Слабая настолько, что выносит

      Соня методично складывала вещи в чемодан, словно растягивая каждое движение, чтобы оттянуть неизбежное. В номере царил беспорядок, который предзнаменовал расставание с местом, успевшим стать временным домом. На тумбочке сиротливо стояла кружка с недопитым кофе, на спинке стула висело полотенце, которым она вытирала слёзы после вчерашнего прощания с Алсу. А в углу, у зеркала, всё ещё лежала та самая красная помада, ставшая её визитной карточкой на проекте. Девушка машинально повертела её в пальцах, не решаясь убрать в косметичку.       В дверь постучали. Коротко, три раза. Она знала этот стук с тех самых пор, как он впервые пришёл к ней за курткой, стоя на пороге в полосатых пижамных штанах и с пакетом зефира в руках. Тогда он был настолько растерянный и домашний, что у неё внутри всё перевернулось. Сегодня же Алеев вошёл без приглашения, прикрыл за собой дверь и на секунду замер, оглядывая разорённую комнату.       Вне камер, которые следили за каждым их шагом последние несколько недель, он выглядел иначе. Плечи, обычно расправленные в показной браваде, были чуть опущены, а в зелёных глазах читалась усталость, которую он не позволял себе показывать на арене. На нём была простая серая футболка. В ней он приходил в их последнюю ночь, и Соня, заметив это, на мгновение прикрыла глаза, прогоняя непрошеное воспоминание.       — Уже собираешься? — спросил он, хотя ответ был очевиден и лежал перед ним в распахнутом чемодане, откуда выглядывали её вещи.       — Такси вот-вот приедет, — ответила она, не оборачиваясь. — Надо успеть.       Данил подошёл ближе, но не прикоснулся, остановившись на расстоянии, позволяющим чувствовать тепло его тела, но при этом не нарушающим границ. Тишина между ними была не неловкой, а наполненной, как воздух перед летней грозой, когда всё вокруг замирало в ожидании первого раската грома. Соня продолжала складывать футболки, хотя на самом деле ей хотелось бросить всё, развернуться и уткнуться лицом в его плечо.       — Я хотел тебе кое-что отдать, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно он сам до конца не был уверен, стоит ли это делать.       Титан полез в карман джинсов и вытащил то, что сжимал в кулаке, видимо, всю дорогу от своего номера до её двери. На его раскрытой ладони лежал кожаный браслет — простой, без лишних деталей, но с двумя металлическими числами, аккуратно выгравированными на небольшой овальной пластине: пятьдесят девять и пять. Их номера. Соня взяла браслет, провела подушечкой большого пальца по холодному металлу и почувствовала, как к горлу подкатил ком, который она сдерживала весь день.       — Чтобы ты помнила, — пояснил он с усмешкой, которая когда-то бесила её до скрежета зубов, а теперь казалась почти родной. — Кто здесь кого натянул. И кто оказался сильнее.       — Я и так не забуду, — ответила она, и голос дрогнул ровно на долю секунды, ровно настолько, чтобы он заметил. — Но всё равно спасибо.       Он помог ей застегнуть браслет на запястье, и его пальцы задержались на её коже. Девушка почувствовала шершавые мозоли на его подушечках, знакомые, родные, и на мгновение прикрыла глаза, запоминая это ощущение.       — Ты будешь писать? — спросила она, когда он наконец убрал руку.       — Когда смогу. Финал близко, нагрузка бешеная, ты же понимаешь. Но я буду стараться.       — Я буду ждать.       Соня обняла его первой. Крепко и по-настоящему, уткнувшись лицом в мужское плечо и чувствуя, как его руки сомкнулись у неё на спине. Данил прижимал её к себе с собственнической нежностью, которую он никогда не проявлял на людях. Он зарылся носом в её волосы и замер, не говоря ни слова, потому что они сейчас были не нужны. В последний раз в этом номере, который видел их ссоры, их примирения, их первую ночь и теперь их первое расставание.

