Рубин

      — Ты выглядишь как-то по-другому.       Лука поднял бровь, вглядываясь в лицо Адриана. Хоть солнце уже зашло за горизонт, улицу освещали тёплые жёлтые фонари.       — Думаешь? — Хмыкнул Адриан, — я просто не накрашен сегодня.       Они шли вдоль тихих улочек. От метро до новогодней ярмарки идти минут пятнадцать.       — Ты красишься? — Искренне удивился Лука, остановившись. — Я никогда не замечал.       — Ну, стрелки до ушей никогда и не рисую. Так, только тон кожи выравниваю, синяки под глазами убираю, — тут он усмехнулся, — ладно, ещё иногда могу брови уложить и ресницы закрутить, чтобы были больше видны.       — И тебе не лень каждый день это делать?       — Как будто это от меня зависит, — Адриан посмеялся, начав перебирать в кармане связку ключей. — Ты меня раньше не видел! Я пару лет назад с прыщами боролся, и отец заставлял меня краситься так, что можно было лечь на белую подушку лицом, и весь макияж останется на наволочке. Ты не забывай, что я, по факту, лицо бренда Агрестов, и мне всегда надо выглядеть неотразимо. Впрочем, я и без макияжа такой, — он закатил глаза, и оба они рассмеялись.       — Ужас какой, — покачал головой Лука, — и так всегда?       — Конечно, я же модель. Раньше ещё хуже было, а сейчас мной всё меньше интересуются компании, ищущие моделей.       — С чего это? Я, когда с тобой только познакомился, загуглил твоё имя. Даже если брать фотки двухлетней давности, ты сейчас гораздо взрослее и красивее выглядишь. Там это выглядит, будто ребёнка напудрили и заставили строить из себя взрослого.       — Ты сам на свой вопрос и ответил, — пожал плечами Адриан. — Я стал моделью будучи совсем маленьким ребёнком, и сейчас некоторым агентствам уже приелся за столько лет. Некоторые считают, что я уже «отцвёл», и говорят, что после восемнадцати мне модельная карьера не светит из-за старости. Всем хочется видеть ребёнка, который наряжается для взрослых, как бы противно это не звучало. Догадываешься, для чего вообще детей используют в качестве моделей?       Лука остановился.       — Серьёзно? Ты не шутишь? Это всё для педофилов? И почему тогда никто ничего с этим не делает?       — Ну, официально, конечно, детский моделинг существует не для них. Но так думаю я и все мои знакомые, которые крутятся в этой сфере.       — Запретить всё это надо, — нахмурился Лука. — Я знал, что моделинг никогда хорошим занятием не был, но чтобы так... Подожди, а с тобой всё в порядке? — Обеспокоенно спросил Лука, — никто не домогался?       Адриан неопределённо махнул рукой.       — Да, но немного не так, как это представляют обычно. Например, я с самого раннего детства слышу всевозможные комментарии о моей внешности от взрослых, они даже не стараются говорить тихо. Громко, при всех, на съёмке мне во всех подробностях однажды рассказали, что во мне очень много сексуальности, а лицо будто неземное. Ну, и дальше там было в таком же духе прошлись по всем моим частям тела. Мне, вроде, было тринадцать. Говорил это взрослый фотограф. Нежелательные, «случайные», — он показал пальцами кавычки, — тоже были. Я не знаю ни одну модель, которая бы не подвергалась подобному.       — Бедняжка, — сказал сочувственно Лука, — это самое противное, что вообще я могу представить. Такие уроды понимают, что они делают и что дети это осознают. Я считаю, что их всех таких надо изолировать от общества.       — Если честно, — Адриан шёл, смотря на крыши домов и не поворачиваясь на парня, — я думаю, что не хочу заниматься всем этим. Я даже рад, что никто меня во взрослом возрасте не рассматривает в качестве модели. Я это делаю, потому что мне говорит отец, да и всё тут.       — Конечно не занимайся! — Подбодрил его парень, — в этом нет тебя.       — Это видно?       — Если пообщаться с тобой больше одного часа, это можно разглядеть в каждой твоей фразе касательно моделинга. Знаешь, ты вообще не похож на себя на фотографиях. У тебя лицо там какое-то другое, даже не описать словами. Ты улыбаешься там не так, как ты делаешь это в жизни.       — Ты так подробно смотрел все мои фотографии? — Посмеялся Адриан.       — Не-а, — вследом рассмеялся и Лука, — я твой официальный аккаунт в инсте заблокировал. Мне начали твои фотки в ленте попадаться, и меня это начало раздражать. Если бы ты сам выкладывал свои селфи, я бы лайкал, но не тут.       — Это только в мечтах, — вздохнул Адриан.       — Ты бы вообще хотел быть медийной личностью? — Поинтересовался Лука, обгоняя парня. Теперь он шёл спиной вперёд. — Если бы, например, дали шанс выбрать, ты бы стал таким?       — Не знаю, это всё кажется настолько далёким. Я привык к камерам и всему такому. Даже не знаю другой жизни, так что и сравнивать-то не с чем.       — Почему же, — Лука пожал плечами и немного запнулся, пропуская проходящую женщину. Она не смотрела ни на одного из парней, — сейчас ты совсем не медийный. Сейчас ты просто пошёл праздновать новогоднюю ночь, совсем как какой-то среднестатистический парень, который никуда не выкладывает свои фотографии.       — Это ты про себя?       