Падшие небеса

Она смотрела на него до тех пор, пока его силуэт не скрылся в толпе. Гермиона не знала, что ощущала сейчас. Чувства смешались, не давая ей осознать происходящее — возможно, защитная реакция её организма. Гарри смотрел на неё и даже, кажется, что-то ей говорил, но она не хотела ничего слышать. Она чувствовала пустоту и… почему-то… не здесь, не сейчас, но чувствовала запах маминых духов. Ваниль и корица. Так пахло в её детской, когда мама садилась на край кровати перед сном. Так пахло в тот день, когда лучший друг предал её впервые. Гермиона не помнила его лица. Только чувство — липкое, горячее, унизительное. Ей было шесть, кажется. Или семь. Она пришла в школу с рисунком, они должны были рисовать своих лучших друзей, и она нарисовала его. Рыжего мальчика, который сидел с ней за одной партой и обещал, что они будут дружить всегда. А потом он предал её. Рассказал всему классу её тайну. Рассказал о том, что она всё ещё боялась темноты, шутил про неё, унижал её в окружении их друзей. На перемене он сказал: «Я больше не хочу с тобой дружить. Все смеются, что я дружу с девчонкой». И отошёл к другим — к тем, кто громче смеялся, кто бил мячом по стене, кто не читал книг на переменах. Она стояла посреди коридора с рисунком в руках. Смешным, кривым, с огромными глазами, нарисованными от души, и чувствовала, как мир сжимается до размеров её груди, в которой не хватало воздуха. Сейчас было то же самое. Только вместо рисунка — слова. Её слова, которые она доверила ему на холме. Про сны, про голоса, про то, что она боится сойти с ума. Он взял их, как берут самый дорогой подарок, и разбил при всех. «Потому что она сумасшедшая». Гермиона сжала кулаки. Вдох. Выдох. Вдох. — Гермиона. Голос Гарри пробился сквозь шум в ушах. Она не сразу поняла, что он стоит рядом. Что его рука лежит на её локте. Что он что-то говорит. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Она покачала головой, не глядя на него. — Не сейчас, Гарри. Пожалуйста. Она попыталась вырвать руку из его хватки, но Поттер держал крепко. Он был настойчив. — Сейчас, — твёрдо сказал он. — Ты не можешь больше лгать нам. — Могу, — она подняла на него глаза, и он, кажется, отшатнулся. — Я могу. Просто забудьте про это. — Не забудем, — мягко сказала Джинни, подходя с другой стороны. — Мы хотим помочь. Мы хотим быть рядом, Гермиона. Грейнджер посмотрела на неё. На её рыжие волосы, на веснушки, на глаза, в которых не было жалости, только тревога. Слова Джинни всегда успокаивали её, она каждый раз знала, как её поддержать чтобы всегда быть рядом… но сейчас было другое. — Я не хочу, — прошептала она. — Не хочу говорить об этом. Не хочу, чтобы вы знали. Не хочу… — А мы уже знаем, — перебил Гарри. — Малфой позаботился об этом. Помнишь? При всех. Гермиона вздрогнула, будто от пощёчины. — Идиот, — Джинни преградила ему путь. — Не слушай его. Просто… просто объясни нам хоть что-нибудь, пожалуйста. Гермиона отвернулась. Сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. Они не отступят, ей придётся им рассказать. Эта мысль заставила её замереть в непонимании, что делать дальше. — Блейз, — вдруг сказала Джинни, поворачиваясь к нему. — Оставь нас. Пожалуйста. Блейз, который всё это время стоял в стороне, молчал и не вмешивался, кивнул. Не сказал ни слова. Просто развернулся и ушёл, скрываясь в толпе танцующих людей. Они остались втроём. — Пошли, — сказал Гарри, беря Гермиону за руку. — Найдём место, где можно спокойно поговорить. Она не сопротивлялась. Потому что больше не было сил. Потому что внутри всё давно развалилось, и ей было всё равно, куда идти. Они вышли в коридор. Каждый шаг отдавался глухим ударом где-то в груди. Сердце билось неровно, сбивалось, замирало, потом пускалось галопом. Гермиона смотрела на спину Гарри, на его взлохмаченные волосы, на то, как он ведёт их куда-то, уверенно, быстро. Лучше было притворяться. Нет… Притворяться было легче. Когда она делала вид, что всё хорошо, что сны — это просто сны, что голоса — это просто усталость, ей почти удавалось в это поверить. Она вставала утром, шла на занятия, улыбалась, спорила на уроках, делала домашние задания, и никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на неё с этим выражением. С незнанием, страхом, желанием помочь, которое душило сильнее любой ненависти. Гарри открыл дверь, пропустил её вперёд. Гермиона зашла в пустой класс, села на край стола, положила руки на колени и уставилась в пол. Она не знала, что скажет. Не знала, какие слова подобрать. Не знала, как объяснить то, что сама не понимала. — Я слушаю, — сказал Гарри, садясь напротив. Джинни села рядом с ней, положила ладонь на её спину. Осторожно, будто боялась, что Гермиона рассыплется от прикосновения. — Я не знаю, — прошептала Гермиона. — Я не знаю, что сказать. Я не понимаю, что со мной происходит. — Расскажи, что ты чувствуешь, — сказала Джинни. — Я чувствую… — Гермиона подняла голову, посмотрела на неё. — Я чувствую, что схожу с ума. Слова вырвались сами. Не те, красивые, умные, которые она подбирала в голове. Простые. Грубые. Настоящие. — Я чувствую, что теряю контроль. Что моя голова больше не принадлежит мне. Что какая-то часть меня живёт отдельно и живёт… неправильно. Гарри нахмурился. — В каком смысле? — В прямом, — она усмехнулась — горько, безрадостно. В глазах поплыло. Они сидели в темноте пустого класса, и алкоголь всё ещё тёплой, липкой волной разливался по венам, делая слова проще, а мысли менее острыми. Гермиона чувствовала это. Как язык слушается легче, как страх отступает на второй план, как хочется говорить. Говорить всё, что накопилось, всё, что она душила в себе всё это время. Она вздохнула и попыталась успокоиться. Спустя минуту молчания Гермиона начала говорить: — Это началось с моего дня рождения, — сказала она, не глядя на Гарри. Смотрела в стену, на выщербленную штукатурку, на трещину, похожую на молнию. — Мы хорошо провели время, я была счастлива, а потом… потом я легла спать, и мне приснился… не сон. Что-то другое. Что-то очень реальное. Джинни сидела рядом, положив голову ей на плечо. Гарри сидел напротив, на подоконнике, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я была с кем-то, — продолжала Гермиона, и голос её звучал ровно, будто она читала лекцию. — Там было небо… он что-то говорил мне, успокаивал. Всё было очень странно, и так… так реально… — Мужчина? — переспросил Гарри, и его голос был глухим. — Я не видела его лица, — быстро сказала она. — Только слышала голос. Его голос я узнаю из тысячи. Он сказал, что искал меня очень долго, что не может потерять. — То есть это повторяющийся сон? — спросила Джинни. — Не совсем. Он меняется. Каждый раз новое место, новые слова, но он, этот мужчина, тот же. И я чувствую, что… что он меня знает. Будто мы знакомы вечность. Гарри отвернулся к окну. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили желваки. — Дальше, — сказал он. — Потом начались голоса, — Гермиона понизила голос. — Сначала я думала, что мне кажется. Просто обрывки, шёпот на грани сна. Но они становились громче. Иногда я слышала своё имя, иногда что-то ещё… Когда сны хорошие, я чувствую себя нормально, могу заниматься, могу не притворяться, что всё хорошо. Но когда мне снится, как за нами охотятся, как я теряю кого-то, это чувство… даже после сна, это чувство не покидает меня и я просто не могу взять себя в руки. Это самое ужасное чувство, которое я когда-либо чувствовала. Это похоже на то время, когда не стало родителей. Когда я просыпалась уже с мыслью, что всё плохо, мир был серым, сил не было, как и сейчас. Гермиона замолчала и наконец глубоко вздохнула, устало прикрывая лицо руками. Вот, она сказала об этом вслух. Призналась, что чувствует то же самое, что когда-то чувствовала, потеряв самых близких людей. Но ведь какие-то глупые сны не могли сравниться с потерей родителей, это бессмысленно… — И ты не сказала нам? — спросила Джинни, но в её голосе не было упрёка. — Не могла, — ответила Гермиона. — Я сама не понимала, что это. Думала, сойду с ума. Думала, если скажу, вы посмотрите на меня как на… как на ту, кто слышит голоса. — Мы бы не посмотрели, — тихо сказал Гарри, подходя к ней ближе. — Я знаю, — она подняла на него глаза. — Но страх сильнее разума. Она помолчала, собираясь с мыслями. В голове всё ещё гудело от выпитого, но это помогало не думать о том, что она говорит, не редактировать, не вычёркивать. Гарри сел ближе к ней, обнимая её. Его поддержка давала ей силы говорить дальше. — Потом было зеркало, — сказала она. — То, которое было в кабинете у профессора Дельрея. Я смотрела в него и увидела… тот самый сон. Себя, в чьих-то руках, мужчину. Я не знаю, почему это произошло. Не знаю, почему зеркало показало именно это, но с того дня сны стали ярче. Чаще. И я начала… я начала бояться засыпать. В библиотеке мы не нашли ответы… мы с Малфоем, там тоже произошло кое что, и я испугала его. Гарри резко поднялся. Подошёл к шкафу, стоящему у стены, и ударил по нему кулаком. Удар был глухим, но сильным. Дерево треснуло, а его костяшки сразу покраснели. — Гарри! — Джинни вскочила. — Всё нормально, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был хриплым. — Всё нормально. Просто… Он не договорил. Стоял, уперевшись ладонью в треснувшую дверцу, тяжело дыша. Джинни подошла к нему, положила руку на плечо. — Эй, — тихо сказала она. — Пожалуйста, успокойся. Ей нужны мы. Гарри медленно выдохнул, опустил руку. Повернулся к Гермионе. В его глазах была обида — не злость, не ревность, а именно обида. От того, что она носила это в себе. От того, что он не мог помочь. От того, что ей снятся какие-то кошмары, а он… он просто сидел рядом и ничего не знал. — Прости, — сказал он. — За что? — удивилась Гермиона. — За то, что не заметил. За то, что ты боялась мне рассказать. За то, что Малфой узнал раньше меня. Эти слова не были обвинением, но она точно почувствовала, как что-то укололо её в грудь. — Это не твоя вина, — прошептала Гермиона. — А чья? Она не ответила. Джинни вернулась на место, села рядом с Гермионой и нежно взяла её за руку. — Зеркало, — сказала она. — Ты сказала, что видела сон. А Малфой? Вы же смотрели вместе? Почему вам дали то задание? Гермиона покачала головой. — Я не знаю, что он увидел. Дельрей сказал, что зеркало показывает каждому своё. Я спросила Малфоя, но он ничего не ответил. — А если он увидел то же самое? — предположила Джинни. — Или что-то связанное? — Не знаю, — устало повторила Гермиона. — Я вообще ничего не знаю. Понимаете? Как я могу что-то рассказывать вам, когда сама ничего не понимаю? Она замолчала, чувствуя, как слова кончаются. Как внутри снова становится пусто и темно. — Это всё должно быть связано с тем, что сейчас происходит в мире, — вдруг сказала Джинни. — Нападения. Люди теряют память. Магия исчезает. Это не может быть совпадением. — Я согласен, — добавил Гарри. — И ещё… Я давно хотела тебя спросить, но не знала, как. И все вокруг говорили, что не надо лезть не в своё дело. — Что именно? — спросила Гермиона. — Почему ты никогда не уезжаешь на каникулы? Даже к нашим родителям. Даже к кому-то из друзей. Ты всегда в Хогвартсе. Всегда. Сколько лет? Гермиона замерла. Она не была готова к этому вопросу. — Это… — начала она. — Я знаю, что у тебя нет родителей, — перебила Джинни. — И я не хочу делать тебе больно. Но ты могла приехать к нам на любые каникулы. Рон тебя звал, мама тебя звала, а ты всегда отказывалась. Говорила, что неудобно, что останешься здесь, потому что нужно готовиться к экзаменам. — Так и было, — тихо сказала Гермиона. — Было, — согласилась Джинни. — Но не только. Тебе просто не разрешали. Гермиона подняла на неё глаза. Хотела возразить… и не смогла. — Я спрашивала у Макгонагалл, — продолжала Джинни. — Ещё на втором курсе. «Почему Гермиона не может поехать с нами на Рождество?». Она сказала, что это особое распоряжение. Что ты должна оставаться в Хогвартсе. Под защитой. Гарри напрягся. — Под защитой от кого? — спросил он. — Почему ты не рассказывала? — Не знаю, — ответила Джинни. — Но это странно, правда? Ты сирота. У тебя нет родственников. Почему Дамблдор взял над тобой опеку и держит тебя здесь уже столько лет? Ты даже на кладбище к родителям ездишь только раз в году, под присмотром. Тебя никогда не отпускают одну. — Это для моей безопасности, — глухо сказала Гермиона. Будто репетировала. Будто всегда знала, что нужно сказать. — От чего? — спросила Джинни. — Кто тебе угрожает? Кто убил твоих родителей? Почему никто не говорит тебе имён? Гермиона молчала. Голова ужасно гудела. Она не знала ответов. Ни на один из этих вопросов. — Всё это связано, — вдруг сказал Гарри. Они посмотрели на него. Гарри внимательно смотрел на неё — так, будто точно хотел что-то спросить, но просто не знал, как это сделать, как сформулировать вопрос. Или вообще не знал, нужно ли об этом спрашивать. В конце концов Поттер всё же спросил: — Почему ты до сих пор не спросила у Дамблдора, что тебе грозит? Почему ты не потребовала ответов? Гермиона почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Как терпение, которое она держала в кулаке все эти годы, начинает трещать по швам. — Ты думаешь, я не спрашивала? — сказала она, и голос её стал громче. — Ты думаешь, я не пыталась? Я ходила к Дамблдору. Я просила, умоляла. Я лезла в архивы, пыталась найти хоть что-то. Всё закрыто! Все молчат! Каждый раз — «мы не можем сказать тебе об этом», «это для твоей безопасности». Она встала, прошлась по классу, сжимая кулаки. — Я не знаю имён убийц своих родителей. Я не знаю, почему за мной следят. Я не знаю, почему меня не выпускают из Хогвартса. Я ничего не знаю! А когда я пытаюсь узнать — я натыкаюсь на стену. Мне просто сказали, что так правильно, что по-другому нельзя. А я… Я просто слушаюсь. Потому что у меня нет выбора. — Гермиона… — начала Джинни. — Я пыталась вспомнить, — перебила Гермиона, не слушая. — Тот вечер. Я пыталась вспомнить хоть что-то. Но перед глазами пусто. Темнота. Боль. Она остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. — И я перестала, — сказала она тихо. — Просто… перестала. Потому что каждый раз, когда я пыталась вспомнить, мне становилось больно. Физически больно. Голова раскалывалась, перед глазами плыло. И я подумала… зачем? Зачем мне эта боль, если я всё равно ничего не найду? — Поэтому ты решила притворяться, что всё нормально? — спросил Гарри. На этот раз в его голосе действительно было осуждение. Он говорил так, будто действительно не понимал её действий. — Да, — ответила Гермиона. — Легче было делать вид, что я обычная студентка. Что у меня нет этих снов. Что я не слышу голосов. Что я просто Гермиона Грейнджер, которая любит книги и учится на одни пятёрки. Она повернулась к ним. Глаза её блестели, но она не плакала. — Но теперь… теперь я не могу притворяться. Потому что это вылезает наружу. Потому что Малфой рассказал всем. Потому что у меня случаются приступы, как в прошлый раз с ним в библиотеке, которых я просто не помню. Джинни встала, подошла к ней, взяла за руку. — Теперь тебе действительно нужно узнать правду, — сказала она. — Всё это слишком странно. Твои сны, твои видения, твоя защита, опека Дамблдора… Это не может быть совпадением. — Тебе нужно к Дамблдору, — сказал Гарри. — Завтра же. Ты не можешь больше откладывать. Джинни кивнула. — Мы пойдём с тобой. Ты должна ему рассказать. Всё. Про сны, про голоса, про то, что ты видела в зеркале. Он должен знать. