четко, не делая скидок ни на талант, ни на прошлое, ни на присутствие того самого взгляда, прожигающего его каждый день. Это не вызывает никакой ответной реакции, потому что Анакса не смотрит в ответ, уверенно делая вид, что не замечает, ни разу так и не подняв глаз и не позволив себе ни одной эмоции, способной выдать, что Фаенон для него хоть что-то значит. Все в нем сдержанно, безукоризненно и академично. Он уважает его. Вынуждено или нет, но теперь по-настоящему, как в зачетке: формально, сдержанно, с сухой отметкой «допущен», без похвалы, поощрения, но с тем холодным допуском, который почему-то ранит больше любого упрека. Потому что теперь Анакса не тот. Сменился и статус, и голос, и положение авторитета. Стал всем тем, чем Фаенон сам никогда по-настоящему не был и, вероятно, не станет, даже для самого себя. И все же в нем осталось что-то прежнее. Та же осанка, прямая и напряженная, словно даже позвоночник у него учился в лучших академиях. Те же брови, слегка сведенные при сосредоточенности. Та же привычка убирать волосы за ухо, если говорит дольше двух минут. Мелкие детали, невыносимо живые, чтобы именно ими и добить, подсветив на экране пестрящую надпись fatality. Фаенон остается и после, откровенно не зная зачем. Так уж выходит, что он просто не встает, когда остальные уже собираются. Пару раз даже роняет ручку, специально, чтобы услышать, как Анакса вздохнет. А иногда просто сидит и слушает, как тот аккуратно собирает свои вещи, шелестит бумагами или застегивает сумку. Все эти звуки становятся почти ритуальными. — Ты стал… серьезным, — бросает однажды, почти перед выходом, что кажется случайным, но все равно вслух. Жаль, что голос слишком тихий, чтобы быть по-настоящему легким. Анакса не поворачивается, потому что все еще занят бланками, и только говорит: — А вы — все еще ребенок. Фраза такая себе, но за ней нет ни укола, ни ярости, а лишь только усталость, которая приходит после слишком долгой, не забытой, боли. Той, что оставляет шрамы и на теле, и в душе, и в интонации. Фаенон не отвечает сразу и не пытается в молниеносные оправдания, даже в глупые шутки, а только кивает с какой-то новой, чуждой ему прежде серьезностью. — Наверное. Но теперь я слушаю. И помню. Кстати, явно больше, чем ты думаешь. Вот тогда Анакса все же смотрит, что впервые кажется по-настоящему стоящим откликом. Не через, не мимо. А прямо в него, с изучающей ноткой, от которой сжимаются органы пищеварения. Как будто впервые видит не того мальчишку с глупыми фразами, а что-то другое, что уже не помещается в прежнюю схему, и это для начала нужно рассмотреть, чтобы хоть как-то интегрировать в сеть. — Тогда… попробуйте доказать это. Фаенон понимает не сразу. — Что? Не меняя тона: — Что вы слушаете, что вы выросли. Что можете не разрушать все, к чему прикасаетесь. После этого он как обычно спокойно уходит ее глядя назад, словно все уже решено. А сказанное — так. Было просто еще одной лекцией, пусть и без конспекта. Фаенон стоит один в пустой аудитории, медленно переводя взгляд со слайдов на пол, с пола — на дверь. В груди скребется все, задевая и вынуждая проснуться что-то, что долго не хотело выходить наружу. Он впервые за долгое время не чувствует себя актером, которому нужно играть или позировать. Теперь можно просто растерянно стоять. Хоть, к удивлению, и немного испуганно. На следующее утро в столовой на удивление тихо, будто все вокруг решило не шуметь. Ни стука подносов, ни громкого гул голосов — только приглушенное ляпание ложек о тарелки и редкие шаги, глухо отдающиеся по кафелю. Анакса, вот например, сидит у окна. Это уже так, что он всегда только у окна. Слишком уж любил, когда за спиной оставалось открытое пространство. Старое, еще школьное — ни капли страха, а лишь остаточный рефлекс, в тишине перекованный в привычку. Каша в тарелке успела остыть, чай в кружке остался почти нетронутым. Он не ел, потому что мысли отказывались сложиться в нечто, что оправдывало действие. Хотя, может и вправду просто не хотел? Руки лежали на столе, аккуратно, как у того, кто умеет сидеть один. И могло бы показаться, что не замечает ничего вокруг, но все равно чувствует приближение. Не спросив позволения и не извинившись тень появляется справа, садится напротив, как будто имеет на это право. И вот только тогда Анакса поднимает взгляд. Фаенон. С небольшой, завернутой кое-как, в бумагу, что мятая по краям, коробкой. Явно прятал ее в кармане и потом слишком спешно расправил. Сразу заметно там, где лента съехала, а клей держится на честном слове. И становится так неприятно, когда все в этом жесте было слишком честным, слишком настоящим, и слишком… неподходящим. — Это… тебе, — выдыхает, не глядя в глаза, стыдливо, но искренне, и со словами, звучащими чуть неровно, где каждый слог стоит усилий. Анакса не взял, даже не протянул руку, лицо осталось непроницаемо ровным, сохранив в неподвижности больше напряжения, чем в любой вспышке гнева. — Я не праздную ничего. Ни именины, ни условные жесты раскаяния. Даже этот факт пришлось констатировать. — Это не «жест раскаяния», — следует торопливый ответ, прежде чем голос становится чуть мягче. — Это просто… мелочь. Помнишь, как ты в школе вечно ел