Эстон из дома Эсторов

Повозку трясёт. Скрип несмазанных осей, глухой перестук копыт по утоптанной земле. Пахнет лошадиным потом, сырой шерстью и кислым — не то скисшим молоком, не то немытыми телами. В щели между досками борта сочится серый дневной свет. Холодный. Небо над головой затянуто низкими облаками — края видны рваными клочьями, когда повозка минует деревья. Рядом, привалившись спиной к тюку с чем-то зернистым, сидит человек лет сорока — худое обветренное лицо, тёмная щетина, плащ грубой шерсти. Он не спит. Смотрит прямо перед собой, в доски противоположного борта, и вяло перебирает большим пальцем край засаленного рукава. С другого боку — женщина. Моложе. Закутана в серое, с головой, лица почти не видно. То ли дремлет, то ли просто не поднимает головы. Напротив — ещё двое. Парень, почти мальчишка, лет четырнадцати, с синяком на скуле и пустым взглядом. И старик с седой клочковатой бородой, уставившийся на собственные сапоги — грубые, стоптанные, с отходящей подошвой. Руки неизвестного лежат на коленях. Ладони вверх. Пальцы чужие — другая длина, другая ширина, мозоли не там, где привыкли. Под ногтями грязь. Костяшки сбиты, но не свежие — старые шрамы, белёсые на холоде. Снаружи, спереди, голос — хриплый, негромкий: — К развилке до темноты дойдём. Дальше сами. Кто-то сплёвывает с облучка. Кучер. Повозка накреняется на ухабе. Тюк за спиной съезжает — зерно ли, бобы — и упирается жёстким углом в поясницу. Воспоминания наплывали смутно, толчками — два слоя, два сознания, сшитых грубо. От одного осталось имя «Эстон» и тело, которое его носило. От другого — король Роберт, Железный трон, карта Семи Королевств, знание того, что будет, и стёршееся, как смытая надпись, прежнее имя. То, земное, настоящее — не отзывалось. Старик напротив поднял голову, встретился с Эстоном взглядом и тут же отвёл. Парень с синяком по-прежнему глядел в пустоту. Женщина не шевелилась. Человек рядом, тот, что перебирал рукав, покосился на Эстона, оценивая: очнулся. Ничего не сказал. Только хмыкнул — сухо, коротко — и снова уставился перед собой. За передним бортом, там, где кучер, послышалось шуршание, потом треск — возница рвал зубами полоску вяленого мяса. — Эй, — голос кучера донёсся уже громче, обращённый не к лошадям, а внутрь повозки. — Кто там живой? До развилки час, дальше я не еду. Кому в Горячку — топайте к переправе, северный берег. Кому к Королевскому — на юг, вдоль реки. Дальше сами. Горячка. Королевской тракт. Река. Эстон знал эти названия — вернее, одно из сознаний знало. Речные земли, скорее всего. Или север Простора. Тюк за спиной снова съехал, теперь сильнее — повозка замедлялась. За деревьями показался просвет. Развилка. Попытка собрать себя далась тяжело. Стоило Эстону потянуться к обрывкам чужой памяти — имя, лицо, дом, — как в висках застучало глухо и зло. Два сознания тёрлись краями, не срастаясь. Он знал, что такое Железный трон и кто такой Роберт Баратеон, но не мог вспомнить собственного отца. Знал карту Вестероса, но не помнил, как выглядит дом, в котором проснулся сегодня утром. Чужое знание лежало поверх своего, как ледяная корка на болоте — блестит, трещит под ногой, но опереться нельзя. Головная боль сжала затылок тугим обручем. Эстон зажмурился, переждал. В этот момент повозка встала. Скрип осей смолк. Фыркнула лошадь. И почти сразу — голос, снаружи, сбоку. Хрипловатый, немолодой, но не старый ещё: — Эстон! Сынок. Вылезай. Живой? Отец. Не его — этого тела. Слово отозвалось в груди теплом, но чужим, как эхо от брошенного в колодец камня. Эстон знал этот голос. Вернее, тело знало. Мышцы отозвались быстрее рассудка — плечи развернулись к борту сами. Возница с облучка сплюнул и буркнул кому-то внизу: — Там твой, целый. Доехал. Эстон разглядел его