***

      Дома было тихо. Слишком тихо после «Главкино», где даже в минуты отдыха где-то вдалеке гудели кондиционеры, хлопали двери гримёрок и всегда слышались чьи-то шаги в коридоре. Соня вернулась в свою квартиру, разобрала чемодан, приняла горячий душ, надеясь смыть с себя усталость последних дней. Села на диван, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. На экране телефона горел чат с Данилом, и она поймала себя на мысли, что смотрела на него уже несколько минут, гипнотизируя взглядом последнее сообщение. Короткое: «я в порядке, просто устал», отправленное вчера поздним вечером.       Она знала, что ему тяжело. Знала, что финал требовал всех сил и что он не из тех мужчин, которые умели жонглировать отношениями и спортом одновременно. И всё же каждый день без вестей от него отзывался внутри тупой, ноющей тревогой. Она впервые почувствовала её ещё там, на проекте, когда видела, как Анна Сидорова касалась его плеча, и не могла понять, имела ли она право ревновать.       Прошло несколько дней, прежде чем он написал первый. Сообщение пришло поздно вечером, когда она уже собиралась ложиться спать, и экран телефона вспыхнул в темноте спальни, заставив её сердце пропустить удар.       "Была жесть! Эстафета из пяти этапов. Сначала пройти расстояние на тонких канатах на большой высоте, потом бетонную глыбу дробили. Сонь, ты бы видела эти куски, они были размером с меня. Ещё ядро метали — это вообще не моё, но я справился. Думал, что руки отвалятся прямо там! А под конец нас ждал ледяной бассейн. И это после всего, когда мышцы уже не слушались!"       Соня читала и улыбалась, потому что слышала его голос в своей голове: возбуждённый, чуть охрипший после нагрузки. Догадывалась, с какой интонацией бы он рассказывал, если бы сидел прямо перед ней на диване.       «Кто вылетел?» — она не могла не спросить, потому что каждый вылетевший участник всё ещё отзывался в ней эхом собственного опыта.       «Саша Стоун, Даша Наварская и Олег Виллард. Жалко Дашку, она классная была. Тихая, но упорная. И Олег нормальный мужик, но это Титаны, сама знаешь».       Она знала. Знала лучше, чем кто-либо, каково это — стоять на арене и понимать, что твоё время закончилось. Но всё равно переживала за каждого, с кем успела пересечься в коридорах, в столовой, на совместных испытаниях. Это было странное, новое чувство. Наблюдать за шоу со стороны, уже не будучи его частью, но всё ещё ощущая себя причастной.       Дни шли, а сообщения от Данила становились всё короче и приходили всё реже. Соня понимала разумом, что финал близко, он уставал и не мог разорваться между звонками и подготовкой. Но где-то глубоко внутри, в том самом уязвимом месте, куда она старалась никого не пускать, уже начал прорастать холодок страха. Что между ними была лишь интрижка, что шоу закончилось — и всё закончилось. Переживала о том, что он вернётся к своей прежней жизни, где нет места модели, которая однажды просто решила доказать себе, что она не пустышка.       Она листала соцсети чаще, чем ей самой хотелось бы признать. Алсу выкладывала фото со съёмок почти каждый день, и на одном из них, сделанном явно между испытаниями, мелькнул Данил. Он стоял в окружении атлетов, смеялся чему-то, показывал большой палец в камеру, и выглядел при этом совершенно счастливым. Не расстроенным. Не скучающим. Выглядел как человек, у которого всё в полном порядке.       Соня отложила телефон экраном вниз и долго смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то медленно сжималось. Ей не хотелось быть той девушкой, которая требовала бы внимания, устраивала сцены и обижалась на занятость. Однако ей хотелось знать, что она для него не просто эпизод или интрижка на время проекта.       Вечером того же дня Коннор скинул ей короткое видео. Оно было снято в столовой. Титаны сидели за длинным столом, галдели, смеялись, передавали друг другу тарелки. И в кадр попал Данил. Он жевал бутерброд и, заметив, что его снимают, лениво махнул рукой в камеру, не переставая улыбаться.       — Соня-я-я! — протянул кто-то за кадром, явно намеренно растягивая её имя. — Передавай привет своей любимой модели!       Лицо Данила изменилось мгновенно. Улыбка погасла, взгляд стал жёстче, и он, ничего не ответив, просто отвернулся и уткнулся в тарелку, словно не слышал обращённых к нему слов. Коннор за кадром хмыкнул и добавил, явно адресуя комментарий тому, кто снимал: «О, наш Регбист покраснел. Кажется, мы задели больную тему. Не будем его мучить».       Соня пересмотрела этот момент трижды, вглядываясь в пиксели на экране так, словно они могли рассказать ей правду. Он не покраснел. Просто не хотел, чтобы его дразнили при всех, и это было вполне в его характере. Ничего личного. Но почему тогда внутри неё что-то болезненно сжималось при каждом повторе этого видео?

