Поединок остроумья

      За неделю до отъезда в Солнцево Женя не чувствовал ни облегчения, ни радости. Сидел на кухне после работы и, сам того не замечая, размышлял о легкости, с которой не был пока знаком. Его кабинетная рутина почти завершилась, а оставшаяся за ним историческая колонка жизнь не отягощала. Каким-то чудом Жене не урезали зарплату, и отношения с выпускающим редактором не ухудшились. Ситуация прямиком в список мистических аномалий. Женя по всем фронтам оказался в выигрышной позиции. Коллеги решили проставляться всю неделю: купили дорогого шампанского, зачем-то включили музыку, стоило в понедельник оказаться на работе. Он выпил. Они выпили, сказали много лишних, неискренних слов. И вот, теперь Женя глядел в светящийся монитор и гадал, взорвется ли у него от боли голова. Кондиционер в офисе, по обыкновению, не работал, а открытое окно пропускало лавой затекающую за ворот жару. Женя потер глаза костяшками, откинулся на спинку стула. Она, вторя его настроению, надсадно заскрипела в ответ. Старчески потянуло в пояснице. Женя сморгнул усталость и откровенное опьянение, опять посмотрел в компьютер, видимо, надеясь встретиться там с чем-то новым. Недописанный лонгрид с перечнем славянских празднеств в завтрашний выпуск журнала пялился на него в ответ ехидно, с человеческой, живой издевкой. Воздух был затхлый, и только больше сдавливал и так крошечный кабинет. Коллеги переговаривались, бурчали, занимались своими делами. Про Женю забыли сразу, как только позволила вежливость. Никто не обращал на него ни малейшего внимания – за это он был по-настоящему благодарен.       По углам засаленные журналисты обсуждали незначительные мелочи, решали срочные вопросы и просто толкали время поближе к концу дня. За соседним столом скрюченный креветкой коллега стучал по кнопкам ноутбука, модерируя комментарии в соцсетях. Константа офиса: вечно взмыленный и что-то завершающий, но никогда ничего не успевающий, Саша. В курилке Женя делился с ним планами на будущее и карьеру; у Жени непременно в списке дел значились поиск себя и увольнение, а у Саши – пустой лист. Он был поразительно никакой: ничем не интересовался и не мог поддержать беседу ни о чем, кроме рабочего аврала. Он не читал, не смотрел кино, никуда не ходил, только за продуктами и на работу. Женя обычно наблюдал Сашу как удивительное явление, как будущее, которого нужно непременно избежать. В том, что такой исход ждет всех работников офисов, Женя был свято уверен, и потому удаленка все отчетливее маячила долгожданным призом на горизонте: становиться вторым креветкой-Сашей не хотелось.       — Ты куда? — Саша прилипал. Если Женя шел куда-нибудь, он непременно шел за ним. Хорошо, что иногда спрашивал, можно ли пойти вдвоем. Как сейчас, когда Женя поднялся, чтобы выйти подышать и, совсем не закономерно, но весьма ожидаемо, покурить. Саша смотрел на него почти жалобно, потерянным взглядом человека, которому некуда пристроить свою жизнь и свое свободное время. — Курить? С тобой можно?       Женя кивнул.       — Пойдем, да. Голову надо проветрить. Душно.       Женя мог бы остаться наедине с собой. В уличной курилке на крыше головного офиса почти всегда было приятно и тихо, а летом обдувал прохладный ветерок. Там Женя впервые созвонился с Кириллом и проговорил с ним полчаса, хотя до того момента ни с кем не обсуждал ничего по телефону дольше десяти-пятнадцати минут, в этой же курилке через пару месяцев окончательно убедился, что надо ехать. Перестал называть отъезд бегством, убедил себя попытаться не думать о Солнцево как о капитуляции. С курилкой у Жени были тесные, доверительные отношения, до которых Саша никак не дотягивал, но вечно пытался в них встроиться.       Этикет и рабочую вежливость Женя уважал больше своего комфорта, а потому, вместо того чтобы Саше отказать, он поднялся с ним по бетонной лестнице с чугунными перилами на крышу и сел на лавочку рядом с выходом. Принялся слушать. Говорили про работу. Про бесконечный круг согласования документов, про особенно надоедливых коллег, духоту в офисе, и через пять минут, когда все реплики в стиле «это точно» и «все так» закончились, Женя признал свое поражение, а потому ретировался. Саша не пошел следом. Он обладал удивительным запасом понимания, когда утомлял слишком сильно. В любой другой момент понимание с его стороны отсутствовало.       По дороге с работы до дома Женя обычно слушал музыку. Чаще всего – очень громкую, крикливую, стремящуюся заполнить как можно больше пространства в голове. Его и родители, и друзья ругали за эту привычку, но после работы больше ничего не спасало. Ритмичные биты отвлекали от боли в спине, бас выгонял непрошеные мысли о делах, оставленных на завтра. Сегодня наушники разрядились, и на Женю напала жизнь. Но разве не ее он так отчаянно хотел? Вышло символично.       