через щель в досках. Мужик стоял у переднего колеса, переминаясь с ноги на ногу. Лет сорок пять, может, чуть больше. Крепкий ещё, широкоплечий, но уже с пробивающейся сединой в короткой бороде и залысинами надо лбом. Одет как работяга: стёганый дублет поверх шерстяной рубахи, штаны из грубой ткани, сапоги с налипшей глиной. На поясе — нож в простых кожаных ножнах, на плече — пустая холщовая торба. Лицо — обветренное, усталое, с залёгшей между бровей глубокой складкой. Глаза светлые, быстрые. Он вглядывался в повозку с ожиданием пополам с тревогой. Старик напротив Эстона зашевелился, поправил сапог с отходящей подошвой и глухо кашлянул. Женщина приподняла голову — теперь было видно: лицо молодое, но осунувшееся, с заострёнными скулами и сухими губами. Она скользнула взглядом по Эстону и снова опустила голову. Мужик снаружи шагнул ближе, ухватился за край борта, приподнялся на носках. Эстон оттолкнулся от досок борта и спрыгнул. Земля чавкнула под сапогами — сырая, перемешанная колёсами в грязное месиво. Тело сработало легче, чем он ожидал: приземлился пружинисто, почти без усилия. Молодое. Шестнадцать, может, семнадцать лет — плечи уже начали раздаваться, но до мужской ширины ещё далеко. Фигура угловатая, руки и ноги длинноваты, как у подростка в росте. Грязные волосы ниже шеи, прилипшие к вискам и лбу, цветом — не поймёшь: не то тёмный блонд, не то просто пыльная серость, въевшаяся так, что не отмыть. Он обвёл глазами развилку. Дорога уходила в две стороны. Правая ветвь — шире, накатанная, с глубокими колеями — тянулась к югу и терялась за полосой голых ясеней у реки. Там, сказал кучер, Королевской тракт. Левая — поуже, щебёнка, местами заросшая по краям — забирала к северу, в сторону переправы. Горячка. Караван стоял рассыпанный: три телеги, все крытые парусиной на дугах, у последней сзади свисала связанная сеть и глухо блеяли две овцы, прикрученные за лодыжки к борту. Людей — около двадцати. Мужики в дублетах попроще, пара женщин с детьми на руках, один курил трубку, сидя на перевёрнутом бочонке, другой поправлял сбрую. Старик-ремесленник с долотом за поясом грузил мешок на телегу. Ни мечей, ни доспехов — только ножи на поясах, и те короткие, работящие. Мелкий люд. Не купцы даже — так, перебиваются. Холодный ветер тянул с реки, пахло дымом от костра, мокрой шерстью и навозом. Отец стоял шагах в пяти от телеги, перехватив холщовую торбу на плече. Его светлые глаза пробежались по Эстону быстрой оценкой — жив, цел, стоит на ногах, — и тревожная складка между бровей чуть разгладилась, но не исчезла. Он кивнул коротко — не на дорогу, а чуть в сторону, к стволу старого дуба у обочины, где никого не было. — Отойдём, — сказал негромко. — Разговор есть. Голос звучал устало, но твёрдо. От Эстона не укрылось, что отец смотрит не столько на него, сколько поверх плеча — на людей у телег. Проверяет, не слушает ли кто. Эстон набрал воздуха, чтобы заговорить, но не успел. Звук пришёл раньше, чем боль — глухой, мокрый удар, с каким мясницкий крюк входит в тушу. Отец осёкся на полушаге. Его глаза расширились — сперва непонимающе, потом лицо схлопнулось, вытянулось, рот открылся без звука. Из груди, чуть левее грудины, торчало оперение стрелы — три серых гусиных пера, уже набухающих тёмным. Он качнулся вперёд, почти упал на Эстона, но не упал. Ухватился за плечо сына левой рукой — мёртвой хваткой, пальцы впились в тунику — и потащил вниз, на землю, всем весом. — Ложись!.. — выдохнул сипло, уже с кровью. Эстон рухнул на колено, подкошенный рывком. Вторая стрела пропела над головой и впилась в дышло телеги в пяти шагах. Третья ударила кого-то за спиной — женский вскрик, переходящий в визг. Караван взорвался криками. Кто-то орал: «Стрелы! Стрелы!» Кто-то — «В лес, в