Песнь третья. Соловей и полумесяц.
Весна опустилась на город имперский,
Опять расцветают сады и дворы.
И ветер над морем, прохладный и дерзкий,
Разносит дыханье весенней поры.
Босфор, как сапфир под луною живою,
Катил свои воды меж двух берегов.
И город дышал величавой судьбою,
Не ведая тайны, не слыша шагов.
Но там, за стеной неприступных палат,
Где белым ковром осыпался жасмин,
Встречали влюблённые тайный закат —
Славянка Хюррем и паша Ибрагим.
Она перестала противиться доле,
Не гнала любовь, как незваных гостей.
Душа оказалась в невидимой воле,
И чувство вплелось в череду её дней.
А он уже тщетно пытался забыть
Тот голос, что сделался музыкой мира.
Он мог государства к ногам положить,
Но пал пред глазами чужого кумира.
Однажды под вечер, когда небосвод
Пылал над дворцом, как яркий рубин,
Хюррем незаметно вошла в переход,
Где ждал её старый, тенистый жасмин.
Она не ждала никого в этот час,
Но сердце дорогу находит во мгле.
Оно нас ведёт без приказов и фраз,
Хоть знает, что гибель таится во зле.
Стояла она над прохладой пруда,
В мерцании бледных созвездий-огней.
Как вдруг за спиною шаги без следа
Раздались, и он оказался пред ней.
Умолкли мгновенно любые слова,
Так море стихает у скал-кораблей,
Когда над заливом взойдёт, чуть слегка,
Луна, озаряя просторы морей.
Никто не решался нарушить покой,
И длилась священная их тишина.
Лишь ветер игрался с зелёной листвой,
Да в небе сияла печально луна.
И первым нарушил молчанье паша.
Его баритон был тревожно-глухим:
«Хюррем…» — прошептала так робко душа.
Впервые назвал её так Ибрагим.
Не титул султанши, не имя дворца,
Не властный указ для покорных рабов,
А имя любимой, что ранит сердца,
Звучало свободней запретных оков.
Она задрожала, как птица в силках,
Стрелой пролетело признанье насквозь.
Ответила тихо, скрывая свой страх:
«Прошу Вас, не надо... Нам должно быть врозь.
Не смейте так звать меня в тайной тени,
Иначе забуду я, кто я теперь.
Меж нами лежат непреклонные дни,
Меж нами закрыта железная дверь».
Он голову низко и горько склонил:
«Я тщетно пытался сбежать от себя.
Я в войнах кровавых спасенья просил,
Ночами взирал, престол свой любя.
Я гнал эту мысль, скакал на врага,
Я верил, что время излечит мой пыл.
Но к Вам возвращались мои берега,
И Вас я ни в битвах, ни в снах не забыл».
Закрыла глаза в исступленьи Хюррем,
А сердце стучало, как птица в груди.
«О, не говорите об этом совсем!
Нас ждёт только смерть и позор впереди!»
«Нет, выслушать Вы меня нынче должны!
Пусть эта минута мне станет концом.
Я Вас полюбил до такой глубины,
Что смерть мне не страшна пред Вашим лицом.
Сильнее всей славы, сильнее себя!
И если б султан повелел выбирать:
Отдать все земли́, лишь одну Вас любя,
Иль миром владеть, но Ваш взгляд потерять…
Я выбрал бы взгляд. Все империи — прах.
Исчезнут державы, обратятся в дым.
Погаснут все звёзды в холодных мирах,
А чувство моё остаётся живым».
И слёзы блеснули на бледных щеках,
Не горькие слёзы, не слёзы побед.
То плачет душа, утопая в слезах,
Когда получает заветный ответ.
Смотрела она сквозь алмазы из слёз,
И мир исчезал пред её красотой.
Султан и законы, и тяжесть угроз —
Всё стало лишь тенью, опавшей листвой.
«Зачем же судьба так жестока к любви?» —
Шепнула она, утирая глаза.
«Затем, что боится того, что в крови», —
Ответил он мягко, и стихла гроза.
«Мы оба обречены». — «Знаю всё сам».
«Нам даже мечтать не дозволено впредь».
«Я знаю». — «Тогда почему к небесам
Так больно взывает желанье сгореть?»
Он сделал к ней шаг, задыхаясь почти,
И голос его дрогнул, словно струна:
«Любовь не спросила на нашем пути
Дозволить ли ей иссушить нас до дна».
Луна поднялась над уснувшей водой,
Качал лёгкий ветер сплетенье ветвей.
Тогда прошептала она со слезой
Слова, что скрывала средь прожитых дней:
«Я тоже люблю Вас», — слетело с уст.
И мир изменился в тот миг навсегда.
Пускай всё шумел виноградный куст,
Пускай серебрилась в фонтанах вода.
Для них родилась совершенно иная
Дорога, что длиться века.
И жизнь началась, словно нить золотая,
Что вскоре разрежет слепая рука.
С той ночи не стали счастливее впредь.
Запретные чувства несут лишь тоску.
Тем, кто по законам обязан терпеть,
Любовь приставляет кинжал ко виску.
Теперь каждый взгляд стал мучительней яда,
И каждая встреча — над бездной прыжок.
Разлука сжимала их душу,
И жёг изнутри беспощадный ожог.
Тем временем тени сгущались во тьме,
Визири всё чаще в дворце замечали:
Паша погружён в свои думы в уме,
Его горделивость сменилась печалью.
Глаза его ищут кого-то в толпе,
Улыбка скользит, если рядом Хюррем.
И зависть крадётся по волчьей тропе,
Чтоб сделать его безродным никем.
И стали завистники тихо шептаться,
Почти неприметно, в полночной тиши.
Но яд начинает по капле вливаться,
Ломая величие честной души.
«Он слишком вознёсся», «Любимец султана»,
«Он власти достиг и не знает границ».
Так зрели интриги коварного плана,
Чтоб гордого сокола сбросить бы ниц.
Но втайне они ненавидели в нём
Талант, острый ум и великую славу.
И близость к султану, горящим огнём,
Что им не досталась на злую забаву.
Особенно зорок один был старик —
Визирь, что давно вожделел о паденье.
Он в каждую тайну незримо проник,
И видел безмолвных речей единенье.
Он видел их взгляды, немое сплетенье,
Любовь, что нельзя утаить от врагов.
Покинув Диван, он изрёк откровенье:
«Теперь ты погиб, не сыскать берегов!»
А рок приближался походкой немой,
Как шторм надвигается зимней порою.
Как тень, что затмит полумесяц златой,
Как грозный палач, что стоит над душою.
Палач точно знает: готова петля.
Но жертва пока ничего не предвидит.
Влюблённые смотрят в глаза хрусталя,
И бури грядущей никто не увидит.
Они проживали любой краткий миг,
Как будто он в жизни становится крайним.
И счастья их светлый, звенящий родник,
Весной этой стал утешением тайным.
Они ещё не представляли себе,
Что ждёт их предательство, слёзы и муки.
Что кровь суждена их сплетённой судьбе,
И ночь, что не кончится после разлуки.
Но чёрные крылья расправила мгла,
Судьба распускала смертельные нити.
И тень от её вороного крыла
Легла на Стамбул в преддверьи событий.
Пока нет отзывов.