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Я не хочу. Я не пойду к Дамблдору. — Ты не можешь больше убегать, — прошептала Джинни ей в волосы. — Ты должна узнать правду. Как бы больно ни было. Мы будем рядом. Гермиона всхлипнула. Уткнулась лицом в плечо подруги и почувствовала, как дрожат её собственные плечи. Как тело сотрясается от беззвучных рыданий, которые она так долго держала в себе. — Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь… — Знаю, — ответила Джинни. — Но ты сильная. Ты справишься. Гарри стоял в стороне, глядя на них. Его лицо было бледным, глаза — серьёзными, почти суровыми. Он не подходил, не обнимал, не говорил ничего. Только смотрел. И в его взгляде было что-то, чего Гермиона не могла прочитать. Ни злость. Ни жалость. Просто… присутствие. Гермиона вытерла слёзы тыльной стороной ладони и отстранилась от Джинни. — Хорошо, — сказала она, и голос её всё ещё дрожал, но в нём появилась твёрдость. — Завтра я пойду к Дамблдору. — Мы с тобой, — сказал Гарри. — Нет, — покачала она головой. — Я одна. Это я должна. — Хорошо, — согласилась Джинни, а потом тут же добавила: — Но Рону пока ни слова. Они стояли втроём в темноте пустого класса, и где-то далеко, в другом конце замка, часы пробили полночь.

***

С самого утра Хогвартс был серым и мрачным. Низкие тучи висели над башнями, затягивая небо плотной пеленой, сквозь которую не пробивался ни один луч света. В воздухе пахло озоном — вот-вот должен был пойти дождь. Или снег. Гермиона стояла на каменных плитах внутреннего двора, кутаясь в шерстяную мантию, и смотрела, как её дыхание превращается в маленькие белые облачка. Рядом, засунув руки в карманы, переминались с ноги на ногу Гарри и Рон. — Нет, ну серьёзно, — говорил Рон, глядя на вход в замок, откуда должны были выйти остальные студенты. — Зачем тащить нас на улицу, если там дубак? У нас что, нет тёплого кабинета? — Может, Дельрей решил разнообразить наши серые будни, — без энтузиазма предположил Гарри. — Свежий воздух полезен для мозга. — Мой мозг замёрзнет раньше, чем подышит свежим воздухом. Гермиона не поддержала шутку. Она вообще в последнее время редко шутила. Гарри бросил на неё быстрый взгляд, и его лицо стало чуть серьёзнее. — Как ты? — спросил он тихо, так, чтобы Рон не услышал. — Нормально, — ответила она. Уже второй день она просыпалась утром с таким чувством, будто выспалась за все пропущенные ночи сразу, и теперь, стоя на холодном ветру, чувствовала странную лёгкость. Впервые за долгое время ей ничего не снилось. Вообще ничего. — Не понимаю, почему нас сюда выгнали, а младшие курсы сидят в тепле? — Потому что это занятие только для седьмого курса, — ответила Гермиона, не глядя на него. — Я слышала, как Макгонагалл говорила Флитвику. Шестые курсы сегодня на усиленных занятиях по Защите от тёмных искусств. — Джинни там? — спросил Гарри. — Наверное, — Гермиона вздохнула. — Мне её не хватает. Мы последнее время редко видимся. С утра её уже нет, вечером приходит поздно. Рон хмыкнул. — Джинни сейчас вообще редко с кем видится. Она с Забини везде ходит. Я брат, и то застаю её раз в три дня. — Ревнуешь? — поддел Гарри. — К Забини? — Рон скривился. — Нет, просто… странно это. Он же слизеринец, а она Уизли. Джинни всегда ненавидела слизеринцев. — Люди меняются, — тихо сказала Гермиона, и почему-то эти слова прозвучали тяжелее, чем она хотела. Гарри бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. — А я вот думаю, — Рон понизил голос, хотя вокруг никого не было, — может, это из-за того, что у нас всё так… тревожно? Ну, нападения, запреты, Хогвартс в подвешенном состоянии. Люди хватаются за то, что делает их счастливыми. Джинни — за Забини. А мы с тобой, Гарри, за… — За тёплые носки? — перебил Гарри. — Ага, чтобы не замёрзнуть до смерти здесь, на этом ветру, — закончил Рон. Гермиона не удержалась и слабо улыбнулась. Это было так по-Ронски — ныть, шутить, ныть снова. — Ты говорила с Макгонагалл? — быстро спросил он, даже не глядя на неё. Рон махал Лаванде в толпе. — Да. Она сказала, что Дамблдор примет меня завтра вечером. — Наконец-то. — Что, наконец-то? — Рон повернулся к ним, услышав только последнюю фразу. — Наконец-то я сдам эту проклятую трансфигурацию, — быстро сказал Гарри. — Я уже неделю парюсь из-за последнего задания. Рон фыркнул. — Ты всегда сдаёшь, — сказал он ему. — В отличие от некоторых. Он многозначительно указал на себя, и Гарри не удержался от улыбки. — Слушай, — Рон понизил голос, — а ты не знаешь, куда этот психопат нас вообще тащит? Я спрашивал у Невилла, тот сказал, что Дельрей загадочно улыбался на прошлой неделе и ничего не объяснил. — Дельрей всегда загадочно улыбается, — заметил Гарри. — Это его работа. — А мне его улыбка не нравится, — упрямо сказал Рон. — Слишком… белая. Как у акулы. Гермиона не ответила. Она смотрела на вход в замок, откуда должны были появиться остальные. — Кстати, видели Лаванду? — спросил Рон, оглядываясь. — Она в новой мантии. Я подарил недавно. — Хорошая мантия, — Гарри кивнул в сторону, где Лаванда стояла с группой девчонок, оживлённо жестикулируя. — Почему не идёшь к ней? — Идти к ней? — спросил Рон, и в его голосе появилась неуверенность. — Не бойся, — усмехнулся Гарри. — Она не кусается. — Я не боюсь, я просто… — Просто ты боишься, — закончила за него Гермиона, и Рон обиженно надул губы. — А вот вы ржёте, а у вас у самих… Он не договорил, потому что в этот момент из замка вышли последние студенты. Среди них Дин Томас и Симус Финниган, о чём-то спорящие. Дин помахал им рукой, но не подошёл. А следом за ними, с неизменным блокнотом в руках, показалась Невилл — красный нос, замёрзшие уши, он шмыгал на ходу. — Вы тоже не знаете, зачем нас сюда выгнали? — спросил он, подходя к ним и потирая ладони. — Нет, — ответил Гарри. — Но, видимо, узнаем. — Ладно, пойду я, — сказал Рон, кивнув в сторону Лаванды. — А то она потом обидится. — Беги, — усмехнулся Гарри. Гермиона смотрела ему вслед с лёгкой грустью. Рон был счастлив. Лаванда, несмотря на свою любовь к драме, делала его легче, проще. И это было хорошо. Даже если иногда Гермиона думала, что могло бы быть иначе. — Не замёрзла? — спросил Поттер, подходя поближе. — Всё хорошо, — она улыбнулась в ответ на его объятие. — Правда. А потом шум голосов стих так, будто кто-то нажал на невидимый пульт. Сначала замолчали