Город шуршал, гремел, гудел и выл сиренами, а деревья тихо поскрипывали усталыми ветвями на еле ощутимом ветру. Погода стояла ужасная. Осязаемый воздух перед дождем неприятно навалился на столицу, и Женя спиной мог бы опереться на пухово-тяжелое, мягкое, но настойчивое покрывало летнего грозового марева. Женя остановился под козырьком магазина, завернув с большой улицы во дворы. Мир замер вместе с ним, вторя и выжидая. Ни единого листочка не дернулось, а Женя выпустил из груди огромное облако дыма, закурив. Следом за дымом хлынул ливень. По тротуару снаружи, наверное, спешили прохожие. Прикрываясь газетами и портфелями, запрыгивали в трамвай и уносились по домам, наконец-то согнанные с насиженных рабочих мест стихией: побыстрее бы успеть доехать, не попасть бы под самый водопад.       Но в безопасности дворового козырька суета отошла. Она вся была там, за стеной многоквартирного дома, нашпигованного историями под завязку, точно так, как деревенский пирог щедро набивают мясом. Спешка отступила куда-то туда, за помутневшую вуаль чужих жизней. На второй, третий, десятый план. Двор снова зазвучал. Застонал дряхлой ивой под порывами ветра, забарабанил бешеным ритмом капель по металлу качелей… Усталость сошла с Жени с жарой; ее смыло потоком воды, смыло с работой, воспоминаниями о коллегах, смыло с серым цветом офисных стен. Голоса начальников и подчиненных пытались перекричать грозу, но она их победила. В ушах завесой встал дождь. Оттарабанили по железякам качелей мелодии звонков, вспенились в лужах остатки пресных лиц, утекли в сток беспочвенные переживания о завтрашнем дне. Жене на нос капнуло с куста сирени, слегка замочив сигарету. Пронзительно без наушников загудел телефон: Кирилл. Они поговорили немного: о том, как планируют ехать, о делах, о работе Жени. Кирилл сегодня больше слушал, и Женя становился все чище. С дождем и словами плохое ушло, и пришла пустота.       — Встретимся тогда в воскресенье утром? — примирительно, будто бы обращаясь к капитулирующей нервозности Жени, уточнил Кирилл. — Все в силе?       И затих. Словно чего-то ждал. Сидел там, на другой стороне, притаившись, и в засаде караулил, что еще Жене есть сказать.       Женя хмыкнул.       — Да куда уж я денусь. Меня дирекция на вилы поднимет, если я ничего стоящего не привезу.       — Ты не с концами уволился, что ли?       — Не-а. Ушел на удаленку.       — Вот же дебил.       — Да ладно, я загнусь в вашем Кукуево с бабусями.       Кирилл засмеялся, но как-то напряженно, надсадно. Женя решил это проигнорировать. Его голова была слишком пустой, а обсуждать что-то еще не хотелось. Он докурил влажноватую сигарету, стряхнул пепел и чуть-чуть послушал, о чем там Кирилл волновался в этот раз. Поставки дешевых безделушек для солнцевчан запаздывали, клиенты на товар из Солнцево (что это было, Кирилл никогда не уточнял, Женя не спрашивал) куда-то разбежались, а оставалась ведь всего-то неделя, нужно было поторопиться! Женя для приличия покивал в трубку, сказал пару слов. Кирилл для виду повозмущался немного. Их привычный ритуал.       — Ничего, еще объявятся, — теперь он примирялся с беспокойством Кирилла, как Кирилл – с его тревогой. — Еще же только понедельник.       — Наверное, — Кирилл переключился почти моментально. — Ладно, давай. Дуй домой. Я поеду по делам. Спишемся.       Это означало, что Кирилл объявится через некоторое время, возможно, прямо под конец рабочего дня, или позвонит в ночи, и обязательно куда-то потащит.       Ему никогда не сиделось на месте. Женя привык.       Он снова кивнул трубке, но попрощаться не успел. Кирилл сбросил. Дождь чуть успокоился, и Женя вылез из-под прикрытия козырька, поспешив домой.       Ботинки он промочил, хотя ливень за время разговора с Кириллом перестал. К плечам неприятно прилипала футболка. Из-за туч все вокруг покрылось серостью, небо занавесом темнело над домами и заворачивало их в полумрак. Женя прочавкал к двери квартиры от лифта и ввалился домой, глубоко вдыхая. Разулся. На пороге снял футболку и сразу закинул ее в стиральную машину вместе с джинсами и бельем. Кожа задышала, от открытой балконной двери потянуло свежестью и прохладой после сильного дождя. Женя постоял так, совершенно голый, некоторое время. Подумал о работе, глядя на блестящую в закатных лучах столешницу на кухне. Тревога не пришла. Он улыбнулся и закрылся в ванной. Просидев там полтора часа, отмокая в горячей воде, прижав ноги к груди и пальцами рисуя на пене, Женя не ставил будильник. И вышел весь красный и теплый, обнаружив, что на улице стемнело совсем.       