лес!» Замелькали фигуры, опрокинулся бочонок, покатился, разливая грязную воду. Женщина с ребёнком метнулась под телегу, другая споткнулась и упала лицом в грязь. Мужик с трубкой, так и не выронивший её, бежал к деревьям, петляя, и наткнулся на новую стрелу — боковую, из-за подлеска. Он дёрнулся, сделал ещё шаг, ещё один и рухнул ничком, не добежав. Овцы на задней телеге блеяли истошно. Люди метались, натыкались друг на друга, кричали. Кто-то выкрикнул «Сдавайтесь!» — молодой, сорванный голос со стороны третьей телеги. Его перебили криком: «Не стреляйте!» А из-за деревьев, с обеих сторон развилки, уже бежали. Не солдаты — одёжка разномастная, кто в дублете, кто в плаще, кто в поддоспешнике с ржавыми кольцами. Лица грязные, у двоих — мешки на головах с прорезями. Ножи, дубины, у одного короткий меч. У того, что впереди — лук в руке, второй достаёт стрелу из заплечного колчана. Отец дышал тяжело, с присвистом, лёжа на боку и всё ещё держа Эстона за плечо. Кровь из уголка рта чертила тонкую дорожку по щетинистой щеке. Стрела в спине. Лёгкое пробито. Шансов почти нет. Бандиты приближались. Первый уже добежал до крайней телеги, замахнулся дубиной на возницу. Возница попытался спрыгнуть с облучка и не успел. Эстон стоял на колене в грязи, всё ещё держа отцовскую руку — уже обмякшую, но не отпустившую плеча. Он слышал слова. Каждое. И каждое было безумием. Может, не расслышал. Может, бред. Кровопотеря, боль, жар — напоследок несёт всякое. Сейчас это не имело значения. Отец дёрнул кадыком в последний раз, выдохнул длинно и осёкся. Пальцы на плече Эстона разжались. Глаза остались открыты — светлые, пустые, устремлённые в низкое серое небо. Эстон не успел отреагировать. Сзади уже топали. Крики становились реже, но ближе. Мужика, который курил трубку, бандит с дубиной добивал методично — ударил ещё дважды по затылку, проверил, обшарил быстро, сдёрнул кошель с пояса. Пустой. Сплюнул и пошёл дальше. Двое ворошили мешки на второй телеге. Третий стаскивал за ногу женщину — та не кричала, только всхлипывала коротко и мотала головой. Четвёртый, с мешком на голове, заломил руку вознице и связывал запястья обрывком верёвки — деловито, без лишней злобы. Возница не сопротивлялся, мычал в землю. Лучник — тот, что стрелял первым — стоял поодаль, у края леса, накладывал новую стрелу, но не торопился пускать. Осматривал поле. Хищно, спокойно. Главный. Или тот, кто хочет им казаться. Эстон всё ещё стоял на колене. Безоружный. Молодой. Рядом с мёртвым телом и стрелой в его спине. И лучник его заметил. Он повернул голову. Разглядел. Не выстрелил. Вместо этого дважды свистнул — коротко, резко — и кивнул в сторону Эстона. Парень, обыскивавший убитого трубокура, поднял голову, увидел Эстона и, не спеша, сменив дубину в руке поудобнее, двинулся к нему. — Эй, малой, — хрипнул он. Дубина в его кулаке была свежая, с бурыми брызгами. — Шевельнёшься — ляжешь рядом. Руки покажи. Бандит был шагах в десяти и приближался. Остальные за спиной продолжали работу — обшаривали телеги, связывали живых, стаскивали трупы в кучу. Никто не смотрел на Эстона с жалостью. Никому не было дела. Бандит шагнул ближе, остановился над Эстоном. Сапоги у него были разные — левый с железной подковкой на каблуке, правый без. От брючины несло кислым пивом и старой кровью. Он глянул на вытянутые руки — грязные, с мозолями не по возрасту, пустые. Перевёл взгляд на пояс — петли без ножа, без кошеля. На тунику — некрашеная шерсть, протёртая на локтях. На сапоги — стоптанные, без голенищ, ещё чужие, неразношенные толком. — Дерьмо, — буркнул он без злобы. И плюнул Эстону под ладони. Развернулся, дубина легла на плечо, и пошёл прочь — к телегам, где другие уже переворачивали тюки и сдёргивали парусину. Эстон остался лежать — лицом