И оба они рассмеялись, быстро зашагав вверх по улочке. Холодный ветер иногда поддувал, заставляя кожу покрываться мурашками. Снег, который радостно обещали, так и не выпал. На улице блестел лишь остывающий иней, а о снеговиках речи и не шло. Даже слякоти, хлюпающей под ногами, не было, только сухость и холод.       Парни вышли на большую улицу, освещаемую длинными тёплыми гирляндами и красивыми фигурными фонарями. Тут красовались и снеговички, и леденцовые палочки, и олени, которые горели ярким светом огней. Длинный путь в самую глубину парка почти весь был забит толпой молодых людей. Здесь не было стариков или детей — те уже давно сидели дома и уплетали ужин за обе щеки. Только молодые, те, в ком кипела кровь и не давала сидеть ровно на месте, были сегодня на улице. Хоть ярмарка почти вся закрылась, некоторые открытые лавки всё продолжали гореть ярким светом. Послышался запах горячих закусок и алкоголя.       — Пил когда-то глинтвейн? — Спросил Лука, вставая в длинную очередь к одной из открытых лавочек.       — Это типо горячее вино? — Ответил вопросом на вопрос Адриан, прикрывая голову и лицо капюшоном. Выглядела куртка как обычная: сидит по фигуре, обшита не слишком пушистым мехом на рукавах, подоле и капюшоне. Такие стали особенно популярными в последнее время, и достать по дешёвке было легко. Только вот у Адриана она была точно от какого-то дорогого бренда.       — Ага, — протянул Лука, — у меня мама даже варит его иногда зимой. Домашний в тысячу раз лучше, я тебе как-нибудь обязательно дам попробовать. И мамино мясо, — он спохватился, — сегодня ты обязан зайти к нам. Это самое восхитительное, что я когда-либо пробовал.       — Хорошо, — обрадовался Адриан, продолжая прятать лицо.       — Думаешь, узнают?       — Есть страх. Я, так-то, из дома сбежал сегодня.       Лука довольно улыбнулся.       — Да ты шутишь, — он легко стукнул по чужому плечу. — Реально прям сбежал?       Адриан улыбнулся.       — Отец думает, что я сплю из-за головной боли. Натали меня прикрыла. Но всё равно надо вернуться раньше четырёх утра. Отец тогда уже будет дома спать.       — Он так сильно тебя опекает? — Спросил Лука, наклонив голову.       — Ты смеяться не будешь? — Вдруг посерьёзнел Агрест, продвигаясь ещё на несколько шагов в очереди.       — С чего бы, — он пожал плечами. — Осудить или посмеяться легко, а понять и пожалеть всегда труднее. Тебе повезло, что я в этом плане ищу только сложные пути.       Адриан смущённо закрыл лицо руками.       — Он очень сильно меня опекает. Это прям неадекватно. Даже не знаю, какой тебе показательный пример дать, — Адриан прикусил губу в раздумье. Очередь ещё немного продвинулась. — У меня стояла камера в комнате до двенадцати.       — Ты серьёзно? — Парень широко открыл рот, тут же его закрыв.       — Нет, — Адриан помотал головой и улыбнулся. — Ещё он одевал меня до четырнадцати. В тот же год был момент, когда он контролировал мою еду. Потом он меня ещё в дурку сдал. Но там, — он замялся, — отдельная история.       — Расскажи, — Лука немного понизил голос, — я умоляю, это будет самая незабываемая история, которую я когда-либо слышал.       — Ты мне тоже ничего не рассказываешь про себя, — он по-доброму улыбнулся, толкнув парня в сторону. Очередь почти подошла к кассе.       — Я тоже расскажу. Мне правда интересно, — он сложил руки вместе. Кольца на пальцах брякнули друг о друга. И, увидев быстрый кивок, Лука просиял, — спасибо.       — Мальчишки, что заказывать будете? — Послышался звонкий голос тучной девочки, которая бодро раскладывала еду в разные упаковки.       — Здрасьте, нам два глинтвейна и два больших френч-дога, — улыбнулся Лука.       — Восемнадцать-то вам есть?       — Семнадцать, но уже совсем скоро восемнадцать, — слукавил он, — но можно, наверное, и безалкогольный...       — Да ладно, — рассмеялась она, — вам повезло, что мне тоже семнадцать. Только никому не рассказывайте, а то меня уволят. С вас девятнадцать евро. Наличными или по карте?       Лука не успел ответить, как Адриан протянул голубую и розовую купюру.       — Тут вам ещё чаевые. Хорошего нового года вам, — улыбнулся Адриан, отходя немного в сторону. Девушка прям вся расцвела.       — Я бы заплатил, — смутился Лука, наконец получив в руки горячие стакан и булочку.       — Для меня это менее затратно, — уклончиво сказал Адриан, и парень с ним молча согласился.       Они шли дальше, болтая ни о чём. Еда была в фольге, а напиток с закрытой крышкой, так что ничего не остывало. Свет от фонарей всё больше приглушался по мере того, как они оказывались дальше от центра парка. Повеяло холодом, и рядом с ними оказалась Сена. Выйдя на набережную, они немного отошли, чтобы ветер не сильно сдувал, и присели на уединённую скамейку. Рядом даже не светил фонарь – здесь он был сломан. От проходящих людей их скрывали высокие клумбы с голыми деревьями и кустами, которые летом все расцветали.       Адриан сделал первый глоток и довольно промычал.       — Очень даже ничего, — и он откусил френч-дог.       — Я жду, — посмеялся Лука, тоже отпив большой глоток. Горло сразу приятно обожгло.       — Ну, ладно-ладно, — рассказывать вроде и хотелось, а вроде и нет. Адриан знал, что Лука не осудит и никому не расскажет, но ему всё равно казалось, что он нагружает своими проблемами парня. В то время как тот вообще про себя умалчивал.