леденцы с черным чаем? Я тогда смеялся. Сказал, что это «комбо деда и ребенка». Ты злился. Никакого ответа не последовало. Ни взглядом, ни движением. Воспоминание там не коснулось и вовсе не оставило следа. — Даже если ты не откроешь — я не обижусь. Там… там записка. Не извинение. Просто то, чего я не говорил раньше, — он растерянно потирает затылок. А потом решает, что пора встать, оставив коробку на краю стола, дабы достаточно быстро ретироваться, чтоб случайно не остаться и не услышать то, что для морального состояния может быть лишним. Анакса не трогает коробку в тот день. Ни на обеде, ни вечером. Лишь через два дня, когда в комнате стоит тишина, а за окном город дышит приглушенным светом. Он явно просто иначе не смог. Снимает бумагу. Внутри лежит простая упаковка леденцов. Те самые, черные, терпкие, с приторным послевкусием и ароматом дешевого чая. Пластиковый хруст фантиков напоминает голос столовой, школьные перерывы, холодные пальцы и тетрадные поля, на которых он записывал формулы, игнорируя шепот за спиной. Между конфетами — сложенный пополам листок. Накалякано небрежным, нервным почерком, так что буквы сбивались, перечеркивались и писались с заминкой. Если вглядеться, то каждый раз, когда рука автора хотела остановиться, кто-то стоял над душой, напоминая: «пиши». «Ты был умнее всех. Даже меня. Я тогда злился на это. Но еще больше — на то, что не мог перестать смотреть на тебя. Ты был слишком заметным, чтобы не дразнить. И слишком настоящим, чтобы забыть это. Я не жду ответа. Просто теперь ты знаешь». Подписи не было. Да и кому она тут нужна. Анакса долго сидел не двигаясь и не размышляя. Просто стена, потолок, лампа, обои. И в этом простом наконец что-то сместилось. Конечно, без улыбок, истерик, слез, плача, без гротескных попыток прижать записку к груди, крича и разрываясь на части. Фаенон бы выдохнул, закрыл глаза и подумал: «Пиздец, конечно. Ну заходи, хули ты там встал». Он не Фаенон, поэтому только аккуратно положил записку обратно в коробку. Через полчаса он выключит свет, не собираясь спать, а только потому что тьма иногда лучше, чем необходимость что-то чувствовать. Даже не ляжет, будет просто сидеть в кресле, положив локоть на подлокотник, а подбородок на руку. Во рту окажется леденец с тем самым привычным вкусом: черный чай, немного вяжущий, немного детский. Ой, уголок губ чуть дрогнул.

***

Школьный звонок в их жизни всегда звенел слишком резко, каждый раз выдергивал Анаксу из пространства, где было по-настоящему безопасно, — библиотек, закоулков между корпусами, классов, в которых пахло пылью, бумагой и расплавленным пластиком. Его вытягивало наружу — туда, где пахло потом, жвачкой и чужими разговорами, до которых ему не было никакого дела. Он шел быстро, уверенно, не оглядываясь. Ни на знакомые лица, ни на спины, ни на тех, кто смеялся чуть громче, когда он проходил мимо. Бирюзовые волосы, тогда еще короче, подрагивали при каждом шаге. Они были как знак, метящий цветом, который нельзя не заметить. Он выделялся всегда. И по походке, и по тишине, которую нес с собой. Анакса знал, что на него смотрят. Всегда знал. Смотрят, как на диковинку. Как на того, кто слишком. Слишком умный. Слишком молчаливый. Слишком «не из нашей компании». И определенно чужой. Настолько, что этот холод стал частью его походки. Фаенон в это время был окружен людьми. Без исключения общество составляла большая компания. Смех, хлопки по плечам, девчонки, вечно сбившиеся в сторону. Те, кто просили помочь с контрольной. Те, кто смотрели с ожиданием. И те, кто подхватывали шутки, даже если не понимали их до конца. — О, смотрите, идет будущий профессор! — выкрикнул кто-то, с привычной ухмылкой. Но все взгляды, как по сигналу, соскочили на Фаенона. Явно ее потому что голос был громкий, а потому что реакция должна была прийти от него. И не подвел же. — Осторожно, сейчас он начнет лекцию про квантовые пуговицы, — лениво бросает, даже не глядя на Анаксу напрямую, пока держит в руках пластиковую линейку, как указку, размахивая ею в воздухе. — Кто не ответит, тот лишится чувства реальности. Смех разнесся быстро, громко и мелодично, слаженным хором. Все знали свои роли. Вот-вот, присмотритесь, тут у нас кто-то смеется, пока на фоне кто-то повторяет, а кто-то забыл сценарий и ждет, что будет дальше. Анакса не среагировал, ни словом, ни взглядом. Он даже не замедлил шаг. Прошел мимо, как будто их не было, а эти реплики не касались его. Как будто его — вообще не было. Фаенон не злобно усмехнулся, что уже давно вошло в привычку. Он никогда не думал, что делает что-то не так. Все это явно было частью школьного фона. Он играл роль. Как и все. Просто его роль была главной, не оставляющей чувства, что что-то нарушил. Он через секунду даже забыл и развернулся к своим. Подбросил линейку, поймал, и, щелкнув языком, отпустил еще одну шутку, уже про кого-то другого. Смех продолжился, погружая в ситком, где уже новая музыка для очередного следующего эпизода. Анакса исчез в потоке не повернул головы и не огрызнувшись — незамеченный ими, но увиденный всеми. И это — раздражало больше всего. Прошел, как будто они были пылью. Но тогда Фаенон этого не понял. Он вообще еще ничего не понимал.