в грязную жижу, с руками, простёртыми вперёд. Никто не подошёл. Никто не окликнул. За спиной, у кромки леса, лучник снял стрелу с тетивы и сунул обратно в колчан — медленно, без спешки. На Эстона он больше не смотрел. Его взгляд ходил по поляне — считал, оценивал, проверял. Бандитов было всего семеро. Семь, сколько удалось насчитать. Ещё один, может, остался в лесу — лошадей сторожить или просто ждать сигнала. Эти же, на поляне, работали быстро и без лишних разговоров: двое связывали пленных — возницу, женщину, которая больше не кричала, парня с синяком (тот стоял на коленях, руки за спиной, лицо разбито сильнее прежнего), ещё одного мужика, что лежал плашмя и тихо матерился. Третья телега была разворочена — мешки вспороты, зерно высыпалось серой лужицей в грязь, овцы замолкли нехорошо. Кого могли убить сразу — убили. Остальных — вязали. Просто, без торжества. Как работу. Эстон лежал и слышал, как в трёх шагах от него, над телом отца, жужжит первая муха. Быстро нашла. Он не двигался. Шок держал тело в грязи крепче любой верёвки. На его глазах убили человека, которого тело помнило отцом. Меньше минуты — но тёплая искра узнавания ещё тлела где-то под рёбрами, и теперь её заливало холодным. Обида. Глупая, почти детская — не за себя, а за эту искру. Умом он понимал: это не его отец, это чужая память, чужой голос, чужая смерть. Но тело не слушалось ума. В груди стоял ком, в горле — твёрдый, неглотаемый. Другая часть рассудка — холодная, земная, оттуда — считала. Теперь он попал. Не в женщину, которую насиловали, — а в свидетеля. Мальчишку без гроша, которого бандит перешагнул, как дохлую ворону. Повезло, что не родился девкой у развилки. Повезло, что одет хуже всех в караване. Повезло, что дрожит и не может встать. Смех за телегами стал громче. Двое ржали — один ржал и подбадривал, второй просто смотрел. Третий, тот, который возился с женщиной, не смеялся. Он работал — молча, сопя, придавив коленом подол. Лучник, главный, бросил взгляд в их сторону, но не одёрнул. Не из жестокости — из расчёта. Пока парни заняты, они не спорят, не лезут под руку и не дёргаются. Занятый бандит — послушный бандит. Эстон лежал и понимал: свидетели им мешают, но не все свидетели одинаковы. Крестьяне, перепуганные, безродные — их слово против слова разбойников в суде лорда весит меньше грязи под ногтями. Нападать на караван при лорде рискованно, но мелкий люд никто не бросится искать только ради справедливости. А вот если убить всех до единого — запахнет по-другому. Не ограблением — резнёй. Резню ищут. Резня привлекает стражу, дружинников, чужих лордов, ищущих повод. Резня — это уже не грязь под ногтями, это кровь на карте. Бандиты не дураки. По крайней мере, лучник — не дурак. Один из них, закончив с тюком на второй телеге, выпрямился и крикнул: — Хейл! Всё. Зерно, три бочонка, масло. Железа нет, серебра нет. Двадцать медяков с трупов. Лучник — видимо, Хейл — кивнул, не оборачиваясь. Потом свистнул — два коротких, один длинный. Сигнал сбора. И добавил громко, в сторону насилующих: — Заканчивайте. Время. Тот, что насиловал, не ответил. Сопел. Второй смотрел и скалился. Хейл, не повышая голоса, положил стрелу на тетиву. Не натянул — просто положил. Этого хватило. Скалившийся тронул насильника за плечо: — Брось, сказано. Время. Тот огрызнулся, но слез. Женщина осталась лежать, не шевелясь. Теперь Эстон видел: собираются. Добыча — три бочонка, мешки, пара тюков, снятые кошели, чей-то плащ, чей-то нож в ножнах — грузилось на одну из телег. Пленных — четверо — подогнали к дереву, усадили спинами к стволу. Возница, парень с синяком, мужик, что лежал плашмя, и женщина, которую связали быстро, не трогая. Та, другая, осталась лежать у третьей телеги. Хейл подошёл к связанным. Встал