Эстон из дома Эсторов

Кровать и правда оказалась неудобной — тюфяк просел, доски впивались в спину, солома сбилась в жёсткие комья. Но усталость взяла своё, и Эстон провалился в сон — глубокий, без сновидений, без страха. Проснулся он позже, чем думал, — свет уже сочился в оконце, старика и мужика на местах не было. С улицы доносился шум: скрип телег, окрики торговцев, блеяние козы. Город жил. Он спустил ноги, потёр лицо, размазал по щекам вчерашнюю грязь, которую так и не смыл толком. Во рту — сухо и кисло. Тело ныло, но уже не дрожало — спасибо и тому, что спал под крышей. Нашел поблизости выход в коридор, а там на улицу, где была вода умыться. В трапезную его привело обоняние. Маленькая комната при септе, столы грубые, в ряд. У одного уже сидели ночлежники: старик хлебал, низко наклоняясь над миской, мальчик с ним рядом ковырял пальцем край стола, мужик с перевязанной рукой молча жевал. Молодая послушница — совсем девчонка, в сером, как у септона, но без звезды — поставила перед Эстоном миску и ушла. Каша на вкус оказалась блевотной — ни единой специи, разваренное зерно, склизкое и пресное. Он заставил себя проглотить первую ложку, потом вторую. Это заметил септон, евший через стол: оторвался от своей миски, скользнул взглядом по лицу Эстона, чуть приподнял бровь — но ничего не сказал. Каша. Ячменная, кажется. Или овсяная — не разобрать. Серая, густая, сваренная на воде. Ни соли, ни жира, ни трав. Запах — слабый, крахмалистый, пресный. Он съел ложку. Потом вторую. Вкуса не было — только клейстер, обволакивающий язык и дёсны. Желудок принял, но без благодарности. Эстон жевал механически, глядя в миску, и не заметил, как изменилось выражение его лица — брови чуть сошлись, уголок рта дёрнулся. Брезгливость. Привычка из другой жизни. Той, где каша — это с молоком, с сахаром, с маслом или хотя бы с солью. Тело эту привычку помнило. — Не по вкусу? — голос прозвучал напротив. Септон сидел через стол, отодвинув пустую миску. Когда он подошёл, когда сел — Эстон не услышал. Старый, лысеющий, в той же серой рясе, босой. Глаза смотрели цепко, но без враждебности — скорее с профессиональным любопытством. Он держал в пальцах краюху чёрствого хлеба, разламывал неспешно. — У нас, мальчик, специи не держат. Дорого. — Пауза. Хлеб хрустнул. — А ты, вижу, привык к другому. Септон медленно дожевал кусок хлеба. Не переспрашивал. Не давил. Просто ждал — умел ждать, видно, долгие годы выслушивал прихожан и знал: тишина вытянет больше, чем вопрос. Эстон напрягся. Мышцы спины свело — старый, земной рефлекс: сказал лишнее, сейчас начнут копать. Но мозг просчитывал дальше. Он уже соврал стражнику про рыцаря Ворона. Теперь септон заметил, что он брезгует едой нищего. Противоречие опасно. Но именно из таких противоречий лепят правду, которая кажется убедительнее самой правды. — Простите, — он опустил ложку в миску. — Просто... я был оруженосцем. Почти месяц. Он сделал паузу, глядя не на септона — в стол. — Мой рыцарь ел лучше. К хорошему быстро привыкаешь. А теперь он мёртв. И я... никто. Последнее слово упало сухо, без надрыва — просто как факт, который он уже принял. Септон поднёс краюху ко рту, но не откусил. Смотрел. Складки у губ обозначились резче — не усмешка, но что-то близкое. — Оруженосец, — повторил он. — Месяц. А до того? Копает. Или просто поддерживает разговор — но каждая реплика приближала к опасной черте, за которой легенда могла треснуть. Вопрос септона задел не легенду, а пустоту под ней. Он действительно не знал, кем был. Кем был этот парень, чьё тело он носил, до того как проснулся в повозке. Тишина затянулась. Потом он разжал пальцы и сказал тихо, почти без выражения: — А до этого… тоже никем. Сын своего отца. Работал, что давали. Ничего интересного. Он поднял глаза на септона — усталые, красные, без