***

      Разговор Данила с отцом случился поздним вечером, после очередного изматывающего испытания, когда он сидел на кровати в своём номере, прижимая телефон к уху плечом и одновременно пытаясь растереть затёкшие мышцы.       — Ну что, сын, финал уже близко, — голос отца звучал, как всегда, ровно. — Как настрой?       — Боевой, — ответил Алеев. — Но устал, бать. Реально устал. Каждый день как бой, только без перчаток.       — Это хорошо. Значит, ты выкладываешься. — Отец сделал паузу, и Данил уже знал, что сейчас последует вопрос, к которому он не был готов. — А что с той девчонкой? Моделью? Соней, кажется? Мне Дима рассказывал. Говорит, ты из-за неё сам не свой стал. Прямо на глазах меняешься.       Данил замер. Он не ожидал, что отец не только запомнил её имя, но и обсуждал это с Яшанькиным.       — Я в порядке, — сказал он. — А что с ней? Она домой уехала. Её выбили в допах, ты же знаешь.       — Знаю, — подтвердил отец, и в его голосе послышалась непривычная, почти неуловимая усмешка. — Я не осуждаю, если что. Она молодец. Я помню те испытания, где она тебя обходила. Сильная девка, хоть и модель. Но сейчас тебе нужно думать о финале. Сердце — это хорошо, но на ринге оно тебе не поможет. Если она разумная, то поймёт и подождёт. А если нет...       Он не закончил фразу, однако Данил понял всё без слов. «Если нет, значит, она тебе не пара». Старая отцовская мудрость, которую он слышал в разных вариациях всю свою жизнь.       — Она разумная, — ответил Данил тихо. — Просто я... не хочу её терять.       — Тогда закрой сердце на замок до финала, — отрезал отец. — А потом откроешь. Если она та, за кого ты её держишь, она дождётся. А теперь иди спать. Завтра новый день.       Данил отложил телефон и долго лежал в темноте, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ночная Москва. Отец был прав. Как всегда.