***

      Говорят, что мозг стирает плохие воспоминания, чтобы человек не сошёл с ума. Но даже это Адриана в тот период не спасло от сумасшествия.       Ему было всего четырнадцать, но мама уже умерла. Когда он узнал, слёзы уже нельзя было остановить. Они текли и текли, а за ним последовал и крик. Так Адриан не кричал даже в самые сильные моменты злости. Это была настоящая истерия, после которой он несколько дней только приходил в себя.       Но отец заплакал только два раза. Когда они приехали забирать тело из больницы и когда гроб опускали в землю. После этого парень не видел ни одной слезинки, ни одного искреннего разговора о скорби.       Потом об этом узнали СМИ. Хорошо, что на похороны их не подпустили даже близко, иначе бы Адриан прямо там прыгнул вслед за мамой в сырую землю.       А потом произошло кое-что, что Адриан до сих пор понять не мог.       Занятия и быт вернулись на место, только близкого человека больше не было рядом. Мир не остановился, мир её не оплакивал, мир бежал дальше. И Агрест должен был бежать дальше.       Это был конец весны. Адриан зашёл домой и первое, что увидел, так это огромная, нарисованная от руки картина. Агресты стояли в чёрной одежде, на чёрном фоне, а на лице их застыла печаль. Картина была такой огромной, что парень несколько секунд старался понять, что вообще к чему.       — Что это такое? — Грубо спросил Агрест, обращаясь в сторону своего отца. Тот стоял спиной к нему, следя за работой приезжих погрузчиков. Всё было готово к тому, чтобы повесить это нечто на стену.       — Картина. Я заказал её сразу после смерти Эмили, — проговорил он в своей типичной манере.       — Ты... Что? — Опешил Адриан.       Габриэль развернулся на сына, подняв бровь в недоумении.       — Заказал картину. Это отображает наше состояние. Как прошло занятие по фехтованию?       — Ты это убожество называешь картиной? — Адриан чувствовал, как в горле появилась сухость. Он судорожно сглотнул.       — Следи за языком, — нахмурился Габриэль, вновь отворачиваясь.       Адриан лишь открыл рот, не в силах что-то сказать. Он снова перевёл взгляд на картину. Да, нарисовано было нормально, но так неестественно. Лица на картине лишь выражали тупое отсутствие и преданную горечь об утрате. Но Адриан был нарисован слишком идеально.       Не было опухшего красного лица, не было дорожки солёных слёз и прозрачных соплей из носа. Не было боли в выражении, не было злости. Адриан на картине был моделью, который снимался на траурной фотосессии, но он никак не был собой. Он был идеальным на этой карикатуре. Лицо отца же было со своим типичным отсутствующим выражением лица.       — Для кого этот цирк? — Громко рявкнул Адриан, откинув сумку с формой на пол. Он подошёл немного ближе к фигуре отца.       — Следи за языком, — с расстановкой произнёс Габриэль, в его голосе звучал привычный холод. — Я всё уже объяснил. Соберись, через час должны прийти с камерами, чтобы снять это для медиа.       — Не вешай это! — Воскликнул Агрест. Внутри что-то закипало.       — Я тебя не спрашивал, — ответил отец, отдавая какие-то бумаги рабочим.       — Это была моя мама! — Громко крикнул он, сделав акцент на слове «мама». Голос его совсем не слушался. Он молчал слишком долго, и казалось, будто его сейчас вырвет от головокружения.       — Это была моя жена! — прикрикнул отец, наконец развернувшись к сыну. Он отчётливо сделал акцент на слове «моя».       — И ты поэтому можешь играть с памятью о ней как тебе вздумается?       — Подумай несколько раз о том, что ты хочешь сказать, — голос вновь стал безразличным.       — Я не ребёнок! Прекрати так со мной разговаривать, — он говорил всё громче и громче, а дыхание сбивалось.       — Так ты себя ведёшь, Адриан. Если ты взрослый мужчина, то собери свою слабохарактерность в руки и отруби от себя наконец. Твои истерики у меня уже в печёнках сидят.       — Ах, надоели тебе мои истерики! — Его голос зазвенел и теперь все посторонние люди в помещении неприкрыто пялились на семейные разборки.       Адриан подошёл к стоящей неподалёку тумбе, провёл рукой по поверхности, одним движением смахнув дорогую большую вазу на пол. Осколки аккурат полетели прямо в ноги отца. Тот немного отошёл, откидывая носком ботинка куски стекла от себя. Габриэль не был даже удивлён такому поступку со стороны сына. Не сосчитать, сколько посуды Адриан разбил за всю свою жизнь.       — Не нравится тебе! А мне не нравится это убожество, которое ты хочешь повесить и перед всеми покрасоваться. Ты такой бедный, такой несчастный! Потерял любовь своей жизни, которую никогда не любил! Воспитываешь злого и плохого ребёнка совсем один-одинёшенек! Это была моя мама. Я не хочу, чтобы этот позор висел у нас в доме.       Габриэль поморщился, сверху вниз глядя на сына. Адриан отчётливо знал этот взгляд, хоть они уже были одного роста. Чем старше парень становился, тем чаще отец смотрел на сына как на ничтожного соперника или врага. Но в чём он был соперником собственному отцу?       — Иди к себе в комнату, мы потом поговорим. Хватит устраивать концерты, — он протёр краем аккуратного поло свои прямоугольные очки.       — Я тебе не ребёнок, не разговаривай так со мной.       И тут произошло то, чего Адриан сам от себя не ожидал. Ноги понесли его вперёд, кроссовками по хрустящему стеклу, прямо на отца. Рука сжалась в кулак, занеслась выше.       Адриан со всей злости и дури ударил отца кулаком прямо в левую щеку. Удар получился на удивление увесистым. Габриэль, совсем не ожидавший этого, отшатнулся, выронил очки, чуть не упал сам и с каким-то удивлением посмотрел на сына. В следующую же секунду на его лице появилась ответная ярость.       