напротив, сунул лук за спину, вытащил нож — длинный, узкий, с тёмной рукоятью. Пленные вжались в кору. Эстон лежал шагах в двадцати и слышал голос лучника — негромкий, почти будничный: — Кто меня запомнил — молчите. Кто не запомнил — живите долго. Шевельнётесь до темноты — догоним и закопаем. Кострите, кричите, бегите — то же самое. Всё поняли? Тишина. Потом возница торопливо закивал. — Умник, — сказал Хейл и отвернулся. Он дал сигнал рукой. Бандиты, семеро на поляне и восьмой, вынырнувший из леса с поводьями трёх лошадей, двинулись от развилки на север, к левой ветке тракта. К переправе. Телегу они не взяли — видимо, лошадей своих хватало, а чужая замедлит. Добычу вьючили, перекидывали через сёдла. Они уходили быстро, без суеты. Через минуту поляна опустела от живых бандитов. Остались трупы. Пятеро. Четверо связанных. Женщина у телеги, ещё живая — зашевелилась, подтянула колени к груди. И Эстон — на коленях в грязи, с руками, которые так и не опустил. В костре, который развели до нападения, ещё тлели угли. Дым тянулся в серое небо тонкой нитью. Где-то за лесом начинало темнеть. Караванщик доковылял до середины поляны и хрипло объявил, ни к кому конкретно: — Кто может идти — запрягайте. До темноты надо убраться с развилки. Здесь не ночуем. Люди зашевелились. Кто-то поднял бочонок, кто-то потянулся к лошадям. Никто не спорил. Никто не предлагал хоронить мёртвых сейчас. Тела оставляли у края леса, прикрытые рогожей. На утро, может. Эстон остался сидеть. Его не трогали. Он был не в счёт — чужой мальчишка, случайный пассажир, которому просто повезло выжить. Он устроился поудобнее в телеге, уперев локти в колени и опустив голову. Пальцы машинально тёрли край туники — грязную ткань, которая от трения становилась только грязнее. Он не замечал. В голове одно за другим прокручивались имена. События. Даты. Десница Джон Аррен мёртв. Значит, Роберт уже едет на Север — или вот-вот поедет. Нед Старк станет Десницей. Потом — заточение, казнь. Война Пяти Королей. Красная свадьба — Робб, Кейтилин, весь Север истечёт кровью в «Близнецах». Джоффри отравлен. Тайвин — с болтом в животе от собственного сына. Потом Серсея, потом Дейнерис, драконы, пепел Королевской Гавани. Одно к одному, как бусины на нитке. Он знал всё это — и не мог назвать ни одной причины, по которой хоть кто-то в этом мире стал бы его слушать. Вот он приходит к воротам Винтерфелла. Грязный, безродный, без герба, без рекомендации. Говорит: «Лорд Старк, не езжайте на юг. Вас казнят». Что сделает Нед Старк? Выслушает? Или бросит в подвал до выяснения, а выяснение покажет, что мальчишка — никто, и тогда его просто выгонят, а то и высекут для порядка. В лучшем случае. Прийти к Ланнистерам? Сказать Серсее, что её сын умрёт на свадьбе? Тириону — что он убьёт отца? Тайвину — что его дом рухнет через пару лет? Его убьют раньше, чем он договорит второе предложение. И не потому, что поверят. А потому, что он посмел такое сказать. Или наоборот — поверят и убьют, чтобы знание умерло вместе с ним. Дейнерис? Где-то за Узким морем. Путь до неё — год, деньги, связи. У него нет ничего. И даже если добраться — что он ей скажет? «Вы сожжёте Королевскую Гавань»? Она сейчас, наверное, ещё в Кварте или вот-вот возьмёт Астапор. До безумия далеко. Не поверит. Или поверит и спросит, откуда знание. И тут два пути: либо солгать и запутаться, либо сказать правду и получить костёр. Знание без силы — не оружие. Это просто груз. Эстон сидел и чувствовал этот груз: полные карманы имён, дат, предсказаний — и ни одного способа их обменять хоть на что-то. Ни на хлеб. Ни на крышу. Ни на безопасность. Хуже того. Он понимал: даже если он ничего никому не скажет — он всё равно в опасности. Он знает будущее. Будущее, в котором эта развилка, этот