Thanos Anyways

Жизнь жуткая иронистка – Намгю пришёл к этому выводу утром, проснувшись у себя в квартире с липким от пота телом и противным привкусом рвоты во рту. Он плохо помнил, как добрался домой прошлым вечером, плохо помнил, что было после того, как он закончил блевать и вышел из клубного туалета – все, что он помнил, пронеслось в его голове ещё раз маленьким цветным вихрем, когда он, только разлепив глаза, сразу дёрнулся к телефону на зарядке, где светилось сообщение от контакта Танос Хозяин Ничего: Йо man скинь вчерашние фотки.  Если ещё четырнадцать часов назад Намгю на импульсе позволил себе хотеть, чтобы все между ними с хёном кардинально поменялось, то теперь его страстным желанием было, чтобы всё оставалось, как прежде. И когда он прочёл сообщение, то вспомнил, о ком идёт речь: хён даже глобальные перемены в своей жизни был способен переживать налегке, как пустячное дело, как будто последствий не существовало в принципе.  Что уж говорить о такой условности, как чувства Намгю? Даже если в тот вечер, притворяясь, что пошутил, Намгю был недостаточно убедителен, Танос бы всё равно натянул сову на глобус и убедил себя в чистоте монеты. Он не любил плохие эмоции, не признавал рефлексию – ни свою, ни чужую.   «Чёртов инфантильный имбецил» – шипел про себя Намгю, а параллельно улыбался бешеному восторгу и граду эмодзи в ответ на присланные им портретные фото со вчерашней вечеринки.  «You're so good at catching the moment Намсу братан» – пиликнул его телефон и уставшие от дикой ночи глаза Намгю почувствовали, как снова наливаются кровью, в то время как сердце зашлось в омерзительном горько-сладком галопе.  Это было правдой. Никто не мог сравниться с ним в ловле верных моментов – в смысле, вообще. Во всём.  И сейчас он оказал огромную услугу им обоим – и себе, и Танасу – поймав этот момент, зависнув в нём, утонув в ощущении, что ничего действительно не произошло, что и для него самого всё осталось по-прежнему.   У этой услуги была только одна побочка: когда тебе кажется, что ничего не изменилось, при том, что на самом деле кое-что таки претерпело метаморфозы, но ты убеждаешь в себя, что остался в исходной точке – вот тогда ты начинаешь действовать так же, как и всегда, будто ничему не был научен своим же горьким опытом.  Намгю упрямо проглотил этот опыт, как пилюлю, и дал газу привычной дорогой обратно, по гравию разочарований и ложных надежд, держа в голове бесполезную заметку, что всё в прошлом и больше он так низко не опустится. Ещё бы.  Намгю страшно запутался.  По-хорошему ему, наверное, нужно было с кем-то поговорить об этом дерьме, но проблема была в том, что ему честно было не с кем. Что понимал олух Генсу? Что мог ему предложить мямля Минсу? Сколько дорожек Намгю нужно было снюхать с барной стойки, чтобы выдержать надменный тон Сэми?  Хрен со всем этим. Эти придурки не поняли бы его ни на грамм.  Может быть, неплохим вариантом был психолог, но Намгю ещё не так низко пал, чтобы признать, что помощь ему нужна профессиональная. «Я хожу к психологу» – даром что сказать «Я настолько бесполезная размазня, что не способен собрать собственные мысли в кучу».  Потому что именно так Намгю себя и чувствовал. Не способным.  Не хватало ещё другим об этом знать. Единственную мало-мальски вменяемую реплику по своему запросу он получил от матери – госпожа Минё во время спонтанного сыновьего визита оторвала губы от фильтра сигареты на две секунды только чтобы вальяжно сказать Намгю: — Вали от своего рэпера подальше, крысёныш, да побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше оно тебя жрёт. Мама, судя по всему, проводила параллели с господином Доксу и личным опытом; но Намгю, даже понимая, что она права, что у таких, как они с Минё, все двигается по одному трагичному сценарию, всё равно не слушался и оставался на месте.  Возможно, потому что он считал себя лучше матери. Умнее и хитрее, конечно, чем старая стерва. Круче по части преодоления созависимых ловушек. Возможно, потому что считал, что у него все по-другому, что он не вляпывается, как эта престарелая идиотка.  А возможно, потому что ещё лелеял внутри какое-то жадное, одержимое подобие надежды.  Поводки, в конце-то концов, так просто не снимаются – зато их можно аккуратно оттянуть, чтобы не сдавливали горло. Это была глубокая ночь – декабрь, самое начало, прохладные, колючие вечера,  перетекающие в туманные обители конденсата после полуночи. Намгю слушал музыку в эйрподсах – подаренных Таносом в рандомный день просто так, эка невидаль – и курил траву у себя в спальне в Хонгдэ, когда ему вдруг пришло сообщение.  