Мужчина грубо ухватил сына за ворот футболки, откидывая в сторону. Не ожидая ответного удара, Адриан запутался в собственных ногах и приземлился на белый мраморный пол. Бок очень сильно начало ссаднить, а под ним хрустнуло что-то. Наверное, какой-то большой кусок стекла.       Адриан уже не видел своего отца перед собой, которого всегда так боялся. Это был какой-то мерзкий незнакомец, который кроме ненависти ничего не вызывает. Парень в ту же секунду сильно лягнул отца по коленям.       В памяти всплывали отдельные воспоминания. Как Габриэль сам упал, как начал бить сына по щекам. Как Адриан глубоко царапал грубую кожу, как рвал седые волосы. И вдруг руки отца оказались на его шее. Габриэль будто навис горой, лицо его покраснело, а безразличие спало. Он что-то шипел, ругался, хмурился. Но Адриан думал только про то, что отец душил его. Какая нелепая ситуация. Одни и те же руки раньше любили его, с сейчас пытались убить. Наверное, в младенчестве отец гладил его по шее, стараясь нежно приласкать единственного сыночка.       В моменте он не думал о страхе, что может умереть от того, что задохнётся. Адриан даже как-то забыл, что жизнь ему ещё нужна. Единственное, о чём он думал, так это показать своему отцу, что он его не боится. Он не ребёнок, он взрослый парень, который может умереть за свою идею.       Адриан нахмурился и вцепился погрызанными ногтями в чужие руки. Пока он не занимался съёмками, в обычную жизнь прокрались вредные привычки, среди которых была и эта. От нервов он сгрызал не только ногти, но и губы, и кожу на пальцах, и внутреннюю сторону щёк.       Он царапался и хрипел, чувствуя, как голова начинает набухать, а кислорода не хватает. Но Адриан даже не думал, чтобы закрыть глаза, отвернуться или пустить слезу. Он неотрывно смотрел в глаза отца, пока тот прожигал Адриана насквозь. Если бы он отвернулся, отец бы понял, что Адриан слабый.       «Она была моей женой», — последнее, что услышал Адриан, перед тем, как их разняли. Он судорожно вздохнул, а голова закружилась.       На следующий день Адриана наказали почти на всё лето. С отцом они не виделись столько же.       Но вот осенью жизнь его снова перевернулась. И таким поворотом в жизни для него стал контракт с новым агенством.       Послышался писк камеры, за ней последовала вспышка. Фотограф, взрослый мужчина среднего возраста, взглянул в маленький экранчик и снова наклонился для фотографии.       — Молодец, Агрест. Теперь делай позу номер восемь, — послышался писк камеры.       Этот контракт был не только прибыльным, но и выгодным для репутации. После затяжного перерыва в съёмках Адриана мало кто хотел брать к себе. Всё таки не каждый хотел работать с травмированным после смерти матери ребёнком и потом получать широкую огласку в медиа по этому поводу. Но это агенство шло навстречу, и Габриэлю это понравилось. Они снимали преимущественно подростков, фотографии которых потом попадали в популярный журнал для целевой аудитории того же возраста. Адриан стал для агенства находкой.       Он задавал своей внешностью недостижимые стандарты красоты, а все девушки просто сходили с ума. Часто про него шутили в агентстве, называя французским аналогом Джастина Бибера.       Вновь писк камеры, и Адриан улыбнулся. Ему в этот раз завили мелкие кудри и накрасили глаза. Серые тени, блёстки, белая тушь и тёмно-коричневые губы. Одежда тоже серебряная, блестящая, не такая, какую создаёт отец. За это Адриан любил работу с этим агенством: он носил яркие, немного эпотажные вещи в качестве эксперимента, которые отец бы никогда не разрешил.       — Мило, очаровательно мило, — запищала сухонькая взрослая женщина, поправляя толстую оправу своих очков.       — Не то слово, — рассмеялся фотограф, показывая получившееся ещё одному мужчине, месье Пети, который там был одним из главных.       — Есть в тебе что-то, — он смаковал каждое слово, будто пробуя на вкус, — что-то неуловимое. Как там писал Набоков? Нимфетка?       — Я парень, — резонно ответил Адриан грубым, низким голосом.       — Лучше молчи. Тебе идёт нежный голос, а не такой взрослый. Думаю, после того, как вырастишь, мы потеряем всю твою красивую невинность, — и он рассмеялся. За ним последовали смешки всех ему подопечных.       По спине пробежал липкий мороз, а одежда начала натирать и мешаться.       — Хватит отпускать такие комментарии в мою сторону, — Адриан не знал, почему дрожал от страха. Сразу стало неуютно, он задёргал ногой.       — Бойкий, — пробормотал мужчина, наконец вставая.       Адриан отвернулся, чтобы не смотреть. Этот мужчина был человеком наипротивнейшим. Весь из себя уродливый и жирный, ещё и голос прокуренный. Адриан не был тупым, чтобы не понимать, почему его так воротит от главного. Тот и пальцем никого не трогал, но Агрест уж точно видел, как он заглядывался на девочек-подростков. Доказательств против него у парня не было, да и ему явно намекнули, что за слишком длинный язык никому хорошо не будет. Но парень всегда старался не оставлять девушек одних, чтобы те хоть немного ощущали себя в безопасности. Комментарии в свою сторону Адриан просто старался игнорировать.       Тут месье Пети встал, прошёлся своей нерасторопной походкой и остановился прямо возле Адриана.       — Принесите зеркало, — потребовал мужчина и, когда зеркало в пол поставили прямо напротив парня, он начал говорить мягким и вкрадчивым голосом. — Посмотри на себя, малыш. Вот, встань со стула прямо перед самим собой. Взглянь на этот ужас.       