караван, эти люди, тела под рогожей — ничто. Песчинка. Но песчинка, в которой он теперь живёт. И ещё одна мысль, совсем тихая: а если всё-таки попробовать? Не сейчас. Позже. Когда будет меч. Когда будет имя. Когда его будут слушать. Не потому, что он знает, — а потому, что он имеет. Имеет что-то, с чем считаются. Меч. Отряд. Замок. Хоть что-то. Эстон поднял голову. Караванщик возился с упряжью, ругаясь сквозь зубы. Парень с синяком помогал ему, двигаясь скованно, с верёвочными ссадинами на запястьях. Тела у кромки леса темнели под рогожей. Мысль о Железном троне. Глупая. Безумная. Но Эстон она его посетила. Он потёр лицо ладонями — грязь размазалась по лбу, стало только хуже. В своём мире он был никем. Или кем-то. Он не помнил. Память о той жизни лежала на дне, как утопленник, — не достать. Может, офис. Может, завод. Может, учёба. Может, семья. Всё стёрто. Осталось только знание будущего этого мира — чужого, враждебного, где он теперь сидит в теле мальчишки без гроша. И вот что было самым страшным: выбор сузился до трёх смертей. Забейся в самую чёрную дыру — деревню где-нибудь на севере Простора или в Западных землях, наймись батраком, свинопасом, кем угодно, — и что? Через год-два — кровавый понос, лихорадка, гнилая рана от ржавого гвоздя. Лекаря нет. Травница не поможет. Сдохнет в канаве. Или бандиты. Такие, как эти, с развилки. Или хуже — дезертиры, беглые наёмники, люди лорда, которому просто понадобилось мясо для отработки долга. Степень бесправия была абсолютной. За него никто не заступится — он не чей. Или Белые Ходоки. Через несколько лет. Когда Стена падёт, а до того — мелкие отряды мертвецов, голод, хаос. Знание об этом было почти абстрактным, но оттого не менее давящим. Он знал: они придут. И некому будет защитить ни Винтерфелл, ни Королевскую Гавань, ни даже ту канаву, в которой он, Эстон, к тому времени, возможно, уже умрёт от дизентерии. Смерть от болезни. Смерть от стали. Смерть от холода и мёртвых глаз. Четвёртого варианта не было. Эстон опустил руки. Телега качнулась — караван трогался. Парень с синяком, проходя мимо, бросил косой взгляд, но ничего не сказал. Караванщик на облучке щёлкнул вожжами, и где-то впереди скрипнула ось. Он подтянул колени к груди и упёрся спиной в борт. Холодный ветер с реки трепал грязные волосы. Забиться? Бесполезно. Оставалось придумать, с чего начать. Эстон выпргнул из телеги, подошёл сбоку к караванщику, стараясь не поскользнуться на мокрой земле. Караванщик возился с постромками, дёргал узлы, тихо матерился сквозь зубы. Лицо красное, на виске жила набухла. Пережитое ещё не осело, а уже требовало выхода. — Господин... — начал Эстон. Караванщик развернулся резче, чем стоило. Глаза у него оказались мелкие, воспалённые, с лопнувшими сосудами в уголках. — Господин?! — он сплюнул жёлтым. — Ты, щенок, издеваться вздумал? Какие господа?! У развилки господа, у переправы господа, а я такой же, как ты, только живу дольше! Господин нашёлся... Трупы в землю не легли, а он — «господин»! Какой год ему подавай... — он осёкся, словно только что расслышал вопрос, и выдохнул зло, но уже не на Эстона — в пустоту. — Двести девяносто четвёртый от Завоевания. Двести девяносто четвёртый. Второй день четвёртой луны. Запомнил? Или записать тебе на лбу? Он отвернулся, дёрнул вожжи и крикнул куда-то в голову каравана: — Пошла, кляча! Трогаемся, хорош стоять! Эстон отступил на шаг, потом на другой. Караванщик уже не смотрел на него. Дорога чавкала под ногами, холод пробирался сквозь сырую шерсть, но на ходу было легче думать. Или просто теплее. Он перебирал имена. Не как историю — как список дверей, в которые можно постучать. Нед Старк. Честен до глупости. Не казнит без суда, не ударит в спину, не станет пытать ради развлечения. Если сказать