вызова: — Простите, святой отец. Я не хочу врать. Мне нечем гордиться и не о чем рассказывать. Был никем при рыцаре, стал никем без него. Септон отломил край хлеба. Кивнул — медленно, скорее себе, чем Эстону. Во взгляде читалась не жалость, а что-то более скупое: признание. Что мальчишка хотя бы не врёт напропалую. Или врёт, но не нагло. Или просто устал — так устал, что даже ложь даётся через силу. Любой из этих вариантов септона устраивал. — Простите, святой отец, за наглость. Может, вы знаете кого-нибудь, кому нужен оруженосец? Я грамотный. Меня из-за этого и взяли. Септон положил краюху на стол. Складки у рта дрогнули — не усмешка, а нечто похожее на интерес, разбуженный не сразу, но верно. Грамотный оруженосец — это редкость. Грамотный оруженосец из ниоткуда — почти небылица. И либо мальчишка врал, либо говорил правду, и в обоих случаях это стоило проверить. — Читать и писать, — повторил он сухо, будто пробуя слова на вкус. — Кто учил? Эстон ожидал вопроса. И заготовил ответ — быстрый, без паузы: — Рыцарь. Я переписывал письма под диктовку. Поначалу просто копировал буквы, потом научился складывать слова. Месяца хватило. Правдоподобно. Не «меня учил мейстер» — тогда бы спросили, откуда мейстер. Не «я сам» — это вызвало бы подозрения. Рыцарь, которому понадобился писец и который натаскал мальчишку на ходу, — звучало как жизнь, а не как сказка. — И ты научился за месяц? Септон слегка приподнял брови. После чего поднялся, взял свою миску, отнёс к посудному столу и вернулся уже с другим предметом — тонкой деревянной табличкой, залитой воском, и стилосом. Протянул Эстону. — Напиши: «Отец судит справедливо, Мать дарует милость». И читай вслух, что написал. Эстон взял. В голове смутно... Он начал писать. Септон нахмурился. — Это что за язык? Эстон замер, глядя на восковую табличку. Пальцы, сжимавшие стилос, побелели. На воске было выведено: «Отец судит спра…» Ровные, чёткие буквы. Совсем не те, что здесь. Септон стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на табличку с выражением напряжённого, почти профессионального любопытства. Лоб прорезала поперечная морщина, но взгляд оставался цепким, не враждебным. — Я спросил, — повторил он с расстановкой, — что это за язык? Ты выводишь буквы уверенно, но я таких не знаю. А я, мальчик, повидал грамоты из Староместа, из Ланниспорта, даже из-за Узкого моря. Этого нет нигде. Он наклонился, разглядывая воск. — Но ты не безграмотный. Это видно. Ты держишь стилос как писец. Просто пишешь не по-нашему. Объясни. — Простите святой отец. Мой рыцарь был не из этих мест, он сказал, что прибыл из-за моря. Септон выпрямился, разглядывая восковую табличку ещё мгновение, потом положил её на стол. Ни гнева, ни страха — скорее размышление вслух. — Из-за моря, — повторил он задумчиво. — Бывает. Я слышал о наёмниках из Волантиса, что пишут змеиными значками, и о жрецах Рглора, что чертят огненные круги. Но такого не видел. Он помолчал, затем кивнул — скорее себе, чем Эстону: — Половина прошений, что приходят в септу, написаны так, будто их составляла курица лапой. Другая половина — так, будто писавший хотел запугать лорда, а не попросить. Он взял табличку, перевернул, провёл ногтем по пустому воску. — В общем, тратить твои умения на мытье полов расточительно. Могу предложить работать на благо Семерых. Доедай и покажу, что я имею ввиду. Эстон доел быстро — три ложки, четыре, скрёб по дну, лишь бы не задерживать. Каша не стала вкуснее. Но желудок принял, и это уже было неплохо. Септон уже поднимался из-за стола. Эстон поставил миску, вытер руки о тунику и пошёл следом. Они миновали общую комнату, свернули в боковой притвор, где горела всего одна свеча — у алтаря Неведомого, — и вошли в узкую келью без двери. Комнатка для записей: грубый стол у