Вдруг месье Пети быстро ущипнул парня за бок. Адриан тут же грубо отпихнул чужую руку, но мужчина это проигнорировал.       — Адриан, скажи, тебе кажется, что модели надо быть толстой? Ты должен быть ходячим манекеном, а не человеком. На тебе не только съёмки в журнал, где мы можем отредактировать тебя более худым. Скоро будет показ, куда купят билеты все твои фанатки. Они захотят увидеть подтянутого и аккуратного мальчика, а не такого, как ты.       Во рту месье Пети было слишком влаги, и Адриан слышал все причмокивания. Стало противно, и парень сморщился.       — В чём проблема обычного подросткового тела? У меня хорошие здоровые показатели, хоть я раньше и более накаченным был.       — А нам нужен обычный гормональный подросток или топовая модель? Сам посуди, чем ты будешь привлекателен, если ты будешь как все? Твоя индивидуальность заключается в твоей истинной красоте, которую ты должен лишь подчеркнуть. Ну, сделай для нас одолжение. Чего тебе стоит похудеть? Чем это отличается от сушки для какого-нибудь твоего спорта? После показа можешь хоть треснуть от еды, но сейчас побереги себя немного. Ты понимаешь, о чём я?       Его крысиные глазки были размером с бородавку на жирной шее. Или бородавка была совсем как третий глаз, который смотрел туда, куда не надо.       — Да, но...       — Отлично, я передам твоему отцу список еды для диеты. Мы на тебя надеемся, ты наша личная гордость. Такая красота! — Он посмеялся, не дав вставить слова, и ушёл.       И Адриан заткнулся, сам не зная, почему. Разве ему хуже станет, если он немного сбросит? Да, месье Пети противный персонаж, но он сейчас ничего нового не сказал. Каждый, кто является моделью, слышал такое сотни раз, в том числе и Адриан. Каждый будет недостаточно идеальным, пока не станет бесправной куклой.       Но ему стало хуже. Адриан в настоящем времени сразу бы понял, что к чему, но в то время сознание будто смешалось, и ничего, кроме навязчивых мыслей там не осталось.       Любое действие, которое он делал, побуждалась именно такими мыслями. Адриан потерял способность думать цельными фразами или предложениями, и в голове заседала лишь одна мысль.       «Я хочу есть».       «Я хочу есть», — думал он утром, когда ковырялся в своём скудном завтраке, который не насыщал больше, чем на час. Думал он так за обедом, когда ничего вкусного ему не давали. Только варёное, без специй, без масла. Думал он так за ужином, когда там были только овощи и фрукты. С каждым днём количество еды уменьшалось.       «Я хочу есть», — думал он во время учёбы, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, кроме своего урчащего желудка. Думал он так во время тренировки, когда сил поднять лишний раз руку больше не хватало. Думал он так, когда проезжал на машине мимо витрин пекарен и кафе. Он выскочил бы прямо на ходу, лишь бы снова почувствовать на языке текстуру вкусной еды       «Я хочу есть», «я хочу есть», «я хочу есть», — но ему осталось потерпеть совсем чуть-чуть. До показа оставалось не больше двух недель, осталось только потерпеть, только поголодать. Потом-то он точно будет сыт.       Но только на любой вопрос о настроении он отвечал «я хочу есть». Тошнота от голода стала обычным ощущением, а голова часто кружилась. Руки немели, а в голове только «я хочу есть».       Показ был через несколько дней. Потерпи ещё немного.       Прежде чем Адриан успел остановить себя, он уже открывал огромную дверь холодильника. Была тёмная ночь, все должны были спать, и никто бы не услышал, что он здесь роется.       Под руку первыми попались заготовленные на завтра макароны с соусом песто. Чтобы разогреть, наложить в тарелку, взять вилку и есть при свете, потребовалось бы слишком много времени. В следующую же секунду соус стекал по его пальцам, пока он заталкивал в себя горстями еду. Макароны были холодными, да и вкуса он почти не чувствовал. Хотелось лишь напихать в себя что-нибудь, лишь бы больше не голодать.       Он открывал один соус за другим, маленькие капельки падали на чистую столешницу. Рваные куски подсохшего багета окунались то в один соус, то в другой, через секунду тут же оказывались во рту. Вкус смешался во рту, а еда превратилась в мокрую кашицу.       Но голод всё не уходил. В холодильнике стояла целая кастрюля с приготовленным мясом. Стылый жир белого цвета распадался на кусочки, когда Адриан руками хватал куски жареной свинины. Парень полил это ещё одним соусом для красочности вкуса.       Становилось тошно, но еды всё не хватало. В ход пошли печенья и шоколад с одной из полок. Печенье из песочного теста крошилось, сыпалось и раздражало горло. Шоколад таял, оставался на пальцах сладкими липкими пятнами. Сил проглотить больше не было.       Адриан снова подошёл к холодильнику. Всё это время дверца была открыта, прохлада обдувала, а сам холодильник тихо дребезжал от работы. Стояла нераскрытая упаковка литрового апельсинового сока. Адриан схватил нож со стены, подцепил край коробки и надрезал. Судорожные глотки, трясущие колени и застрявшая в горле тошнота.       Нож всё также оставался в правой руке, полупустая упаковка сока в левой. Адриан устало прикрыл глаза, склонив голову над столешницей. Думать и двигаться было тяжело, в животе ощущался непривычный вес от еды. Кости ломило, а спина ныла.       Послышались шаги, кто-то включил свет над ним. Адриан не спешил открыть глаз. По шагам он определил, что на кухню пришёл отец.       Адриан поднял взгляд. Высокая фигура. Точно отец. У парня плыло перед глазами, а в глазах начали собираться жгучие слёзы.       — Скажи мне, что я слабохарактерный, — пробубнел Адриан, стараясь сдержать себя от рвоты.       Отец промолчал.       