Тише чем за сценой

После концерта. Гримёрка. Все разошлись — команда грузит аппаратуру, Полина ушла. Варя сидит перед зеркалом, всё ещё в сценическом гриме, но без маски. Она только что спела «Стекло». Впервые. При всех. Пальцы всё ещё помнят аккорды, а зал — тишину, которая наступила после последней ноты. Никто не хлопал несколько секунд. А потом взорвались. Она не плакала на сцене. Но сейчас, глядя на своё отражение, чувствует, как подступает. Дверь открывается. Лера. Без баса, без медиатора на шее — она сняла его перед выходом. Варя заметила. И всё это время не могла перестать об этом думать. — Ты спела её, — говорит Лера, останавливаясь у порога. Не садится. Не подходит ближе. — Ту самую. Нашу. — Не нашу, — тихо отвечает Варя. — Мою. Она всегда была моей. Я просто не решалась её показать. — А теперь решилась. Потому что она? — Лера кивает в сторону двери, за которой где-то Полина. — Потому что эта видеограф с глазами, которые видят слишком много? Варя молчит. Лера делает шаг вперёд. Ещё один. Останавливается у стула напротив, но не садится — опирается руками о спинку, словно держится. — Я ждала три года, Варь. Я носила твой медиатор на шее. Я играла с тобой на сцене и делала вид, что мне не больно смотреть, как ты уходишь в себя после каждого концерта. Я думала — может, вернётся время, может, ты просто испугалась. А ты не испугалась. Ты просто… ушла. — Я не уходила. — Ты перестала со мной разговаривать. Это хуже, чем уйти. Варя наконец поворачивается. Глаза блестят, но слёз нет — она их загнала туда, где все старые боли. — Я не умею, — говорит она. — Лер, я правда не умею. Я думала, если буду молчать — будет легче. И тебе, и мне. Ты найдёшь кого-то, кто не будет ломать тебя. — А ты нашла? — Я не искала. — Варя замолкает. Долго смотрит на свои руки. — Она пришла сама. С камерой. И просто… осталась. Даже когда я молчала. Лера выдыхает — так, будто её ударили. — Значит, она умеет то, чего я не смогла? — Ты не должна была уметь. — Варя встаёт. Подходит ближе — на расстояние, которого хватает, чтобы дотронуться, но не дотрагивается. — Ты была моей первой любовью. Ты научила меня играть, ты верила в меня, когда я сама не верила. Но мы с тобой — это как два аккорда, которые красиво звучат по отдельности. А вместе — диссонанс. — И поэтому ты молчала три года? — голос Леры дрожит, первый раз за вечер. — Скажи это сейчас. Прямо. Без тишины. Варя сглатывает. — Я люблю тебя. — Лера вздрагивает. — Но я не влюблена в тебя уже очень давно. И мне жаль, что я не сказала этого раньше. Что заставила тебя ждать. Прости. Тишина. Долгая. Такая, что слышно, как за стеной Лия кричит кому-то про усилители. Лера смотрит в пол. Потом поднимает голову. Глаза сухие, но красные. — Ты хоть знаешь, как долго я ждала этих слов? — почти шёпот. — Не того, что ты меня не любишь. А того, что ты просто скажешь. Вслух. — Прости, — повторяет Варя. — Не надо больше. — Лера делает шаг назад. Потом другой. У двери останавливается, не оборачиваясь. — Медиатор оставь себе. Или выброси. Мне больше не нужно носить то, что не принадлежит мне. Она уходит. Дверь закрывается мягко — без хлопка, без злости. Просто закрывается. Варя стоит одна. Смотрит на своё отражение в зеркале. И наконец позволяет себе заплакать — тихо, без звука, как тогда, в подвале, много лет назад. В дверь стучат. Коротко. Свои. — Варь? — голос Полины. — Я принесла. Варя быстро вытирает слёзы рукавом. Открывает. Полина стоит с двумя банками энергетика в одной руке и пачкой сигарет в другой. Чёрный лак на ногтях облупился — она грызла их в автобусе, пока монтировала. Варя замечает такие мелочи всегда. — Твой любимый, — Полина протягивает синюю банку с серебряной буквой. — И мусорный, — показывает свою, зелёную. — Ты запомнила, — Варя берёт банку, открывает одним щелчком, делает большой глоток. Жмурится. Вкус детства, туров, бессонных ночей и единственного способа не уснуть за рулём. — Ты оставляешь пустые банки везде, — усмехается Полина. — В гримёрке, в автобусе, один раз у меня в рюкзаке оказалась. — Это не вредная привычка, — Варя пьёт ещё, чувствует, как холодное и горькое растекается внутри. — Это способ выжить. — Я знаю, — Полина смотрит на неё поверх своей зелёной банки. — Просто раньше ты выживала одна. А теперь — нет. Они выходят на заднюю пожарную лестницу. Там, где клуб граничит с переулком, где пахнет мокрым асфальтом и свободой. Полина достаёт сигарету, прикуривает от зажигалки с потёртой наклейкой. Затягивается. Протягивает Варе. — Ты же куришь? — Редко. — Варя берёт. Затягивается — привычно, как будто каждый день. Дым смешивается с паром изо рта. Холодно. — Только когда внутри всё кипит. — Сильно кипит? — Уже нет, — Варя отдаёт сигарету. Смотрит, как Полина затягивается снова — губы тонкие, взгляд сосредоточенный. Красиво. Всё в ней красиво, даже то, как она убивает себя никотином. — Теперь просто… пусто. Но хорошо пусто. Как будто наконец убрала комнату, в которой годами не могла найти пол. Полина тушит сигарету о перила. Поворачивается к Варе. Берёт её за руку — холодные пальцы, ещё помнящие аккорды. — Ты молодец, — говорит она. — Сказать ей. Это было тяжело. — Тяжелее было не говорить три года, — Варя сжимает её ладонь в ответ. — Спасибо, что ждала за дверью. И не зашла раньше. — Я снимала, — Полина кивает на камеру, висящую на плече. Красная лампочка не горит. — Нет. Вру. Просто стояла. Думала о тебе. Они молчат. Пьют энергетик. Смотрят на снег, который падает в переулок, кружится в свете единственного фонаря. И Полина думает: «Я её не спасу. Она не просила. Но я могу просто быть рядом, когда она учится дышать заново». А Варя думает: «Кажется, впервые за три года я не боюсь того, что будет завтра». Никто не говорит этого вслух. Но их сплетённые пальцы — громче любых слов.