Танос Хозяин Ничего: Намгю man в темпе пожалуйста прошу приезжай ко мне на студию срочно должен с тобой поговорить это очень важно до завтра прям вообще не ждёт Намгю: Выезжаю, хён  Первым звоночком было обращение по имени – знамение безумных, не свойственных обычно брождений в душе хёна.   Вторым звоночком – собственно, обилие синонимов слова «умоляю», на которое у Намгю был персональный кинк, а особенно в исполнении Таноса.  Третий звоночек звонил всегда, бесперебойно, потому что Намгю всегда хотел ехать к нему.  А на этот раз что-то внутри еще и настойчиво пищало, что этот заезд будет непростым, с особым мотивом.  «Ты, нахрен, совсем идиот, что ли?» – спрашивал Намгю сам себя, в полпервого ночи садясь за руль бывшего Таносовского Порша (на котором уже больше года красовался ёмкий номер 124뱀0420), выезжая на шоссе, в сторону личной студии хёна, которая от Хонгдэ находилась хорошенько на расстоянии, с трудом щурясь на слепящей свет встречных фар, настраивая сонное сознание на особый разговор. Да, он чуял, что разговор будет особым. Нет, он не был идиотом. Идиотом был Танос, который решал обнажать свою хрупкую душу в такое неудобное для обоих время.  С Намгю, короче говоря, все взятки были гладки.  Танос встретил его на студии лохматый, взвинченный и прыгающий от пола в странном болезненном восторге. В тёплой неоново-оранжевой подсветке на аутентичном индийском ковре были разбросаны банки апельсинового энергетика.    Намгю тяжело вздохнул, расстёгивая зипку.  — Как у тебя дела, хён? — осторожно спросил он, оглядывая лицо Таноса, которое будто бы ещё больше расширилось, стала ярче и выразительнее от лезущих сквозь все поры эмоций. Голубые глаза лихорадочно сияли, как две подожженные конфорки.  — Намсу, — Танос, подрагивая, вытянул вперёд худую, увешанную кольцами руку. Намгю на автомате перехватил её, переплел их пальцы – сам не понял, с каким посылом; его собственные тонкие крысиные лапки смешно утопали между длинных цветастых фаланг хёна. Ему почему-то показалось это почти до слез трогательным.  Намгю не плакал в смысле вообще, но, возможно, эта ночь была бы точкой отсчета, когда он пришёл к скрытой надстройке в своем организме – потому что его вызвал сюда человек, копалвший в его эмоции на такую глубину, о в наличии в себе которой Намгю сам не знал.  Да, может быть, он бы даже заплакал, если бы Танос ему сказал, то что он хотел услышать. То, что он до трясучки и до кровавой рвоты хотел услышать.  Выворачивать желудок сил у него больше не было, в любом случае.  Какой же он красивый, думал Намгю в ожидании ответа. Многие люди, у которых голова совершенно пустая, наполненная одним ветром и обрывками фантиков, имеют такие лица, как у него – такие в своем роде открытые, светящиеся, не обремененные ни интеллектом, ни стрессом, ни горькими морщинками, с каждой чёрточкой, так и искрящейся жизнью. Намгю был «жёлтым супрематистом» и вообще чтил идею, что европеоидный стандарт красоты им жестко навязан  – но когда речь заходила о Таносе, его крупных, распахнутых глазах и почти «белой» структуре лица, все условности отпадали. Такое лицо, как у его хёна, стоило всех опрессорских побед.  — Намсу, — ещё раз повторил Танос, сквозь шепот облизывая губы длинным языком ящера, моргая перед его лицом, как большая заводная кукла. Радужные пальцы сжали руку Намгю крепко, полутребовательно-полупросительно – но всё равно в этом было что-то от тонущего, зацепившегося за круг. Намгю ответил таким же пожатием, разве что более принимающим, мягким. — Да, хён?  — Ты поможешь мне? — Танос произнёс это дрожащим низким голосом и, не выпуская ладонь Намгю из своей, резко сложил руки в молящем жесте, — ты поможешь мне с песней?  С песней?  — С песней? — тупо уточнил Намгю, нежно поглаживая внутреннюю сторону его ладони.  Какая дорожка из всех переплетённых путей фортуны могла привести их с хёном к песням этой ночью?  — Помнишь, я тебе ещё в штатах рассказывал по песню, которую сочинил про Джинёна? My boy, всё это время мне было так хреново, как будто внутри что-то сосало, как клещ, который нахрен прицепился к сердцу намертво и давай себе сосать из меня силы годами. Я честно хрен знал, от чего мне все время так плохо, даже если вокруг праздник, туса, жизнь бьёт ключом. What kind of fucking depression it is, man? Чего-то не хватало, какая-то дыра должна была закрыться. And you know, этой ночью я понял. Этой ночью мне по голове бабахнуло ответом, my boy. Всё дело в нём. В Джинёне. В motherfucking Ди-Снейке, братан.  Что-то в груди у Намгю резко, грубо дёрнулось – он не мог назвать это нежным словом «ёкнуло».  Какого черта он говорит о Ди-Снейке? Какого черта упоминает своего бывшего сраного бэндмэйта и просто сраного бывшего?  — Джинён – мой незакрытый гештальт, man. The biggest love of my life, the cruelest one. Такие чувства, братан, испытывают раз во всей сраной жизни. Джинён сидел во мне все это время, потому что я никогда не переставал его любить. Этого самого нереального в моей жизни freaking narcissistic ублюдка, но и самого нежного ангела and the most beautiful flower I’ve ever seen. Это нездоровое чувство, my boy, но разве я ever tried to be a normal guy? I’m fucking crazy, man, and that’s who I am. И чтобы вывести его, the most important feeling in my life, в абсолют, я должен вылить их в трек. Я должен записать super mega crazy fucking hit. И сегодня я его добил, чувак! Довел до идеала. За три сраных часа, прикинь? Я как на бомбе сижу, Намсу, чуть тронешь и взорвусь. Братан, если ты сейчас не послушаешь этот трек и не скажешь свое честное мнение, I’m gonna die. Я его уже и свести успел, c’mon, let’s go в кабинку, чекнешь прямо щас..  Намгю вдруг неожиданно для самого себя вскрикнул – так крепко, больно впился зубами в побелевшую сухую нижнюю губу.  Что-то внутри лопнуло. Крепко, с оглушительным противным чпоком. Размазало к хренам все его неадекватные надежды по стенкам нутра.  Намгю больше так не мог. Больше не мог терпеть этого злосчастного, проклятого, конченного, конченного придурка.  Он больше не мог во всём этом вариться.  — Да что ты нахрен несёшь, чёртов ублюдок?! — заорал Намгю, отбивая звук эхом по тонким стенам из гипсокартона.  И сразу заметил, как они оба – и он сам, и Танос – синхронно вздрогнули.  Дико. Это правда говорил Намгю – кажется, они оба и вообразить не могли, что он может в сторону Таноса говорить в таких тональностях.  — Какой нахрен Джинён? Какой нахрен трек? Какой, черт побери, гештальт? Что ты несешь? Зовёшь меня посреди ночи в поганую погоду через весь город просто ради того, чтобы рассказать о своей очередной мега факин’ крейзи богемной хотелке, вокруг которой все должны плясать, да? Ты совсем рехнулся? Я достаточно это терплю, эгоман хренов. Всё всегда про тебя, всё всегда про то, какой ты несчастный, как ты хочешь больше, и больше, и больше, и ты никак не нажрешься, ты никак, сука, не остановишься, потому что твоему ненасытному имбецильному мозгу всегда мало. Йо, а ты хоть раз испытывал желание про меня что-нибудь узнать? Хоть раз поговорить про то, чем я живу, от чего меня колбасит, чего я, нахрен, хочу? Нет, сука, твой маленький мозг в это не может. Они все, и Мина, и ЭмДжи-Коин, и Ди-Снейк твой сраный уходят не потому, что ты старый, и не потому, что твой прайм на исходе, а потому, что ты чертов большой тупой ребёнок, у которого в голове только радужной дерьмо и он, он, он сам и больше ничего. Тебя же никто не любит, а, Субон-а? Ты даже собственных предков достал, потому что застрял в этой фазе трудного подростка с всратой американской мечтой. Твоя мама никогда нахрен не будет тобой гордиться, Субон-а, потому что ты чёртово разочарование. Твой папаша однажды разобьет тебе череп бутылкой и будет прав, потому что в твоей башке ничего полезного нет. ЭмДжи-Коин был прав, когда назвал тебя Хозяином Ничего. Потому что у тебя ничего и нет, Та-а-анос. Может быть, ты и правда легенда, но только потому что легенды это брехня. Ты брехня. Вся твоя жизнь брехня. Пошёл ты нахрен.  Намгю выдохнул так, как будто целую вечность не дышал, и замолчал. Пока он со своей стороны с жаром сотрясал воздух, на противоположной звенела тишина: Танос просто стоял и смотрел на него глазами-лупами. Голубое небо пошло грязными дождевыми пятнами. Квадратная челюсть едва заметно пошла мелкой дрожью, как будто деревья в преддверии дождя. Намгю наконец-то выпустил грозу наружу; молния поразила Хозяина Всего до полного онемения.  Танос, подумал Намгю между делом, абсолютно точно впервые за всю свою жизнь вот так молчал, вот так тупо пучил глаза, чувствовал себя вот таким потерянным, не находящим ключей к пониманию ситуации. Он даже не был в отчаянии или в беспомощной прострации– он просто выпал. В тяжелейший осадок, который мог представить.  Танос так ему и ничего не сказал, проглотив язык с концами, в свете сменившейся с оранжевого на голубой подсветки теперь выглядя даже печально. А Намгю, вылив на него весь этот сдерживаемый, на самом деле, уже годами безумный поток, застегнул зипку обратно и как ошпаренный выскочил на улицу, на студийное крыльцо.  И когда сухой морозный воздух декабрьской ночи дал ему в лёгкие, заставив глубоко, до боли резко вздохнуть свежести, Намгю всем телом вдруг почувствовал крепкий фантомный щелчок.  С него как будто спали кандалы. В голове стало тотально пусто. Дышать впервые за долгое время было  легко-легко. Почти до слез.