Последствия

Панталоне вернулся в свой кабинет на ватных ногах. С рук капали капли крови, впитываясь о ковер, на котором оставались следы от его туфель. Обогнув стол, он упал в кресло, запрокинув голову. Дрожащими руками Панталоне достал пропитавшуюся в крови сигарету и с трудом ее зажег — пальцы не слушались. Первая затяжка. Кашель — дыхание было сбитое, после бега. Он искренне не помнил, что произошло на собрании Предвестников, или это было после него? Голова гудела при попытке вспомнить хоть что-то, помимо оглушающего эхо его каблуков при беге практически в бреду. Панталоне просто знал, что теперь Сандроне окончательно мертва. С лица капнул пот. Выдох — кашель. Клуб дыма вышел не до конца. Видел свои руки, пахнувшие металлом. Кольца отлились алым; на щеке было красное размаханное пятно и застывшие брызги на линзах очков, которые он не удосужился вытереть. Он помнил как Пульчинелла с гордостью ее расхвалил, словно «переродиться» — достижение. Пусть на натлановцев поглядит. Помнил как Коломбина и Арлекино лестно отзывались о ее способностях к пианино и созданию чего-то «интересного». Коломбина даже слушала идиотские рассказы Сандроне о каких-то примитивных изделиях. Помнил как Тарталья смотрел на нее иначе, как на себе равного или приближенного, с каким-то мерзким уважением или потаканием... Это все убивало Панталоне до глубины души. Разрывало его душу на части и очерняло ее ненавистью и правидным гневом из-за несправедливости. Это Зандик был первым изобретателем в этой прогнившей компании. Это Зандик играл в сто раз лучше какой-то там марионетки, имея за плечами 400-летний опыт. Это на Зандика чертов Тарталья должен был смотреть как на равного, а не как на монстра Бездны. Хотя нет, этот несносный мальчишка и Бездны не боится. — Ублюдок... — рявкнул сквозь зубы Панталоне, ругаясь на Чайльда. Он кинул первый попавшийся под руку предмет о стену. Чернильница. Та самая, которую подарил Дотторе, после «того» случая... Разбил вдребезги. Чернила медленно, вязко стекали по стене, слабо отражая силуэт дельца, сидевшего напротив. Он глянул на себя в этом отражении, не по-доброму усмехнувшись. Если бы кто-то услышал, у него по спине бы пробежал мороз от ощущения надвигающейся опасности. Потушив сигарету, он потянулся к следующей, чуть не подпалив себе палец — цокнул. Пустая. Он сжал зажигалку до треска пластика и с ненавистью кинул о стол. Она миновала бумаги и разбилась на составные части в процессе. Металлическая часть с глухим звуком упала на ковер. Перед глазами мелькали и плыли образы смерти Сандроне: тяжелый предмет о шею, руки на шее, карманный охотничий нож... Она сопротивлялась стойко и бойко, цепляясь за новообретенную жизнь, милость Небесного Порядка, который Панталоне хотел сжечь до тла. Он слышал ее ругань, ее мольбы о помощи, сопротивление, попытку что-то предпринять. Они смешивались с криками боли и отчаяния и его собственным судорожным дыханием. Она забрала то, что принадлежало по праву Зандику. Она забрала его привычки, идеи, хобби... Она забрала у него его чертову жизнь, которую тот мог потратить на грандиозные открытия! А вместо этого он гниет где-то в земле под треклятыми останками Ирминсуля. Проклятье... Он с трудом вздохнул, дыша дымом и выдыхая его, время от времени кашляя. Какая-то там по счету сигарета — неважно, не считал. Зандика нет рядом, можно не думать об этом. Просто привычка, которая не помогала в данный момент. Только оставляла с мерзким чувством вины за каждую выкуренную сигарету. Пусть хоть двадцать выкурит — не успокоится, не сможет. Содеянное уже не исправить, а кровь с рук так просто не смыть. Кровь..? Он посмотрел на свои перепачканные кольца — темные перчатки прятали алый оттенок на них. Панталоне четко помнил, что у Сандроне — мать его куклы! — нет крови, только машинное масло вместо этого. Чья, к черту, это кровь?! Разве там был кто-то еще? Панталоне не знал — оттого на душе почему-то было легче — и тянулся к еще одной сигарете. Побеспокоиться об этом позже. Как и о раке легких, что упоминал Дотторе когда-то. — Пятая, — вспомнил Панталоне, обращаясь к пустоте. Пятая сигарета за это утро. Он устало усмехнулся, отбрасываясь на спинку стула, рука взъерошила волосы, очки спали. — Не умею я держать обещания, Дотторе. Прости же грешного меня.

***

На следующий день. К нему в офис вошел Тарталья, которого Панталоне вчера проклинал. Он стоял у двери, словно для экстренного отступления. Голос его дрогнул, он прочистил горло: — Коломбина мертва, Сандроне находится в тяжелом состоянии. Мы отвезли ее знаменитому мастеру из Нод-Края, — сообщил Тарталья Панталоне. Тот лишь кивнул, сжимая перо крепче. Пару капель упали на бумагу и стол. Чайльд этот заметил. «Значит, жертвой была Коломбина...» Что-то внутри него странно теплилось и выходило наружу в виде усмешки и тени улыбки на лице, которую Чайльд сразу подметил. Сдержать ее Панталоне был не в состоянии. Чувство на грани отчаяния, эйфории, вины и справедливости смешались в этом смешке мужчины, которую он даже и не скрывал. — Также мы попросили путешественника задействовать его ресурсы в поисках подозреваемого, — но решил не упоминать странную реакцию Панталоне. Умный мальчик все-таки. — Вы что-нибудь помните о вчерашнем? Панталоне посмотрел на Тарталью пустыми и холодными глазами, в которых не было ни капли сочувствия и скорби по отношению к произошедшему в их организации. Он поправил очки и снова глянул на бумаги, делая вид, что пишет. Ему это аукнется. — Нет, — твердо ответил делец, чуть позже добавив: — к сожалению. Тарталья чувствовал, что тот что-то скрывает. Работа с людьми давала о себе знать «шестым» чувством, которое грызло его изнутри. Однако развернулся и ушел прочь из кабинета, оставив Панталоне одного. Тот уже не сдерживал улыбку и редкие смешки, от осознания смерти «сестры» — как называл ее Дотторе — его почившего коллеги. То ли это, как бы выразился Дотторе, была «защитная реакция», то ли искреннее наслаждение от знания произошедшего. Он точно не мог сказать, чувствую как из него выходит еще один смешок. — Надеюсь, она мучилась, — вырвалось из уст Панталоне. Он замер на мгновение, потом хмыкнул. Смех прекратился. Рука положила перо в новую чернильницу — точно такую же, которую он разбил в приступе — и встал из-за стола. Сегодня был отличный день для одуванчикового вина.