***

      С Алсу они встретились в маленькой кофейне недалеко от «Главкино», куда Соня специально приехала через полгорода, чтобы увидеть подругу хотя бы на час. Алсу влетела в двери запыхавшаяся, с рюкзаком наперевес и сбившимся набок хвостом, и сразу заказала себе двойной эспрессо, даже не взглянув на меню.       — Рассказывай, — потребовала Соня, как только подруга сделала первый глоток. — Что там у вас происходит? Я уже ничего не понимаю, чувствую себя оторванной от жизни.       — Всё плохо, — выпалила Алсу и тут же засмеялась, заметив выражение лица Сони. — Ну, не всё. Нагорный вылетел. Травма какая-то нелепая, прямо на разминке. Жалко, он симпатичный был.       — Алсу!       — А что? Я просто констатирую факт. У него бицепсы огонь, и вообще он в жизни ещё красивее, чем в кадре.       Соня закатила глаза, но невольно улыбнулась. Обычная болтовня с подругой, лёгкая и ни к чему не обязывающая, немного разрядила то напряжение, в котором она жила последние дни.       — А как там вообще? Испытания какие были?       — Два этапа, и оба жесть, — Алсу отставила чашку и начала активно жестикулировать. — Первый — это бег на дорожке. Десять минут, потом семь, потом пять, и с каждым разом скорость увеличивалась. Я думала, что лёгкие выплюну. Второй — парный воркаут с шестом. Нас разбили на пары, дали длинный металлический шест, и мы должны были преодолевать с ним полосу препятствий. Это просто ад, Сонь, честное слово!       — А Коннор? — спросила Соня, вспомнив их общую компанию. — Он как?       Алсу вдруг погрустнела.       — Проиграл. Представляешь? Я думала, он до финала дойдёт, все на него ставили, а он взял и слился на воркауте. Обидно до слёз.       Соня потрясённо покачала головой. Коннор всегда был одним из самых стабильных участников, и его вылет казался чем-то почти невозможным.       — Зато твой красавчик-лидер прошёл, — добавила Алсу, и её тон неуловимо изменился, сделавшись более осторожным. — Между прочим, ты могла бы и поинтересоваться, как у него дела. Он, кажется, тоже интересуется.       Соня отвела взгляд и сделала глоток давно остывшего капучино, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Я не хочу о нём говорить.       — Почему?       — Потому что он не звонит. Не пишет. Я понимаю про финал, про усталость, про то, что ему сейчас не до меня, но... — она запнулась, подбирая слова, и наконец выдохнула то, что мучило её уже несколько недель. — Я просто не знаю, есть ли ещё «мы», Алсу. Может, это всё было только там, на проекте. Может, сейчас он вернулся в свою жизнь и понял, что я — это просто эпизод.       Алсу замолчала. Не просто замолчала, а замерла, и это молчание было таким красноречивым, таким непохожим на её обычную болтливость, что Соня мгновенно насторожилась.       — Что? — спросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Что случилось? Ты что-то знаешь?       — Ничего.       — Алсу, я тебя знаю. Говори.       Подруга вздохнула, отставила чашку и посмотрела на Соню долгим, виноватым взглядом, каку людей, которые вынуждены сообщить плохую новость.       — После последнего испытания ему стало плохо. Скорая приезжала прямо к отелю. Врачи сказали всему виной перенапряжение, но... я не знаю подробностей. Меня там не было.       Соня побледнела. Чашка в её руке дрогнула, и кофе едва не пролился на стол.       — Почему ты мне сразу не сказала? — её голос прозвучал громче, чем она планировала, и несколько посетителей за соседними столиками обернулись.       — Я пыталась! — Алсу всплеснула руками. — Ты сама не хотела о нём говорить, ты меня обрывала каждый раз, когда я начинала. А я не знала, как сказать. Думала, может, ты уже... ну, забыла его.       Соня уже не слушала. Она схватила телефон, чувствуя, как пальцы дрожали, и набрала номер Данила. Гудки шли один за другим, бесконечные, разрывающие тишину, но никто не отвечал.       — В какой он больнице? — спросила она, и Алсу, впервые за весь разговор увидевшая в её глазах настоящий, неприкрытый страх, назвала адрес.       В палате пахло лекарствами и чем-то стерильным, отчего у Сони сразу засвербило в носу. Она практически бежала по коридору, не замечая ни медсестёр, ни указателей, и влетела в нужную дверь, даже не постучав.       