те, кто стоял ближе к замку, потом те, кто был дальше. А потом тишина стала такой плотной, что Гермиона услышала собственное сердце. Из дверей Хогвартса вышел профессор Дельрей. Она неосознанно улыбнулась. Все всегда реагировали на него именно так. Сегодня он выглядел иначе. Его длинные белые волосы, обычно стянутые в низкий хвост, сегодня были распущены и слегка колыхались на ветру. На нём не было профессорской мантии — вместо этого чёрный длинный сюртук с высоким воротником, под которым угадывался тёмно-синий жилет. Ботинки тяжёлые, почти военные. И походка была не обычная, спокойная, а быстрая, пружинистая, будто он торопился на что-то, что знал только он. Он подошёл к краю ступеней, остановился. Окинул взглядом студентов — несколько десятков семикурсников, сбившихся в кучки, прячущихся от ветра за каменными колоннами. — Сегодня, — сказал он, и его голос прозвучал громче обычного, без обычной мягкой интонации, — урок будет не в кабинете. — А где? — крикнул кто-то из толпы. Профессор Дельрей повернул голову в сторону леса. И все, кто смотрел на него, невольно перевели взгляд туда же. На тёмные стволы, на серый туман между ними, на тишину, которая, казалось, дышала. — В Запретном лесу, — ответил он. Никто не засмеялся. Это была не шутка. — В Запретный лес? — голос Лаванды взвизгнул где-то справа. — Но туда же нельзя! — Нам запрещено покидать Хогвартс! — добавила Милисента Булстроуд. — После всех этих нападений… — Профессор, это опасно! — крикнул кто-то другой. Дельрей поднял руку. Жест был спокойным, но все замолчали мгновенно. — Я знаю, куда мы идём, — сказал он. — Я знаю, что там. И я знаю, как вас защитить. Задание, которое я вам дам, может быть исполнено только там. — Но профессор, — это уже Гарри, и его голос звучал напряжённо. — Там есть существа… — Нас ждут, — ответил Дельрей, и его глаза блеснули. — Я договорился. Студенты переглянулись. Кто-то недоверчиво покачал головой, кто-то испуганно прижался к друзьям. Гермиона чувствовала, как Гарри рядом напрягся, а Рон, успевший вернуться от Лаванды, пробормотал: — Он спятил. Он точно спятил. Дельрей повернулся и пошёл. Студенты потянулись за ним, неохотно, сбиваясь в плотные группки, будто надеялись, что так их труднее будет съесть. — Это безумие, — тихо сказал Рон, поравнявшись с Гермионой и Гарри. — Нас должны охранять, а нас ведут в самое опасное место во всём Хогвартсе. А я говорил, что этот профессор чокнутый! — Профессор Дельрей знает, что делает, — ответила Гермиона, отчего-то действительно уверенная в своих словах. — Откуда ты знаешь? — спросил Рон. Гермиона промолчала. Она смотрела на спину Дельрея — прямую, несгибаемую, и думала о том, что он сказал про лес. «Нас ждут». Откуда такая уверенность? И почему именно сейчас, когда в мире творятся странные вещи, когда люди теряют память и магию, когда Хогвартс готовится к осаде? Они шли по узкой тропе, петляющей между голых кустов. Ветер стих, но воздух стал тяжелее, будто перед грозой. Небо над головой, серое и низкое, давило на плечи. Где-то вдалеке каркнул ворон — раз, другой, третий, и замолк. Пенси Паркинсон, шедшая впереди с группой слизеринцев, вдруг обернулась и громко, на весь отряд, сказала: — Интересно, сколько из нас вернутся обратно? Может, устроим тотализатор? Несколько человек нервно усмехнулись. Но Дельрей остановился так резко, что те, кто шёл за ним, чуть не налетели на него. Он повернулся. Его лицо было спокойным, но его глаза разных оттенков, смотрели так, что смех замер в горле у всех. — Ещё одна шутка, — сказал он, и голос его был тихим, но слышали его все, — и вы можете вернуться в замок. Прямо сейчас. Я не возьму с собой тех, кто не понимает серьёзности того, что мы собираемся сделать. Запретный лес — не место для дураков и остряков. Там, куда мы идём, шутки могут стоить жизни. Не мне. Вам. Он выдержал паузу, глядя на Пенси. Та отвела глаза. — Максимальная серьёзность, — продолжил Дельрей, обводя взглядом всех остальных. — Это не факультатив по травологии. Это древние существа, которые помнят тех, кто не уважает их границ. Запомните это. Он развернулся и пошёл дальше. Студенты молчали. Шуток больше не было. Даже Рон, который обычно не упускал случая вставить едкое замечание, прикусил язык. Лаванда испуганно сжимала его руку. Невилл побледнел ещё сильнее, чем был от холода. Они свернули за угол, и перед ними открылась граница Хогвартса. Защита была видна даже днём — мерцающая серебристая дымка, которая переливалась на солнце и исчезала в тени. Она окутывала всю территорию школы, и в нескольких местах Гермиона заметила фигуры в тёмных мантиях. Авроры. Они стояли по двое, молчаливые, с палочками наготове. Один из них, пожилой мужчина с седыми усами, шагнул вперёд, когда увидел приближающегося Дельрея. — Профессор, — сказал он, и голос его был усталым, но твёрдым. — Детям запрещено покидать территорию. Приказ Дамблдора. — Мы не покидаем территорию, — спокойно ответил Дельрей. — Мы идём в лес, который является частью Хогвартса. — Лес за пределами защитного барьера, — возразил аврор. — Лес — это часть школы. В уставе сказано, что территория Хогвартса включает земли вплоть до южного ручья. А лес находится внутри этой границы. Аврор нахмурился. Он явно не ожидал, что профессор будет спорить о юридических тонкостях. — Дамблдор сказал… — Дамблдор разрешил, — перебил Дельрей. — Вы можете проверить. Он выдержал взгляд аврора. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом аврор отступил. — Хорошо, — сказал он. — Но я пойду с вами. — Нет, — Дельрей покачал головой. Аврор осмотрел всю толпу учеников хмурым взглядом. — Сколько у вас человек? Двадцать? Двадцать пять? — Девятнадцать, — тут же ответил профессор. — Двадцать человек, которых я пропускаю сквозь защитный барьер. Двадцать человек, за жизнь которых я отвечаю своей, — взрослый мужчина тридцати лет указал взглядом на проход. — Проходите вы — иду и я. Дельрей усмехнулся и молча пошёл вперёд. Студенты потянулись за ним, чувствуя на себе взгляды авроров, провожающих их недоверчивыми, тревожными глазами. Тот самый мужчина, поспоривший с ним, молча пошёл за ними. Они пересекли невидимую границу. Гермиона почувствовала это — как воздух стал другим, более влажным, более плотным. Как звуки приглушились, а тени между деревьями стали глубже. Она оглянулась на замок. Он всё ещё был виден, но уже не таким близким, как раньше. Лес начинался не сразу. Сначала были редкие кусты и низкорослые деревья, потом — чаща, в которую они вошли так незаметно, что Гермиона не поняла, когда это произошло. Здесь было темно. Даже днём. Свет не проникал сквозь густые кроны, и всё вокруг казалось серым, чёрным, иногда тёмно-зелёным. Воздух пах сырой землёй, гниющими листьями и чем-то ещё, сладковатым, чужим. — Держитесь ближе, — сказал профессор, не оборачиваясь. Она почувствовала, как чья-то рука легла на её локоть. Гарри. Он не смотрел на неё, просто шёл рядом, и от этого стало чуть легче. Гермиона чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она смотрела под ноги, стараясь не наступать на корни, которые выползали из земли, как старые скрюченные пальцы. Ветки хрустели под подошвами — сухие, ломкие, и каждый звук казался ей слишком громким в этой давящей тишине. Она перешагнула