Парень поднял затуманенный взгляд. Мысли «я хочу есть» больше в нём не было, но других путных идей там тоже не присутствовало. Всё плыло перед глазами.       — Расторгни контракт, — вдруг приказал Адриан, взглядом указывая на себя, — полюбуйся, до чего это довело.       — Через несколько дней показ. Потерпи немного, — говорил он с какой-то дрожью в голосе.       — Маме ты также говорил? — Адриан не понимал, что он несёт.       — Прекрати, — вдруг абсолютно спокойно сказал Габриэль.       — Потерпи, ты точно станешь здоровой. Не говорил ты такого? Не помнишь? А мне ты зачем говоришь терпеть? Думаешь, я стану здоровым и не умру?       — Ты невменяемый. Приди в себя сию же секунду, — стоял он вдалеке.       — Может ты её и убил? Убил мою маму. Терпением своим ты убил мою маму. Убил её так, как убиваешь меня. Ты торгуешь моим телом без зазрения совести. Главное мне потерпеть, и потом может будет счастье.       — Опять ты начинаешь. Я никогда не заставлял тебя быть моделью. Ты никогда не говорил, что не хочешь им быть. Но ты вешаешь всё на меня.       — Ты насилуешь меня, — Адриан выпрямился, а в голосе слышалась истеричность. Упаковка сока упала и оранжевая жидкость потекла по светлому полу, — ты используешь и убиваешь меня, как убивал мою маму. Убей ты меня наконец, раз начал душить, так придуши! Ты моришь меня голодом и торгуешь моим телом, так просто убей меня, может на этом больше денег заработаешь!       Парень расходился всё больше и больше. Перед глазами всё шаталось, а фигура отца расплывалась.       — Ты запрещаешь называть себя папой, это значит, что его у меня и нет. Ты просто монстр, который убивает меня и наслаждается этим! — Вскрикнул Адриан.       Вдруг он перевёл взгляд на нож. Шестерёнки в голове медленно закрутились. Глаза Адриана широко раскрылись, а выражение лица стало пустым.       — Расторгни контракт или я, — он задохнулся и перевернул нож лезвием к себе, — я убью себя сам.       Что-то бешеное было в его глазах. Спутанные волосы, заплетающийся язык, а всё тело его било крупной дрожью.       — Положи нож, — аккуратно и даже нежно сказал Габриэль.       — Контракт или я, — предупредил Адриан. — Во всём виноват ты.       Но он не успел договорить. К горлу волной подкатила тошнота и единственное, о чём думало помутнённое сознание, так это о том, куда блевануть. Нож выпал, и Адриан скрючился над раковиной.

***

      — Что дальше? — Ужаснулся Лука, который последние десять минут рассказа сидел с полностью ошарашенным видом.       От него пахло вином, а пустой стакан уже лежал в мусорке. Адриан знал по рассказам от самого парня, что Лука чересчур быстро пьянеет и становится энергичнее, но не думал, что настолько. В этом плане Адриан точно был более стойким.       — Что-что, — хмыкнул Адриан, — отец вызвал врача, после обследований и бесед с психотерапевтом мне поставили нервный срыв. Полежал в психиатрической больнице неделю, потом меня отец и вытащил, заплатив. Но у меня прям очень запущенное состояние было. Первое время я даже ходил на сеансы как-то прорабатывать всё это, но отец быстро прикрыл это дело. Я-то даже умирать никогда не хотел, это было больше как... Средство манипуляции. Мне хотелось напугать отца.       — И получилось? — Спросил парень.       — Да, — Адриан усмехнулся чему-то, — контракт всё же расторгли, а через полгода этого месье Пети обвинили в продаже ЦП. Не знаю, хороший ли исход у этого всего, — посерьёзнел Агрест, — отец сделал ремонт в моей комнате, и теперь там почти нет мебели с острыми углами, чтобы я, не дай бог, не начал себя калечить. Но, если подумать, эта ситуация позволила мне меньше заниматься моделингом.       Оба они молчали. Адриан наконец доел последний кусок уже остывшей сосиски и сделал несколько быстрых глотков. В груди разлилось тепло, и парень откинулся на скамейку.       — Смотри, — подал голос Лука, указывая куда-то в небо. Он тоже откинулся на спину, — даже звёзды видны.       — Удивительно. У нас такой грязный воздух, ничего не видно. Я только несколько раз видел настоящее красивое звёздное небо.       — Почему? — Искренне удивился Лука, — с твоими-то деньгами можно хоть в космос полететь. Неужели ты ни разу на природе не был?       Адриан неопределённо пожал плечами.       — В детстве мы иногда ходили в походы, но я почти ничего не помню. Всегда я уже спал, когда было бы красивое ночное время.       — Тебе ещё обязательно надо съездить со мной за город, — заверил Куффен, — я тебе клянусь, это надо просто прочувствовать. Париж серый, особенно здесь, в центре. Зато пригород – просто сказка! Я раньше постоянно туда ездил компанией знакомых. И в детстве тоже. Рыбу ловить, — махнул он рукой.       — Везде меня с собой возьмёшь? — Рассмеялся Агрест.       — Конечно, — Лука тоже расплылся в улыбке. — Тебя везде надо брать, а то под такой опекой отца никогда мир не увидишь. Впрочем, да и я особо его не видел, — тут же прибавил он, смутившись.       — Почему?       — Чтобы путешествовать, надо иметь много денег, — он пожал плечами, — на велосипеде или электричке далеко не уедешь. А у нас миллионов точно нет. Так, средненько, даже на развлекаловки деньги есть, но путешествие или поступление в университет...       — Ты не будешь высшее образование получать? — Уточнил Адриан.       Лука утвердительно кивнул.       — Работать пойду. Я тут еле-еле справляюсь с учёбой. Экзамены бы сдать, да и отстреляться. Не для меня это всё.       — Как ты вообще в этом лицее оказался?       Лука включил телефон, на экране загорелись цифры. Время показывало 23:27.       — Джулека поступила сюда первая, благодаря своим знаниям. Как только основные симптомы дислексии ослабли из-за работы со специалистами, Джул подалась в учёбу. Больше читать и писать стала, хоть и делает это медленнее обычных людей. Но она в основном учила всё через аудиолекции, так что устные вступительные экзамены сдала на отлично. С письмом посложнее, но ей сделали послабление ввиду болезни. Так и поступила сюда, но ей было совсем уж тяжко учиться. Даже на второй год осталась. А у меня в той школе с одноклассниками не сильно задалось. Продолжать учиться там мне не очень хотелось, так что мама поговорила с администрацией лицея по поводу меня. За меня, конечно, пришлось заплатить, и никакую скидку на обучение мне не сделали, но Джулеке и мне стало, наверное, лучше. Но всё равно тут тяжело.       — Ну, тут уровень очень высокий, — он пожал плечами, — отец только поэтому согласился на моё обучение здесь.       — Я часто задумывался о том, насколько удивительна судьба. Ты веришь в судьбу? — Неожиданно перевёл тему Лука и повернул голову на собеседника, не улыбаясь. Он будто уже закончил разговаривать на предыдущую тему у себя в голове, как-то переключившись на новую.       — Вера в судьбу это причастность к исламу. А я по поводу своей религии пока не разобрался, так что и о судьбе вообще не задумывался.       — Даже не знал про ислам, — удивился Лука, рассмеявшись, — я всю жизнь рассматривал судьбу как что-то отдельное. Да, мы все строим свою жизнь, но каков вообще шанс, что мы с тобой встретились? Я условно. Ты в четырнадцать был топовой моделью, и цена за твои контракты имела явно не один ноль. Я в четырнадцать воровал из магазинов еду, чтобы угодить кое-кому. А сейчас мы с тобой празднуем новый год, будучи учениками одной школы.       — Мы с тобой и раньше были связаны. Знаешь теорию о семи рукопожатиях? — И, увидев, как Лука неопределённо пожал плечами, Адриан с удовольствием объяснил, — каждый человек через знакомых знает любого другого человека на этой земле. Конечно, рукопожатий может быть больше, но суть ты понял. Я с детства знал Хлою, та издевалась над Маринетт, — на этом моменте оба парня переглянулись. Хлоя, когда узнала про ссору Маринетт и Адриана, рассказала, как буллила девушку. На этой почве Адриан и Хлоя тоже поругались, причём довольно жёстко. Агрест и Куффен очень много обсуждали это, и у обоих сложилось максимально негативное отношение к поступкам Хлои, — а Маринетт была подругой Джулеки, твоей сестры. — Тут Адриан нахмурился, — подожди, до меня только дошло. Ты воровал?       Лука стыдливо прикрыл лицо руками.       — Когда-нибудь я искуплюсь. Мои поступки в то время точно не пойдут на пользу моей карме, — и он смущённо улыбнулся.       — Я всё не могу понять твою религию, — Адриан улыбнулся и смял в руках пустой стакан от глинтвейна, — карма это же про буддизм.       — Ну, я тоже понять себя не могу. Я мечусь между индуизмом и буддизмом, хоть второе это больше философия жизни. Мама индуистка, у нас весь дом в атрибутике, это всё мне очень близко. Мне нравится мысль, что в каждом из нас есть частичка Бога, но Бога, как такового, в буддизме нет. С другой стороны, буддизм это идея гармонии и достижения цели вечного спокойствия в круговороте перерождений. Я согласен со всеми заповедями, стараюсь их придерживаться. Ну, и верю в карму. Судьбу же я не приписываю к какой-то религии, для меня это что-то своё, — он начал теребить в руках верёвочки от шарфа.       — Но разве ты уже не достиг гармонии? — И, получив в ответ недоумевающий взгляд, Адриан быстро объяснился, — Лука, ты самый мудрый и спокойный человек в моём окружении. Большинство взрослых ведут себя гораздо инфантильнее, чем ты.       — Нет, конечно, — замотал головой Куффен, полностью опровергая. — Хоть я сам чувствую, что вырос духовно за последнее время, но я такой же подросток как и все. Мне ещё расти и расти, я даже четверти жизни не прошёл, чтобы что-то говорить. Осознание своих прошлых проступков и действий, конечно, помогло мне более трезво смотреть на мир, но это не значит, что я какой-то там психолог для своих друзей. Помогать всем я очень люблю, но ненавижу, когда меня так называют. Пытаясь помочь разобраться с проблемой, я не показываю себя лучше или умнее остальных, я лишь хочу нести в мир добро и так далее.       Лука вздохнул.       — Бывало, что дружба или отношения уходили на второй план, а наши встречи с людьми оказывались лишь поводом обсудить чужие проблемы.       Адриан осторожно наклонился ближе, нахмурившись.       — Поэтому ты так всех сторонишься?       Вдруг Куффен прыснул от смешка. Не такой реакции ожидал Адриан.       — А что, так видно?       — Конечно, ты же совсем врать не умеешь, — Агрест улыбнулся, — это я тебе как специалист говорю. Я столько врал за свою жизнь, что становится стыдно. С некоторыми я просто не умею быть честным. А в тебе лжи нет.       — Ну-у, — фыркнул парень, — тоже загнул. Святого из меня не делай. У меня тоже скелеты в шкафу есть.       Оба парня взглянули друг на друга и громко рассмеялись. Холодный ветер Адриан даже не чувствовал, а на душе было легко. Вдруг щеку обожгло что-то холодное, и на этом месте стало влажно.       — Снег пошёл, — тоже заметил Лука, вставая. Он ходил туда-сюда, разминаясь и согреваясь. — Я себе отморозил всё. Так, до нового года осталось десять минут. Думаешь, успеем добежать до главной площади?       Но Адриан не ответил. Он быстро вскочил, легко подтолкнул Луку к проходу и сам рванул вперёд. По мере приближения слышались громкая музыка, радостные крики и разговоры людей. На одно из заброшенных зданий падала огромная картинка от проектора. Шёл счёт минут.       