Данил лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, но живой. Вокруг него сидели Крюков, Коннор и ещё кто-то из титанов, чьё лицо Соня не успела разглядеть. Увидев её, запыхавшуюся, с растрёпанными волосами и диким взглядом, они переглянулись с понимающими улыбками, от чего ей хотелось провалиться сквозь землю.       — О, кажется, нам пора, — сказал Крюков с многозначительной интонацией, поднимаясь со стула. — Им есть о чём поговорить без лишних ушей.       — Оставим их, — поддержал Коннор и, проходя мимо Сони, едва слышно, одними губами шепнул. — Он спрашивал о тебе. Постоянно. Даже когда врачи его осматривали.       Титаны вышли, и дверь за ними закрылась с мягким, почти неслышным щелчком, оставляя их вдвоём в тишине больничной палаты, нарушаемой только мерным писком какого-то прибора у изголовья.       Соня подошла к кровати, чувствуя, как колени подкашивались от пережитого страха. Данил смотрел на неё снизу вверх и улыбался устало, но так тепло и открыто, что у неё перехватило дыхание.       — Привет, — сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал немного хрипло.       — Привет, — ответила она, чувствуя, как к горлу подкатил ком, который она сдерживала всю дорогу до больницы. — Ты меня напугал. Очень.       — Перенапряжение. Врачи сказали, что ничего серьёзного, просто организм сказал «хватит». Через пару дней выпишут, уже лучше.       Она села на край кровати, не спрашивая разрешения, потому что в эту секунду ей было всё равно на приличия и правила. Он тут же накрыл её руку своей. Большую, горячую ладонь поверх её холодных, всё ещё дрожащих пальцев.       — Почему ты молчал? — спросила она тихо, глядя на их переплетённые пальцы, а не на него, потому что боялась, что если поднимет глаза, то слёзы, которые она героически сдерживала, всё-таки прорвутся. — Я думала... я уже не знала, что думать. Думала, ты просто забыл обо мне. Что всё закончилось вместе с шоу.       Он помолчал, и в этом молчании было нечто тяжёлое, что он носил в себе уже несколько недель и не решался высказать.       — Отец сказал, что я должен сосредоточиться, — признался он наконец. — Что сердце нужно закрыть до финала. И я не хотел тебя отвлекать своими проблемами. Глупо, да?       — Глупо, — согласилась Соня, но в её голосе больше не было обиды. — Я ведь просто ждала тебя. Мне не нужно было ничего особенного. Просто знать, что ты помнишь.       — Я помню, — он сжал её пальцы крепче. — Я каждую ночь вспоминал. Просто не знал, как сказать. Прости меня.       Она наклонилась и поцеловала его осторожно, почти невесомо, словно боялась сделать больно или нарушить хрупкую тишину, что установилась между ними. Алеев ответил на поцелуй, запуская свободную руку в её волосы и притягивая ближе, насколько позволяла капельница и больничная кровать с её неудобными поручнями. На несколько долгих, бесконечных мгновений всё остальное перестало существовать. Не было ни шоу, ни травм, ни отцовских советов, ни переживаний. Только они вдвоём, как тогда, в кабине автокрана, как в полумраке номера, как в беседке, увитой плющом.       — Осталось совсем немного, — прошептал он, когда они наконец отстранились, и его дыхание всё ещё было неровным. — Финал уже близко. Я дойду. А потом...       — А потом мы просто поговорим, — закончила она за него. — Без камер и чужих советов. Только ты и я.       — Договорились.       Она осталась с ним до вечера, пока медсестра, заглянувшая в палату, вежливо, но настойчиво не попросила её уйти, сославшись на то, что пациенту нужен отдых. Уходя, Соня обернулась на пороге и увидела, что Данил смотрел ей вслед, и в его глазах горел огонь, который она полюбила с первого дня, когда он столкнулся с ней в коридоре отеля. Не потухший, не ослабевший, а всё такой же яркий, несмотря ни на что.       Телефон в её кармане завибрировал, когда она уже вышла на улицу и вдыхала прохладный вечерний воздух полной грудью.       «Спасибо, что приехала. Я правда скучал. Больше, чем ты думаешь».       Она прижала экран к губам и улыбнулась. Впервые за долгое время чувствуя, как тревога, сидевшая в груди последние недели, наконец отпускала. Где-то там, за больничными стенами и огнями вечерней Москвы, уже маячил финал. И она знала, что он дойдёт. Потому что он обещал. А свои обещания он привык выполнять.