через поваленный ствол, и в этот момент ей показалось, что в кустах слева кто-то шевельнулся. Она резко повернула голову. Ничего. Только чёрные тени между ветками. Но сердце уже колотилось где-то в горле. — Ты что-то видела? — тихо спросил Гарри. — Не знаю, — ответила она. — Показалось. Она не верила, что показалось. Лес был слишком тихим. Слишком внимательным. Слишком… живым. Гермиона заметила, что рядом с группой, чуть позади, идёт аврор — тот самый, с усами. Его палочка была обнажена, но направлена вниз, в землю. Он шёл молча, не вмешиваясь, но его присутствие ощущалось как холодок за спиной. — Думаешь, он сможет нас защитить? — прошептал Рон, кивнув в сторону аврора. — А у тебя есть другие варианты? — ответил Гарри. — Убежать? — Куда? — В Хогсмид. — Туда закрыто. — В подземелья. Гермиона не слушала их спор. Она смотрела на лес. Позже они вышли на поляну. Она была неожиданно светлой — не от солнца (его всё равно не было видно), а от того, что деревья здесь росли реже. В центре поляны стоял большой валун, покрытый мхом, а вокруг никого. — Мы пришли, — сказал Дельрей, останавливаясь. Студенты столпились за его спиной, оглядываясь. Гермиона чувствовала себя так, будто их сейчас будут судить. — Сегодня, — Дельрей повысил голос, чтобы слышали все, — вы встретитесь с одним из самых сильных магических существ, которые когда-либо жили на этой земле. Вы знаете, кто населяет Запретный лес. Вы читали о них в учебниках. Но то, что вы прочитали — лишь малая часть правды. — С кем? Акромантулы? — неуверенно предположил кто-то. — Нет, — Дельрей покачал головой. — Оборотни? — спросила Лаванда, и её голос дрогнул. — Нет. — Единороги? — голос Теодора Нотта прозвучал почти жалобно. Дельрей усмехнулся — краем губ, с тенью веселья, и обвёл взглядом студентов. — В Запретном лесу нет патруля. Маги не контролируют эту территорию. Знаете почему? Никто не ответил. — Потому что этот лес принадлежит им. И они никому не позволяют указывать, что им делать. Они старше Хогвартса. Старше Министерства. Старше магических родов. Они видели то, что мы не можем даже представить. И они не покидают своей территории. Никогда. Поэтому наша встреча происходит здесь — на их земле, по их правилам, только тогда, когда они этого захотели. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. С каждым новым словом профессора её сердце билось всё быстрее, а ноги становились ещё более ватными. Она знала, о ком он. Она замерла от страха. Тишина стала почти осязаемой. — Есть ли у кого-то догадки, кто это? — спросил Дельрей. Студенты переглядывались. Кто-то неуверенно поднял руку — Гермиона не разобрала, кто. Кто-то шептался, но так тихо, что это больше походило на вопрос самому себе. Напряжение росло. Гермиона чувствовала, как воздух становится тяжелее, как темнота между деревьев сгущается, как кто-то, или что-то, наблюдает за ними из глубины леса. — Многие из вас, — начал он, и голос его стал тише, но каким-то образом разносился по поляне лучше прежнего, — считают их просто обитателями леса. Дикими существами, которые иногда помогают волшебникам, иногда нападают на них, но в основном держатся в стороне. Это не так. Он сделал паузу, обводя взглядом студентов. — В те времена, — продолжал он, — существовали существа, которых сейчас называют по-разному: стражи, хранители. Ангелы были выше, ближе к самому небу, а стражи стояли между, на перекрестках миров. Защищали границу. Дельрей прошёлся по поляне, и его ботинки оставляли следы на влажном мху. — Они были прекрасны. Старые тексты описывают их как существ из чистого света, с телами, которые могли менять форму — от человеческой до звериной. Они не знали страха, потому что не знали смерти. Они были бессмертны. Не в том смысле, что не могли умереть, а в том, что не знали, что такое конец. Для них время было не линией, оно было кругом. Он остановился, поднял голову к небу — серому, низкому, почти осязаемому. — А потом случилось падение. Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Гермиона услышала. — Ангелы пали. Те, кто был выше, потеряли свои крылья, свою связь с небом, свою суть. И мир содрогнулся. Равновесие, которое стражи охраняли веками, рухнуло. Границы между мирами исказились. А стражи… стражи остались. Он повернулся к студентам. В его разноцветных глазах отражался серый свет. — Они не пали. Они остались на своих постах. Но без неба, без тех, кому они служили, они начали меняться. Их свет погас. Их тела, которые могли принимать любую форму, застыли. Человеческое и звериное смешались в них навсегда. Они стали не наказанными — забытыми. Не проклятыми — оставленными. Тишина стала почти невыносимой. Гермиона слышала, как бьётся её сердце. Этого не может быть. Она никогда такого не слышала. — Они помнят всё, — сказал Дельрей. — Они помнят небо. Помнят ангелов. Помнят, как падали те, кого они охраняли. И они ждут. — Чего? — выдохнул кто-то. — Возвращения, — ответил Дельрей. — Когда равновесие восстановится, когда те, кто пал, поднимутся снова, стражи смогут вернуть свой прежний облик. Поэтому они смотрят на звёзды. Поэтому они знают пророчества, которые не сбываются веками. Поэтому они не доверяют волшебникам. Он сделал шаг вперёд, к каменному валуну в центре поляны. — И сегодня вы встретитесь с одним из них. Будьте скромны. Будьте терпеливы. И помните: они старше всего магического мира. Он повернулся к тёмной стене леса. — Приветствуйте… И она уже точно знала, кто сейчас выйдет с леса. В этой тишине Гермиона услышала, как где-то между деревьями, за её спиной, кто-то выдохнул. Не ветер. Не зверь. Кто-то большой. В голове что-то щёлкнуло. И перед глазами на секунду, на долю секунды, вспыхнула картина. Не лес, что-то другое — золотой свет, крылья: огромные, белые, такие, от которых захватывает дыхание. И лица, она не видела их, но чувствовала, что они обращались к ней, что они что-то говорили. Рассказывали ей о чём-то, что их разбило. Всё исчезло. Гермиона пошатнулась. Гарри схватил её за локоть, удерживая. — Ты чего? — прошептал он. — Ничего, — солгала она. — Голова закружилась. Она подняла глаза. Из темноты леса, между двумя старыми дубами, выступила фигура. Сначала Гермиона увидела глаза — золотые, без зрачков, светящиеся в полумраке. Потом лицо: человеческое, но с резкими, почти звериными чертами. Потом тело. Человеческий торс, переходящий в мощную лошадиную спину. Тёмная шерсть, длинная грива, спутанная и седая. Копыта, ступающие по мху абсолютно бесшумно. Кентавр. Он был огромным. Выше любого человека. Он смотрел на них сверху вниз, и в его взгляде не было ни злобы, ни дружелюбия. Только холодное, древнее любопытство. Кто-то из студентов вскрикнул. Лаванда отшатнулась, вцепившись в руку Рона. Невилл побледнел так, что стал одного цвета со снегом, который когда-то лежал на земле. — Не двигайтесь, — тихо, но твёрдо сказал Дельрей. — Не делайте резких движений. Он шагнул вперёд, вставая между студентами и кентавром. — Позвольте представить… — профессор слегка наклонил голову в сторону кентавра, — Ронан. Один из старейшин своего табуна. Хранитель южных границ Запретного леса. Ему больше тысячи лет. Кентавр не ответил. Он переводил взгляд с одного студента на другого. Медленно. Внимательно. Гермиона чувствовала, как её сканируют, будто