О М У Т

      В мире волшебников было несколько полов, как альфы, омеги и беты. Мир состоит не только из истины и женщины, однако даже в этом мире не каждому дано получить своего истинного. Геллерт думал всю жизнь, что ему не нравятся омеги, они были слабыми и подчиненными, и всегда воняли навязчивыми запахи, он лишь единожды полюбил — это был альфа; он полюбил альфу по имени Альбус Дамблдор. В их мире скептично относятся к таким союзам как омега + омега и альфа + альфа, ибо волшебный мир не сильно богат численностью людей, и все одержимы продолжением рода, поднятием демографии. Альбус оставил его, когда их взгляды не сошлись на будущее, которое они хотели создать и теперь Геллерт вынужден прозибать время в своей тюрьме, которую он выстроил. Он проиграл Альбусу в сражении и благородно сдался. Обычно темных магов за тяжёлые преступления кастрируют, отчего и произошло с Геллертом — его лишили возможности продолжить свой род, но Геллерт даже не расстраивался по этому поводу, ибо твердо решил остаться в одиночестве. В стенах тюрьмы время не текло — оно гнило, подобно заброшенным садам, которые Геллерт когда-то мечтал покорить. Тишина здесь была не просто отсутствием звуков, она была физической субстанцией, давящей на плечи. Альбус… это имя теперь ощущалось как фантомная боль в месте, где когда-то была любовь. Геллерт сидел на краю жесткой койки, глядя на свои ладони. Его тело было осквернено, его статус Альфы был вырван с корнем вместе с самой возможностью оставить след в истории через плоть и кровь. Но, черт возьми, он не чувствовал пустоты. Он чувствовал лишь ледяное, кристально чистое одиночество, которое сам же и возвел в абсолют. — Глупо, — хрипло прошептал Геллерт в пустоту своей камеры, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Весь этот мир, эти бесконечные споры о демографии, о продолжении рода, какая жалкая суета. Геллерт закрыл глаза, и перед мысленным взором вспыхнул золотой блеск глаз Альбуса. Тот Альфа, который не подчинился, который не стал его тенью лишь заставил его быть одержимым им. До Геллерта донесся слабый аромат цветов и чего-то вязкого как мед, запах принадлежал омеге, но он не был навязчивым, скорее был манящим, как свежее молоко. Геллерт поднял взгляд разных глаз и встретился с взглядом зелёных глаз, которые уставились на него. Это был парнишка, и судя по форме — аврор; Геллерт усмехнулся — еще один глупец, который верит что авроры это оплот безопасности. — И кто же ты, мой юный друг? — поинтересовался Геллерт, смотря на парня за решёткой его камеры. Гарри сглотнул и старался придать невозмутимый вид. — Я Гарри Поттер, ваш новый страж, — заявил парень с слегка лохматой причёской. Геллерт негромко, почти издевательски хохотнул, откинувшись на спинку койки. Этот смех, сухой и надтреснутый, заполнил тесную камеру, резонируя от холодных стен. Он окинул Поттера изучающим, сканирующим взглядом, задерживаясь на его неровной прическе и том самом запахе — мягком, молочно-медовом, который никак не вязался с суровой формой аврора. — Поттер, значит? — произнес Гриндевальд, пробуя фамилию на вкус, словно старое вино. — Звучит как имя героя из детских сказок. Только вот герои обычно не приходят охранять монстров в такой дыре, в которой я нахожусь, не так ли? Мужчина подался вперед, и свет из коридора подчеркнул его изможденное, но всё еще величественное лицо. Разного цвета глаза Геллерта сверкнули недобрым интересом. Его не пугала решимость парня; скорее, это любопытство — насколько глубоко этот юный омега сможет зайти в своей попытке «укротить» того, кто сам является воплощением хаоса. — Скажи мне, Гарри… — Геллерт намеренно опустил формальное обращение, и его голос стал вкрадчивым из-за увлеченности диалога с этим милым омегой. — неужели тебе нравится эта работа? — Мой отец аврор, — ответил с нескрываемой тенью гордости Гарри. — я решил стать как и отец аврором. Геллерт лишь криво усмехнулся, обнажив зубы. В этом ответе было столько юношеского максимализма и слепого преклонения перед авторитетом, что это вызывало у него лишь смесь презрения и легкой, почти болезненной жалости. Он видел перед собой не стража, а ребенка, который надел маску взрослого, пытаясь подражать тени своего отца. — Как отец, значит? Как мило, — подытожил Геллерт, растягивая слова и вкладывая в них столько яда, сколько позволяло его слабое состояние. — Желание идти по стопам. Это так предсказуемо. Ты идешь по проторенной дорожке, надеясь, что если