Тише чем за сценой

*Тот же город. Поздний вечер. Номер гостиницы.* Концерт отгремел. Автобус уехал на мойку. Лия ушла спать. Лера закрылась в своей комнате с басом и, кажется, новой песней. А они сидят на полу. Полина прислонилась спиной к кровати, Варя — напротив, скрестив ноги. Между ними — две пустые синие банки, третья — наполовину полная — стоит у Вариного бедра. За окном снова снег — липкий, усталый, февральский. Тишина. Не та, которая болит. Та, в которой можно спросить что угодно. — Ты считаешь меня красивой? — вдруг говорит Варя. Полина поднимает бровь. Улыбается. — Ты ещё спроси, по какому поводу кольцо. Варя краснеет — так, что видно даже в полумраке. — Я не… я не про кольцо. Просто… — Красивая, — перебивает Полина. — Ты красивая, когда поёшь. Когда молчишь. Когда куришь на балконе в одной футболке. Когда спишь и бормочешь про аккорды. Даже когда плачешь — красивая. Не надо спрашивать. Варя опускает глаза. Водит пальцем по краю банки. — Я не умею мыть пол, — говорит она тихо. — Серьёзно. У меня всегда была уборщица в квартире, а в турах — гостиницы. Я даже не знаю, с какой стороны начинать. — У тебя неплохо получается, — серьёзно отвечает Полина. — Ты вчера пролила энергетик и вытерла своей футболкой. Очень экологично. Варя почти смеётся. — Я не умею готовить. — Я тебя научу. — Полина пододвигается ближе. — Макароны сварить — не песню написать. — Я не могу так рано вставать… — Привыкнешь. — Полина касается её колена. — Я тоже не могла. А потом начала снимать рассветы. Теперь встаю без будильника. Варя поднимает глаза. В них — та самая растерянность, которую Полина видела в баре. Только теперь глубже. — Я не умею ничего делать в огороде… — Проще простого, — Полина пожимает плечами. — У меня мама всё лето копается. Научу. Или не будем сажать ничего, кроме мяты. Она не убиваема. — Я не смогу дать тебе детей. Тишина. Другая. Та, где воздух становится плотным. Полина смотрит на неё долго. Потом берёт Варину руку — ту, что лежала на банке, — и переплетает пальцы. — Варь. У нас их полон дом. — Она улыбается — мягко, так, что глаза сужаются. — У меня племянники по два раза в неделю. У тебя — вся группа, которая ведёт себя как дети. Лера — вообще подросток с басом. А ещё Лия… она спрашивала меня вчера, не хочу ли я снимать документалку о туре. Это тоже дети. Просто другие. Варя сглатывает. — А если я серьёзно? Если я правда никогда… — голос срывается. — Если я сломана? — Ты не сломана. — Полина сжимает её руку крепче. — Ты — это ты. И я не за твою способность рожать. Я за то, как ты смотришь на снег. Как пишешь песни. Как просыпаешься и ищешь мою руку, даже когда спишь. Варя молчит. Её губы дрожат — чуть-чуть, незаметно почти. — Я глупая, — выдыхает она. — Необразованная. Бросила музшколу, не поступила в консерваторию. Безработная, если честно. Только группа и песни, которые никому не нужны. Самая ужасная партия. — Я работаю, тебе зачем? — спокойно отвечает Полина. — Мне твоё образование на кой? Я тебя в… — она запинается, но не отводит взгляд. — Я тебя не в мужья беру. И не в жёны. Я тебя беру — просто тебя. В свою жизнь. А куда ты там вписалась — разберёмся по ходу. Варя открывает рот — и закрывает. Потом снова. — Я… — Ну, ну, — улыбается Полина. — Что ещё придумаешь? Варя делает слабую попытку высвободить руку — просто чтобы сделать хоть что-то, чтобы не смотреть в эти глаза, которые видят слишком много. Но Полина