рентгеном, и от этого становилось не по себе. Дельрей продолжил: — «Светые», «прекрасные»? Что-то не верится… — Их облик — это не проклятие. Когда равновесие нарушилось, их тела застыли в той форме, которая была в момент падения. Человеческая часть была разумом, память о небе, о том, кем они были. Лошадиная — это связь с землёй, с животным началом, с тем, что осталось, когда небо закрылось. Он выдержал паузу. — Они — напоминание о том, что случилось. И предупреждение о том, что может случиться снова. Кентавр молчал. Но Гермионе показалось, что в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Или уважение. — Ты знаешь, — сказал он профессору. — Ты помнишь. — Я не забывал, — ответил он. Кентавр перевёл взгляд на студентов. — Есть среди них те, кто тоже знают, — сказал он. Существо сделало шаг вперёд. Копыто опустилось на мох почти беззвучно. — Начинайте, — сказал он. — У меня мало времени. Как и у вас. Дельрей кивнул и повернулся к классу. Его лицо было спокойным, но в глазах было напряжение. — У вас есть возможность задать вопросы, — сказал он. — У каждого есть один вопрос. Только один. Студенты молчали. Никто не решался начать. — Профессор, — голос Лаванды прозвучал неуверенно, — он не… он не нападёт на нас? — Если вы будете вести себя уважительно, то нет, — ответил Дельрей. — Кентавры не нападают без причины. А причина, как я уже говорил, только одна. Глупость. Ронан шевельнул ушами. Кажется, он усмехнулся. Или Гермионе просто показалось. — Вопросы должны касаться того, что вы изучаете по программе: древняя магия, связь между небом и землёй, природа пророчеств, история кентавров. Это не светская беседа. Это возможность получить знания из первых рук. — А если мы зададим вопрос не по теме? — спросил Грегори Гойл. — Ронан просто не ответит, — пожал плечами Дельрей. — А вы потеряете возможность узнать ответы к ближайшему экзамену. От того, насколько правильно вы сформируете вопрос, зависит то, какой ответ получите. Исходя из ответов, зависит сдадите вы экзамен по этой теме или нет. Никаких дополнительных источников информации касаемо Кентавров не будет. Это ваш единственный источник. Студенты зашептались. Группы разбились на маленькие кучки, кто-то начал спорить, кто-то лихорадочно листал конспекты, которые предусмотрительно захватил с собой. Невилл что-то увлечённо говорил Гарри, Рон обернулся к Лаванде, которая всё ещё боялась смотреть в сторону кентавра. Гермиона стояла чуть в стороне, глядя на Ронана. В его облике было что-то гипнотическое. Они были… величественными. Древними. Словно горы, которые стоят миллионы лет и видели то, что люди даже представить себе не могут. Гермиона заметила, как его пальцы — человеческие, но с длинными, тёмными ногтями, сжимают лук, висящий на боку. Древко лука было покрыто резьбой: звёзды, луны, какие-то символы, которые она не могла разобрать. Дельрей хлопнул в ладоши. — Время вышло, — сказал он. — Кто первый? Аврор, стоявший на краю поляны, молча наблюдал за происходящим. Его палочка была обнажена, и он не сводил глаз с кентавра. Гермиона заметила, как его пальцы слегка дрожат, но, может, ей просто показалось. — Я, — неожиданно сказал Теодор Нотт. Он отделился от группы слизеринцев и сделал шаг вперёд. Гермиона увидела, как он быстро обернулся и подмигнул Пенси, прошептав ей что-то. Она улыбнулась, отвечая ему одним лишь взглядом. Он подошёл к Ронану, остановился на расстоянии пяти шагов, поднял голову. — Ты не боишься, — сказал кентавр. Это прозвучало не как вопрос. — Боюсь, — ответил Тео. — Но любопытство сильнее. — Хорошо. Спрашивай. Тео помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. — Про историю, — негромко сказал Теодор. — В манускриптах, которые мы изучали с профессором, упоминается «Битва на Перекрёстке», когда кентавры сражались бок о бок с волшебниками. Однако везде указано, что Кентавры предпочитают держать нейтралитет и не сражаются с кем-либо в войнах. Почему это событие не отмечено ни в одном официальном учебнике? — Потому что волшебники проиграли, — жёстко сказал Ронан. — И переписали историю. Битва на Перекрёстке была. Вы проиграли не из-за недостатка силы, а потому что не могли договориться. Союз с тем, кого ты не уважаешь — это путь к поражению. Для экзамена этого достаточно. Тео кивнул, обдумывая ответ, и отошёл обратно к друзьям. — А какие артефакты кентавры использовали в тех битвах? — спросил кто-то из глубины группы, и Гермиона узнала голос Дафны Гринграсс. — Я слышала о «Чашах забвения», но не нашла подтверждений. Ронан вздохнул, и этот вздох был полон той усталости, которую невозможно подделать. — Чаш было три, — сказал он. — Они не для битв. Для памяти. Одна разбита, другая спрятана в месте, которое не найти без проводника, третья… третья потеряна во времени. Чаши не стирают память. Они её возвращают тем, кто потерял себя. Но это слишком дорогая цена. Следующим, неожиданно для всех, шагнул вперёд Блейз Забини. Он держался уверенно, почти вызывающе, но Гермиона заметила, как дрожит его рука, сжимающая палочку. — Забини, — представился он, будто кентавр его не видел. — Мой вопрос: говорят, что кентавры не вмешиваются в дела волшебников. Но ведь вы могли бы. Вы сильнее многих. Почему вы остаётесь в стороне, когда люди умирают? Ронан наклонил голову. Его уши шевельнулись. — Мы видели ваши войны, — сказал он. — Много раз. Вы убиваете друг друга за то, что через сто лет перестанет иметь значение. Вы сражаетесь за власть, за деньги, за земли, которые никогда не были вашими. А когда всё заканчивается, вы снова становитесь друзьями. И забываете тех, кто погиб. Мы не хотим становиться частью этого круга. — Но если не вы, то кто? — спросил Блейз. — Ты задал второй вопрос, — ответил кентавр. — Следующий. Блейз хотел возразить, но под взглядом золотых глаз сжал губы и отошёл. Гермиона внимательно обдумала его вопрос. Это действительно было то, что её интересовало. Ещё давно, изучая этих существ, она всегда задавалась лишь одним вопросом: почему они не помогали волшебникам? Почему всегда оставались в стороне, имея такую огромную силу? Имея их в союзниках, многие войны могли бы даже не начаться. Они могли бы изменить всю волшебную историю. Если бы хотели. — Гойл, ваша очередь. Раз уже мы пошли по порядку стоящих, — вмешался профессор. Гойл побледнел. Он шагнул вперёд, тяжело переваливаясь, и замер перед кентавром. Его рот открывался и закрывался, но звуков не было. Все остальные внимательно и абсолютно беззвучно наблюдали за происходящим. — Я… — начал он, — я не знаю, что спросить. Но всё же, прошёл вперед. Гермиона напряжённо окинула взглядом кентавра, пытаясь понять, какую эмоцию он проживал. Гойл продолжал мучительно молчать. Потом выпалил: — Вы когда-нибудь ошибались? В пророчествах? Ронан посмотрел на него без насмешки. — Нет, — сказал он. Ничего больше он не сказал. Гойл, кажется, ожидал больше, но кивнул и отступил. Пенси Паркинсон подошла к кентавру с холодным, надменным видом, но Гермиона заметила, как дрожат её пальцы. — Хм, — сказала Пенси, — говорят, что вы презираете слабость. Что вы оставляете слабых умирать. Это правда? Ронан наклонил голову. Его золотые глаза сузились. — Мы не презираем слабость, — ответил он. — Мы не понимаем лжи. Человек, который