стены, два табурета, колченогий и целый, полка с парой затёртых книг и стопкой восковых табличек. Пахло воском, пылью и слегка — плесенью от сырого угла. Септон опустился на целый табурет и указал Эстону на колченогий. Потом выложил на стол восковую табличку — чистую — и следом, чуть помедлив, узкий лист пергамента. Жест был скупой, но красноречивый: пергамент здесь не тратили на кого попало. — Пиши, — сказал он. — Обычным языком, нашим письмом. «Лорду Вэнсу из Атранты. Септон Мартин из септы Семи у переправы шлёт приветствие и просит прислать зерна на зиму для бедствующих». Сумеешь? Или знаешь только иноземный язык? Не обязательно красиво. Просто чтобы я прочитал. Эстон взял стилос. На этот раз — осторожно, помня прошлую ошибку. Общий язык Вестероса был ему понятен на слух, письменность — латиница, он знал это земным знанием. Но тело не помнило, как выводить эти буквы. Первые штрихи легли коряво — «L» вышла кривой, «o» расплылась, рука дрогнула, и стилос чиркнул лишнее. Он писал медленно, высунув кончик языка, как школьник на диктанте, и закончил с облегчением, почти не дыша. Подвинул табличку септону. Септон взял. Долго разглядывал. Молчал. Потом вздохнул — не разочарованно, скорее констатируя факт: — Подойдет. Слова складываешь верно. — Он вернул табличку на стол. Потом взял пергамент и стилос, пододвинул ближе к Эстону. — Скажи честно, ты желаешь работать на благо храма? Эстон задумался. Предлжение выгодное. Намного лучше, чем драить полы. — Желаю. — В таком случае проверим твой интеллект. Вот простая задача. Торговец хочет продать лошадь лорду. Лорд скуп. Торговец жаден. Напиши три строки, чтобы лорд заинтересовался, но торговец не продешевил. Здесь же, нашим языком. Эстон склонился над пергаментом. Задача была не о лошади — о балансе. Показать ценность, не называя цену. Разбудить желание, не обещая скидок. Он думал недолго — земной опыт подсказывал: продаёшь не товар, а выгоду. Написал: «Лорду — конь, что не споткнётся в первой же битве. Выучка боевая: не шарахается от стали, не слепнет от грязи. Цена высока — но конь, на котором вы усидите, когда все упадут.» Три строки вышли ровнее, чем первая попытка. Рука немного приноровилась. Он подвинул пергамент септону. Септон прочитал. Сперва молча. Потом хмыкнул — коротко, носом: — «Конь, на котором вы усидите, когда все упадут». Неглупо. — Он поднял глаза на Эстона. — Ты не просто грамотен. Ты умеешь думать о том, кто будет читать. Это редкий навык. Он отложил пергамент, сцепил пальцы на столе. — Вопрос, мальчик: чего ты хочешь за такое умение? Эстон напрягся. Внезапно его начали ценить. С одной стороны, это хорошо. С другой... Эстон внезапно осознал, что сейчас нуждается в работе намного сильнее, чем служитель храма в нем. — Я хочу служить верой и правдой святой отец, не голодать и спать в сухом месте. Септон не улыбнулся, но морщины у глаз стали мягче. Он ждал просьбы о золоте — или о месте получше, чем пол в общей комнате. Или хотя бы о новом плаще. А услышал то, что хотел услышать: «служить верой и правдой, не голодать, спать в сухом месте». — Хорошо, — сказал он коротко. — Прямо и без глупостей. Он встал, подошёл к полке, поправил стопку табличек, вернулся. — При септе всегда есть работа для того, кто умеет писать. Петиции, прошения, письма лорду, счета на зерно и масло. Плачу я немного — четыре медяка в неделю и один серебряный каждый первый день месяца. Но стол — мой, угол в общей комнате — твой. Плащ получишь с септической кладовой, но учти — он серый и не новый. Остановился, посмотрел на Эстона в упор. — Условие: не пить в стенах септы. Не воровать. Не обманывать. Следовать писанию Семерых. На первое время — завтра перепишешь письмо лорду Вэнсу на пергаменте, чистовик. Посмотрю, чего ты стоишь на деле. По рукам? — По рукам! ***