ты будешь достаточно послушным, мир одобрит твой выбор. Геллерт подался еще ближе к решетке, так что Гарри мог почувствовать исходящий от него холод и едва уловимый, терпкий запах морозной свежести и чего-то древесного. Глаза Геллерта сузились, изучая реакцию парня на его слова. — Но скажи мне, Гарри… Ты когда-нибудь задумывался, что происходит с теми, кто слишком старается быть хорошими? Они часто забывают, кто они есть на самом деле. Или, что еще хуже, они становятся всего лишь инструментами в руках тех, кто ими командуют. — Вы не правы, — резко осадил Гарри Гриндевальда. — вы здесь не просто так, это вы использовали людей как инструменты, а не наоборот. Геллерт замер, и на мгновение в камере воцарилась такая тишина, что было слышно лишь тяжелое дыхание Гарри. Его глаза, один голубой, другой темный, вспыхнули не на шутку не добрым огнем. Он не ожидал такой резкости. Обычно люди либо трепетали перед ним, либо смотрели с ненавистью, но этот парень спорил с ним, как с равным. Вместо гнева Гриндевальд вдруг рассмеялся — на этот раз не издевательски, а как-то надломленно, почти искренне. Он откинул голову назад, и пряди его белых волос рассыпались по плечам. — О, а у тебя есть клыки, Поттер! Какая самонадеянность, — выдохнул Гриндевальд, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ты прав. Я использовал людей. Я сжигал миры, чтобы построить новый, и да, в этом пламени сгорали и те, кто верил мне, и те, кто меня ненавидел. Это была цена. Гриндевальд снова посмотрел на Гарри, и на этот раз его взгляд был пронзительным, лишенным привычной насмешки. — Скажи мне, Гарри, если я — монстр, то кто для тебя герой? — Для меня герой это Альбус Дамблдор, — ответил без тени сомнения Гарри. Он правда восхищался профессором Дамблдором. При упоминании этого имени в камере словно упала температура. Геллерт замер, и на его лице отразилась целая гамма чувств: от мимолетной вспышки ярости до глубокой, бездонной меланхолии. Имя Альбуса ударило его сильнее, чем любое заклятие, которое когда-либо применяли против него. — Дамблдор… — прошептал Геллерт, и это имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Он криво усмехнулся, глядя на Гарри с какой-то болезненной иронией. — Ты выбрал себе идола, мальчик. Ты восхищаешься светом, не понимая, какую огромную тень он отбрасывает. — Но не такую тьму, которую излучаете вы, сэр, — озгрызнулся Гарри. Он чувствовал исходящий негатив от мужчины, и ему хотелось сбежать отсюда. Гриндевальд подался вперед, вцепившись тонкими пальцами в холодные прутья решетки. Его взгляд стал пугающе пристальным, отчего ноги Гарри аж подкосились. Было неприлично, когда альфа долго рассматривая омегу, это был дурным тоном, но Гарри забыл что он находится в тюрьме и тут у каждого текут слюнки чтобы присунуть ему. Это было так мерзко. — Он — святой. Он — моральный компас этого проклятого мира. Но скажи мне, Поттер… ты когда-нибудь задумывался, каково это — знать человека настолько глубоко, что ты видишь не его свет, а ту тьму, которую он так старательно прячет за своими лучистыми глазами? — Нет, не знаю, и знать не хочу, — процедил сквозь зубы Гарри и осторожно просунул поднос с едой мужчине. — хорошего вечера. Мне пора. Геллерт проводил взглядом удаляющуюся фигуру Гарри, слушая, как удаляются его шаги по каменному коридору. Резкость парня, его нежелание копаться в чужом прошлом— вызывало у Гриндевальда странное, почти забытое чувство азарта. Этот омега не был похож на тех, кто обычно приходил сюда с жаждой искупления или ненавистью. Он был чистым словно лилия. Этот омега не был похож на тех шлюх, которые осквернили свой пол своим похотливым поведением. Гарри был другим. И это раздражало сильнее всего. Мужчина перевел взгляд на поднос, который Гарри оставил у решетки. Еда выглядела странной, почти безвкусной, но сейчас она казалась единственной связью с реальностью. И единственным источником энергии. — Значит, твое имя — Гарри. Приятно познакомиться, Гарри, — пробормотал он, с тихим лязгом притягивая поднос к себе. В его голосе не было злобы, только бесконечная, выматывающая усталость. — Если бы ты знал, Гарри, какой это тяжкий груз — верить в святость человека, который когда-то разделил со мной одну мечту на двоих. Геллерт взял кусок хлеба, но так и не прикоснулся к нему. Вместо этого он снова уставился в темноту коридора, где только что исчез его новый страж, и в мыслях прикинул как будет вновь подкалывать этого загадочного омегу.