притворяется сильным, но внутри пуст, вызывает у нас отвращение. Но тот, кто слаб и знает это, вызывает уважение. Потому что он честен. Пенси побледнела. Она хотела что-то сказать, но Тео потянул её за ладонь и она отошла назад. После неё ещё несколько слизеринцев по очереди проходили вперёд, задавая вопросы кентавру. Кто-то спрашивал про небо, кто-то про их лес, про их жизнь. Все остальные напряжённо слушали, не осмеливаясь даже разговаривать. Лес, казалось, темнел с каждой минутой. Гермиона чувствовала, как тёплая, мокрая ладонь Гарри сжимает её руку. В какой-то момент она отошла чуть назад, просто желая побыть одной. В этот момент она услышала глухой смех со стороны Слизерина. Несколько человек тут же обернулись в ту сторону. — Мистер Малфой, — сказал Дельрей. — Чуть тише. Она перевела взгляд на Драко. Быстрый, скорее мимолётный. Он стоял в стороне от всех, скрестив руки на груди, и смотрел в землю. Его лицо было непроницаемым. Рядом стоял Блейз, с которым они, видимо, о чём-то оживлённо шутили. Гермиона задумчиво перевела взгляд обратно на кентавра. Ронан склонил голову. Его золотые глаза впились в Драко. — А ты, — сказал он, — придумал свой вопрос? — Нет, — повторил Драко, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вызов. Кентавр не отвел взгляда. Наоборот, он шагнул ближе. Смотрел на него какое-то долгое, неприлично долгое время, пока выражение лица существа не изменилось. Что-то, похожее на разочарование. — Жаль, — сказал он. — А у меня обязательно нашёлся бы ответ. Ещё несколько слизеринцев спросили сухие, обычные вопросы, перед тем как очередь перешла к Гриффиндору. Первым из их факультета вышел Невилл. Гермиона даже улыбнулась его невиданной смелости, когда он сделал несколько шагов вперёд, подходя к существу так близко, как ещё не подходил никто. — Профессор Дельрей сказал, что кентавры — это стражи, — начал он. — Я хочу спросить: стражи чего? Или кого? Ронан посмотрел на него с интересом. — Ты задал хороший вопрос, — сказал он. — Правильный. Лучше, чем многие из твоих товарищей. Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то тревожное, будто он готовился произнести древнюю истину. — Мы стражи границ, — сказал он. — Это вы уже должны знать. Границ между мирами, между небом и… людьми. Он перевёл взгляд на небо — серое, низкое. — Но это не всё. В древности, когда небо и земля были ближе, у каждого ангела был свой страж. Тот, кто смотрел за ним, предупреждал, если равновесие нарушалось. Кто… — он запнулся, будто подбирал слово, — кто ценил и защищал его. Достаточно, чтобы заметить падение раньше, чем оно случится. Студенты замерли. Гермиона почувствовала, как мурашки пробежали по спине. — У каждого ангела? — переспросил Невилл. — Даже у падших? — Даже у них, — ответил Ронан. — Особенно у них. Падение не происходит мгновенно. Ангел может падать веками, и страж может лишь смотреть на падение. Но… — кентавр развёл руками, и этот жест был почти человеческим. — Всегда лишь смотреть. Никогда не вмешиваться. — А если падение всё-таки случилось? — снова спросил Невилл. — Что тогда со стражем? Гермиона подумала, что это был уже, кажется, четвёртый вопрос Невилла. По правилам кентавр должен был отказать ему в ответе и перейти к новому человеку, как делал это раньше… но она видела, что он хотел ответить. И ответил: — Страж остаётся, — сказал он. — Ждёт. Смотрит на небо. Надеется, что однажды падший вспомнит, кто он, и тогда… они снова смогут стать единым целым. Невилл снова хотел спросить что-то ещё, но Ронан поднял руку. — Достаточно, — ровно сказал кентавр. — Один вопрос, мальчик. Не десять. Рон, оставив Лаванду, шагнул в круг, хмурый и сосредоточенный. — Так, — сказал он, — а если я не видел никаких падших ангелов и не хочу видеть? Если я просто не верю во всё это? — Твоя вера ни на что не влияет, — жёстко отрезал Ронан. — Они были и будут независимо от того, верят ли в них. Ты не видел ветер, но он дует тебе в лицо. Ты не видел, как растут корни под землёй, но они держат дерево, под которым ты стоишь прямо сейчас. И ты не видел свою собственную кровь, пока не порезался. Рон открыл рот, чтобы ответить, но поднял руку лишь на мгновение чтобы увидеть, как с его пальца капает кровь. С маленького, тонкого пореза, которого он даже не почувствовал. Тогда он удивлённо сжал зубы и хотел что-то сказать, но профессор Дельрей положил руку на его плечо и многозначительно кивнул головой. Рон открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал и, буркнув что-то себе под нос, вернулся к Лаванде. — А почему вы живёте именно здесь? — спросила Парвати Патил. — В Запретном лесу, а не в другом месте? — Потому что здесь граница, — ответил Ронан. — Лес растёт на месте древней битвы. Здесь миры соприкасаются. Любое другое место для нас было бы изгнанием. Вопросы сыпались один за другим, и на каждый Ронан отвечал скупой, но точной фразой. Гермиона записывала всё в блокнот, чувствуя, как эти факты складываются в стройную картину, которую можно будет изложить на экзамене. Но потом… Потом очередь дошла до Гермионы. Она сделала шаг вперёд, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Студенты замерли. Даже Рон, который обычно не упускал случая шепнуть что-то Гарри, прикусил язык. Гермиона стояла перед кентавром — маленькая, хрупкая, в своей школьной мантии, с растрёпанными волосами, которые выбились из пучка. Но её плечи были расправлены, подбородок поднят, и в её взгляде не было страха. Она уже давно знала свой вопрос. — Кентавры наблюдают за звёздами, — начала она, и голос её звучал ровно, без дрожи. — Вы видите судьбы, предсказываете будущее, но никогда не вмешиваетесь. Вы говорите, что это мудрость. Вы говорите, что таков закон. Она сделала паузу. Ронан не двигался, только его уши повернулись в её сторону, ловя каждое слово. — Но если свидетель не предотвращает преступление, разве он не становится соучастником? — спросила она. — Если вы видели, что кто-то упадёт, и не подали руки, разве это не ваша вина? Воздух на поляне будто застыл. Дельрей, стоявший в стороне, мгновенно напрягся. Он сделал шаг к Гермионе, быстро, оказавшись рядом с ней всего за секунду. Его рука легла на её плечо, не грубо, но властно, защищая. — Мисс Грейнджер, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все, — этот вопрос не касается учебной программы. Кентавры не любят отвечать на такие вопросы. Он хотел увести её назад, в толпу, но Гермиона не двинулась. — Я знаю, — ответила она, не отводя взгляда от кентавра. — Но я всё равно хочу знать ответ. Гарри, стоявший в нескольких шагах, сделал шаг вперёд. Его палочка была в руке, но он не помнил, когда достал её. Рядом с ним Рон замер, готовый в любой момент сорваться с места. Ронан молчал. Секунда. Вторая. Третья. Тишина становилась невыносимой. Ронан смотрел на Гермиону. Его золотые глаза без зрачков, без намёка на человеческое тепло, впивались в неё, пытаясь, казалось, разглядеть что-то внутри. Она не отвела взгляда. И тогда он заговорил. — Ты смелая, — сказал он, и в его низком, скрипучем голосе не было ни гнева, ни одобрения. — Или просто глупая. А глупости мы не любим. Он сделал шаг вперёд. Один шаг. Его копыто опустилось на мох, и земля под ногами студентов дрогнула. Дельрей напрягся, отводя Гермиону