не отпускает. — Мы не сможем официально расписаться, — выдыхает Варя. — В этой стране… ты же знаешь. Полина закатывает глаза — театрально, чтобы разрядить, но в голосе всё равно тепло. — Ой, едрить твою, какая трагедия. — Она наклоняется ближе, касаясь лбом Вариного лба. — Варя. Мы придумаем. Кольца, клятвы, бумажки в другой стране — неважно. Главное — ты согласна. — Мои родители в городе, — почти шёпотом говорит Варя. — А ты сказала, что мне никуда нельзя из-за горла. — Я тебя не на цепь сажу, — Полина гладит большим пальцем её запястье. — Нужно в город — поедешь. Я с тобой. Или без меня, если захочешь одна. Но горло сначала полечим. Договор? — Ты плохо подумала, — Варя уже не спорит — просто говорит, потому что боится замолчать. — Не всё взвесила. Я — это постоянные туры, ночные записи, депрессии, когда песня не пишется. Я пропадаю на недели. Я забываю поздравить с днём рождения. — Ноль аргументов, — Полина качает головой. — У меня тоже дедлайны. Я тоже пропадаю в монтаже. Мы просто будем пропадать вместе. В одной комнате. С двумя ноутбуками. А дни рождения — мы договоримся напоминать друг другу за две недели. Варя замирает. Смотрит на их сплетённые пальцы. На пустые банки. На снег за окном. — Ты слишком мягкая, — говорит она. — Слишком добрая. А я… я иногда бываю жёсткой. На сцене — да. В жизни — иногда. Грубой. Я не хочу делать тебе больно. — Найдём компромисс, — тихо отвечает Полина. — Ты будешь жёсткой, когда надо. Я буду мягкой, когда надо. А когда непонятно — будем молчать вместе. Как в тот вечер в баре. Помнишь? Варя кивает. В горле ком. — Полина… Полина поднимает её ладонь, прикасаясь губами к пальцам. К каждому. Медленно. Так, что Варя забывает, как дышать. Страшно даже просто вздохнуть — не то, что согласиться. Это просто безумие. — До конца сентября мы позовём твоих родителей, — говорит Полина, глядя на неё снизу вверх через их сплетённые пальцы. — И при всех — ну, или не при всех, как ты захочешь — обменяемся кольцами. Я уже не спрашиваю согласия. Но всё же жду хотя бы твоего кивка. Варя смотрит на неё. На девушку, которая пришла с камерой, осталась с энергетиком, а теперь сидит на полу гостиницы в чужом городе и говорит о кольцах. — Ты… ты серьёзно? — Я никогда не была так серьезна. — Полина не убирает её руку от своих губ. — Даже когда снимала твои пальцы на первом аккорде. Варя закрывает глаза. Открывает. Смотрит в потолок, потому что если посмотрит на Полину — разреветься. А потом кивает. Не громко. Не пафосно. Просто — чуть заметное движение головы. Но Полина видит. Она всегда видит. — Ты только что сказала «да»? — шепчет она. — Я ничего не говорила, — хрипит Варя. — Ты кивнула. — Мало ли. — Варя. — Да, — выдыхает она. — Да. Да. Да. — Слёзы текут по щекам — без звука, как всегда. — Чёрт тебя дери, Полина. Да. Полина смеётся — счастливо, звонко, так, что эхо идёт по всему номеру. Тянет Варю за руку, опрокидывает их обоих на ковёр. — Ты меня раздавишь, — всхлипывает Варя. — Не раздавлю, — Полина утыкается носом ей в шею. — Ты же сильная. Ты солистка группы «Мерцание». — А ты? — шепчет Варя в её макушку. — А я — та, кто тебя снимает. Теперь всегда. За окном всё так же падает снег. Кружится, не спрашивая разрешения. А на полу гостиницы, среди пустых банок и чужого покрывала, две девушки лежат в обнимку и дышат в такт. Одна — с камерой навсегда в руках. Другая — с песней, которая наконец-то дописалась.