ему правду — выслушает. Возможно, не поверит. Возможно, сочтёт безумцем или шпионом. Но не убьёт сразу. Это уже преимущество. Проблема: от развилки до Винтерфелла — полконтинента. Без денег, без лошади, без имени — не дойти. И даже если дойти — Старк не бросается помогать каждому встречному. Он лорд, а не странноприимный монах. Тирион Ланнистер. Циничен, умён, любопытен. Не жесток без нужды — чужая боль не приносит ему удовольствия. За загадку, за странную историю, за собеседника, который не туп, — может заплатить ночлегом. Может даже защитить. Но он Ланнистер. Червонец до Утёса Кастерли — путь короче, чем на Север, но каждый шаг на Запад — это шаг в пасть льву. И неизвестно, где Тирион сейчас. Может, в Королевской Гавани. Может, в Утёсе. Может, в дороге. Джон Аррен. Десница короля. Стар, опытен, осторожен. Четыре года до его смерти. Если бы добраться до него сейчас… Но он в столице. Столица — это Королевская Гавань, а Королевская Гавань — это место, где мальчишка без рода исчезает быстрее, чем успевает открыть рот. Варис. Мизинец. Серсея. Золотые плащи. Игра на выживание, в которую он пока не умеет играть. Дейнерис Таргариен. За Узким морем. Где-то между Пентосом и Квартом. Путь немыслим. И главное — она сейчас никто. Изгнанница. Сестра попрошайки. До драконов ещё годы. Стучаться к ней сейчас — самоубийство без смысла. Роберт Баратеон. Король. Пьяница. Охотник. Человек, который ненавидит правила и скучает по войне. Мог бы хлопнуть по плечу и потребовать историю под кувшин вина. Или мог бы не глядя приказать выпороть за дерзость. Слишком непредсказуем. Он перебрал ещё: Ренли — пустой, Станнис — железный и безжалостный, Лиза Аррен — безумна, Дорн — слишком далёк и слишком зол на всех. Хайтауэры, Тиреллы, Фреи, Грейджои — каждый вариант рассыпался при первой проверке. Убьют. Не пустят. Не услышат. Используют и выбросят. Оставалось то, с чего он начал: Нед Старк — самый безопасный. Тирион — самый практичный. И оба пока недосягаемы. Эстон споткнулся о корень, выругался тихо и пошёл дальше. Он понимал: знание людей — его единственный капитал. Но капитал этот нельзя потратить, пока у тебя нет даже права говорить. Сначала — выжить. Потом — дойти. Потом — чтобы слушали. В таком порядке. И никак иначе. Дорога последние полдня шла вдоль реки, и к вечеру второго дня впереди показался город. Не замок — город. Обнесённый частоколом из заострённых брёвен, местами подгнивших, с каменной надвратной башней по центру. За частоколом виднелись крыши — дранка, солома, редкая черепица, — и печные дымы, серые на фоне серого же неба. Над воротами висел герб — но отсюда не разобрать, чей именно. Какая-то рыба или птица. Мелкий лорд Речных земель. Караван остановился у внешнего ряда телег, где уже стояли возы торговцев, не попавших в город до сумерек. Караванщик слез с облучка, размял спину и молча пошёл к воротам, даже не обернувшись. Его люди — те, что уцелели, — рассыпались без команды: парень с синяком потянулся к пристройке у кузницы, женщина с ребёнком села прямо на землю у чьей-то телеги, старик с долотом побрёл вдоль частокола. Никто не прощался. За два дня они стали друг другу никем — свидетелями смерти, неудобными, лишними в памяти. Эстон остался стоять перед воротами. Грязный, продрогший, с пустыми руками и тошнотворной лёгкостью в животе — не ел со вчерашнего утра, когда одна из женщин молча сунула ему половину чёрствой лепёшки. Он смотрел на город и думал. «Мне конец». Не фигурально. А холодно и трезво. Ворота открыты, но внутри каждый камень принадлежит кому-то. Каждая лавка — чья-то. Каждый угол для ночлега — чей-то. И чужаку, который не может заплатить даже за миску похлёбки, город не даёт ничего, кроме трёх возможностей: просить, воровать или наняться за еду.