за своё плечо, защищая её. Тогда Грейнджер заметила Пенси, стоявшую у дерева. Её глаза метались от Гермионы к кентавру, от кентавра к Драко, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. А Малфой держал палочку. Также, как и Гарри, скрыто, в рукаве мантии. — Ты спрашиваешь о вине, — продолжил Ронан, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты думаешь, мы не задавали себе этот вопрос? Тысячи лет. Каждую ночь, глядя на звёзды, мы спрашиваем: а если бы мы вмешались? Если бы предупредили? Он покачал головой, и его грива колыхнулась. — Знаешь, что мы поняли за эти тысячи лет? Гермиона молчала. — Вмешательство не спасает, — сказал Ронан. — Оно только откладывает то, что должно случиться. И делает больнее. Тот, кто умирает, зная, что его хотели спасти, но не спасли — умирает дважды. Он поднял руку с луком и опустил её, не угрожая, а показывая на Гермиону. — Мы не вмешиваемся не потому, что нам всё равно. А потому, что мы научились видеть дальше одного шага. Мы видим цепочку. И знаем: если порвёшь одно звено, цепь упадёт. Он замолчал. Гермиона смотрела на него, и в её глазах не было страха. — И вы даже не пытались? — снова спросила она. Зная, что это был вопрос номер два. А у неё была лишь одна попытка. Ронан развернулся и шагнул в темноту, между стволами старых дубов. Его копыта ступали бесшумно, и через несколько секунд он исчез, как будто его и не было. Тишина. Только сердце Гермионы колотилось где-то в горле. Дельрей выдохнул — шумно, облегчённо. А потом из темноты леса, не с той стороны, куда ушёл Ронан, а с другой, из-за старых дубов, начали выступать тени. Сначала Гермиона подумала, что ей кажется. Но тени становились плотнее, выше, и через несколько секунд она поняла — это кентавры. Ещё четверо. Они были старше Ронана. Их шерсть, серебристо-серая, почти белая, светилась в полумраке. Глаза такие же золотые, без зрачков, горели холодным огнём. Один из них, самый крупный, с длинной седой бородой, спускающейся на мощную грудь, нёс в руке копьё — не охотничье, а боевое, с наконечником, который тускло мерцал, будто покрытый древней магией. Студенты попятились. Кто-то вскрикнул. Аврор вскинул палочку. — Стоять! — крикнул он. — Не двигаться, никому! Но студенты и не думали двигаться. Они замерли, как кролики перед удавом. — Что происходит? — прошептал Невилл. — Не знаю, — ответил Гарри. Дельрей шагнул вперёд, заслоняя собой студентов. — Магон, — сказал он, и в его голосе не было обычной мягкости, только сталь. — Мы же договаривались. Ты обещал, что Ронан придёт один. Кентавр с копьём, видимо, Магон, остановился в нескольких шагах. — Я не могу доверять никому из вас, — сказал он, и его голос был низким, скрипучим, как старые ветки на ветру. — Извини. Даже тебе, несмотря ни на что. Магон перевёл взгляд на студентов. Его золотые глаза скользнули по лицам — равнодушно, холодно. — Зачем ты их привёл? — спросил он, и в его голосе прозвучала ярость. — Зачем ты привёл их? Гермиона почувствовала, как её ноги приросли к земле. Она не могла пошевелиться. — Это мои ученики, — твёрдо сказал Дельрей. — Они пришли учиться. — Они пришли будить то, что должно спать. Мы чувствуем их. Мы чувствуем его. Студенты ахнули. Кто-то отшатнулся дальше, сделав несколько шагов назад, и их лицо исказилось страхом. — Они обычные ученики. Мы уже закончили, — перегораживая им путь к ученикам, произнёс профессор. — Мы уходим. Аврор подошёл ещё ближе, становясь прямо возле Дельрея. — Ты знаешь, что они несут. Ты знаешь, что их присутствие здесь нарушает равновесие! — прорычал третий кентавр. — Они ничего не нарушают, — ответил Дельрей. — Они просто существуют. Они не виноваты в том, кем были. — Они виноваты тем, что они есть! — рявкнул второй кентавр. — Пока они живы, они будут виноваты в этом! Они забрали у нас всё! Он сделал шаг вперёд, и его копыто опустилось на мох с такой силой, что земля треснула. Аврор тут же выстрелил красной искрой в воздух. — Назад! — крикнул он. — Я стреляю в воздух, следующий раз — в вас! — Не угрожай мне, человек, — Магон повернулся к нему, и его глаза вспыхнули. — Я старше твоего рода. Я видел, как твои предки ползали на четвереньках. Твоя палочка для меня соломинка. Дельрей встал между ними. — Хватит! — сказал он, и его голос разнёсся по поляне, заставив всех замолчать. — Магон, я уважаю тебя. Я уважаю твою боль, но эти дети пришли с миром. Они задавали вопросы. Они не угрожали. Если ты хочешь их прогнать — мы уйдём. Но я не позволю тебе запугивать их. Магон смотрел на него долго. Очень долго. Его ноздри раздувались, копье в руке дрожало. — Уходите, — сказал он наконец. — И не возвращайтесь. — Мы уйдём, — ответил Дельрей. — Но сначала я скажу тебе кое что. Он сделал шаг вперёд, подходя к Магону почти вплотную, а потом прошептал ему что-то, что не было слышно больше никому. Кентавры смотрели на него молча, ничего не отвечая, а потом все вчетвером кивнули ему. Развернулись и убежали прочь. Некоторое время все испуганно смотрели в ту сторону, боясь их возвращения. — Урок закончен, — громко сказал Дельрей, поворачиваясь к студентам. — Все за мной. Быстро. Не бегом, но быстро. И не оборачивайтесь. Он повернулся и пошёл к выходу с поляны, даже не оглядываясь. Студенты быстро потянулись за ним. Гарри взял Гермиону за руку. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила она, хотя внутри всё дрожало. Гермиона смотрела назад, в тёмные кусты, пока Гарри не потянул её за руку. — Это было глупо, — сказал он. — И опрометчиво. Это могло привести к чему угодно. Она кивнула и пошла за ним. Лес оставался позади. Но то, что она услышала сегодня, осталось с ней тяжёлым, колючим, как заноза. Гермиона почти не смотрела под ноги. Ноги сами несли её. В голове всё ещё звучал голос кентавра: «Вмешательство только откладывает то, что должно случиться». Она перебирала эти слова, крутила их, но они не складывались в понятную картину. Только давили тяжестью где-то в груди. — Грейнджер. Голос Пенси заставил её вздрогнуть. Она обернулась. Пенси шла сзади, чуть быстрее остальных слизеринцев, догоняя её. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но осанка оставалась королевской. — Ты просто сумасшедшая, — сказала Пенси, поравнявшись с ней. Гермиона промолчала. У неё не было сил на очередную перепалку. Не сейчас. Внутри всё опустело после того разговора с кентавром, и даже привычная злость на Паркинсон куда-то исчезла, оставив только усталость. Пенси, видимо, восприняла молчание по-своему. — Я думала, он тебя убьёт, — добавила она, и в её голосе не было привычной насмешки. Скорее что-то похожее на… удивление. Гермиона подняла на неё глаза. — Не убил, — сказала она тихо, почти без голоса. Пенси хмыкнула — не зло, а скорее устало. И вдруг её лицо стало серьёзным. — Но это правда было смело, — сказала она. — Не глупо. Смело. Гермиона замерла. Она не ожидала такое услышать. Не от Пенси. — Все боялись за тебя, — продолжила Пенси, и её голос дрогнул чуть-чуть, на самую капельку. — Правда. Все. Гермиона почему-то не поняла, что она имеет в виду. Но всё же ответила: — Спасибо. Пенси кивнула и, не прибавляя шагу, отстала, снова слившись с группой слизеринцев. Гермиона заметила, как Блейз положил руку ей на плечо, и что-то тихо сказал. Пошёл дождь.