В комнате было большое двустворчатое окно, потому полная темнота никогда не наступала. Светлые стены, светлые шторы. У Жени устроился условный порядок – вещи лежали на своих местах, покрывало в тон подходило обивке стула. Книги пылились на полках ровными рядами, свечи, расставленные в разных углах, никто ни разу не зажигал, и они восковыми столбами уныло высились на подоконнике, прикроватном столике, тумбочке и подиуме для телевизора. Для вида, не для выполнения своей прямой функции. Вразнобой висели картины – подаренные или где-то купленные, друг другу не подходящие, но заполняющие однотон стен. Знакомый-художник как-то прокомментировал, что это в современном стиле: разумная, чуть сентиментальная эклектика. Женя согласился.       Беспорядок нашел себе места на столе и кровати – там Женя и правда что-то делал, там теплилась жизнь. Он навалил на стол книги по истории, записные книжки, несколько ручек и карандашей, среди всего этого спящим режимом мигал ноутбук. Стул неаккуратно стоял чуть ли не в центре комнаты, в спешке отодвинутый, сбивающий стерильность пространства. Взрывом в центре всего выступала кровать – сбитые простыни, два одеяла, спутанных друг с другом. На полу у изголовья валялись подушки. Жене часто снились кошмары, и он ворочался, взбивая постельное белье, двигая на деревянной раме матрас, просыпался в поту и никогда не заправлял за собой. Давал себе поблажку: ведь все остальное протирал, мыл и ставил на свои места исправно, не пропуская ни одного предмета. Редко, правда, но какая разница?       Он постоял в дверях. Окно пропускало ночной свет города, но в углах все равно скопились тени — этих скромных попыток напугать для Жени хватало. Парням всегда ставили страх в укор, и Женя никому не рассказывал о своем ужасе перед темнотой, но боялся образов и ночных силуэтов кошмарно, отчего привычно залез под одеяло, хоть и было тепло, и скукожился под ним. Расправил одно, второе обнял. Простыни быстро пропитались запахом геля для душа.       Съемная квартира жила своей жизнью. В стенах гулял ветер, завывая сквозняком открытых окон, на кухне жужжал холодильник. Женя прикрыл глаза – в телевизоре, черным квадратом глядящем на него со стены, отражались огни фонарей, в них чудились глаза. Поворочался. Высунул из-под одеяла одну ногу. В груди потянуло, но ничего ужасного не случилось. Женя взял телефон, полистал соцсети. Когда глаза уже закрывались, он открыл приложение для медитации и поставил на фон «звуки вселенной», как обещало описание. Женя не знал, как звучала вселенная, но решил поверить, и закрыл глаза совсем.       Наступило ничего.       В ничего с ним разговаривал человек. Женя не видел его лица, только слышал голос, будто бы через толщу воды. Что-то держало Женю как веревки, и он не мог шевельнуть даже пальцами на ногах.       — На что ты готов?       Голос, вкрадчивый и жутко громкий, басил сквозь невидимую в ничего стену. Вопрос множился, становясь гвалтом в ушах. Женя снова задергался, и человек стал ближе. Мелькнул слабый свет с потолка, открывая негармоничные черты: глаза навыкате, массивный подбородок. Копна спутанных кудрявых косм, широкие мясистые плечи. Женя не мог понять рост незнакомца: от всего отвлекала острая, неприятная улыбка пухлых, чужих на лице губ.       — Чего ты хочешь? — просипел Женя. Он дернулся еще раз, скорее принимая правила игры, чем правда пытаясь выбраться. — Отпусти меня.       — На что ты готов?       — Я не понимаю.       Вдалеке послышался вой. Когти заскребли по стеклу. Значит, это не лампа? Это свет с улицы? Женя попытался оглядеться. Голова, словно на проржавевших шарнирах, отказывалась поворачиваться.       — Выпусти меня. Мне ничего не нужно!       Незнакомец улыбнулся шире. В его руке мелькнуло острие. Нож? Серп? Женя не смог разглядеть, потому что человек оказался вплотную к нему. От него пахло осенним степным ветром, сушеной травой и чем-то приятным – то ли луговыми цветами, то ли свежеиспеченным хлебом. Женю затошнило.       — Врунишка! — голос сорвался. Он все еще звучал издалека, у Жени заложило уши. Вой слышался намного ближе. — Все ты врешь, Женя Ершов!       Женю пронзила вспышка боли. Она взорвалась лопнувшей бутылкой, пролезла внутрь, растеклась темным цветом по всему телу. Женя заскулил. Человек с большими глазами прокручивал что-то у Жени внутри и смотрел на него, дыша между лбом и носом. Дыхание его было горячим; Женя всегда думал, что смерть холодная, но сейчас она стекала испариной от чужого рта и капала горячим потом с кончика носа, а холод не приходил.       — Отпусти. Отпусти меня…       Пучеглазый цокнул языком. «Цок» эхом запрыгал в ушах.       — Рано. Слишком рано, Женечка. Ты пока ничего не понял.       Закрутилась воронка. Свет замелькал наверху, реальность накренилась вбок. Почему-то зацокали копыта, а незнакомец исчез. Женя подумал, что очень хочет спать, прикрыл глаза…       И проснулся.