Когда на таймере оставалось три минуты и девять секунд, оба парня со сбившимся дыханием добежали до окраины толпы.       — Давай вглубь не пойдём, они меня узнают, — пытаясь отдышаться, сказал Адриан на ухо Луке.       Куффен рассмеялся, поднял руки и взял чужой капюшон за меховые края. Ледяными руками он почти полностью закрыл тканью лицо Агреста.       — Тебе надо ещё купить маску на всё лицо! А ещё руки прикрыть. Никто никогда не узнает, что Адриан Агрест хочет веселиться, как обычный человек, — и Лука отпустил капюшон. Он говорил громко, радостно.       Сердце Адриана от чего-то болезненно защемило. Он с тоской смотрел на улыбающегося парня, который постоянно поглядывал на часы.       — Осталась минута, — предупредил развеселённый Лука. — Хочу в новом году понять себя. А ещё хочу написать хотя бы одну полноценную песню. Никак у меня не получается, только мелодии и выходят!       Адриан не улыбался. Снег за последние десять минут всё больше расходился и теперь сыпал мелкой крошкой на землю. Он снял капюшон, и голову с шеей обдало холодом.       — Я тоже хочу наконец понять себя. Хочу, чтобы в новом году всё было по-другому. Так, как сейчас, я больше не могу.       Лука улыбнулся ещё шире. Толпа ревела, шёл счёт на секунды. Десять, девять.       — Будет, всё будет! Всё у нас будет!       Восемь, семь, шесть.       — Мы же будем рядом? — Спросил Адриан, не понимая, что несёт. Голова возбуждённо гудела. Стадное чувств сработало, и оба парня прыгали на каждый счёт, как это делали все.       Пять.       — Как же без тебя, — выдохнул Лука на очередном прыжке. — Мы же друзья.       Четыре, три, два.       Как только все выкрикнули «один», по площади разнеслись радостные крики, визги. Заиграла популярная новогодняя мелодия из больших динамиков. Лука крепко сжал в объятиях Адриана. Они покрутились на месте, мягко отпрянув друг от друга.       Лука не называл Адриана другом. Он заметил это ещё с первого месяца знакомства: Куффен настолько избегал слово «друг», «ненавижу» или «люблю», насколько это возможно. Кто-нибудь, условно, называл бы каждого нового человека в своём окружении другом, если они не враги, но Лука так не поступал. Он называл всех приятелями, знакомыми, одноклассниками, но слово «друг» по отношению к его взаимоотношениям с кем-то никогда не звучало. Точно так же он не говорил «я люблю это» или «я ненавижу то». Вместо этого звучало «мне нравится этот цвет» или «я обожаю это», «мне это совсем не нравится» или «я этого человека не понимаю». Только в разговоре про музыку или семью звучало заветное слово «люблю».       Он не хотел сглаживать углы своих высказываний или кому-то льстить. Лука просто называл вещи своими именами, и в этом не было лжи; если ему не будет приятен человек, он же не скажет, что он его ненавидит, то же самое и наоборот.       Лука и Адриан общались очень часто, чуть ли не каждый день. Сначала это были быстрые разговоры в коридоре между уроками, потом присланный мем в чате, дальше иногда обед вместе. За пределами лицея они почти не виделись, но это восполнялось частыми переписками или звонками. Шёл Лука домой, вспомнил ещё одну историю к сегодняшнему разговору – позвонил. Адриан смотрел кино, увидел момент, который парню понравился бы – скидывал видео вместе со своим комментарием. Появились и свои локальные шутки, от которых они смеялись до посинения. Появились и несколько общих историй, которые вспоминались и вызывали смех.       Без Луки Адриан не представлял поход в школу. Пока они не общались, он думал, что эта музыка, которую он случайно услышал, Куффену бы понравилась. Пока они не общались, Адриан шутил в компании и понимал, что только Лука в полной мере оценит шутку и посмеётся с неё. Пока они не общались, Адриан в разговорах с другими называл Луку своим другом, хоть и не был уверен в тех же чувствах с его стороны.       В Луке была какая-то таинственность, и к нему было в тысячу раз интереснее пытаться подобраться, нежели к кому-то ещё. Адриану было интересно его мнение по тому или иному поводу, и в почти всегда они сходились, даже если темы были острыми. Адриан часто обсуждал с Куффеном те аспекты жизни, которые никогда бы не смог обсудить с Алераном всвязи с сокрытием личностей.       С Лукой было хорошо, и Адриан верил этому всё больше с каждым новым разговором. Без него было скучно, пресно, как-то не так. В разговорах с другими он иногда пропускал их локальные шутки и, сам не осознавая, брал некоторые фразочки у него. Впрочем, это было и наоборот. Лука начал всё больше использовать смайлики в переписке, совсем как Адриан, хотя раньше в шутку называл их кринжовыми.       Но Лука не называл его другом. Это вызывало тревогу: вдруг парень вообще не считает их общение чем-то близким, а Адриан навязывается. Такая близкая связь у него была только с Феликсом, двоюродным братом, в детстве, так что Адриан совсем не понимал, как ему себя вести. Но Лука и тут был помощником: он говорил прямо, без недомолвок или лжи, отчего Адриану становилось понятнее и спокойнее. Но другом так и не называл.       Важной частью их общения был смех и юмор. Вот Адриан иногда и подшучивал над Лукой по этому поводу, на что тот всегда смущался и молчал.       И, услышав сейчас это простое «мы же друзья», Адриан почувствовал, как в груди его что-то ёкнуло и растеклось теплотой. Три слово, но парень наконец услышал в них подтверждение из крепкой связи: Лука действительно его друг, он правда подпустил его к себе очень близко. Адриан не знал, за кого радовался: за себя или него.       Улыбка застыла на его лице. Он не сдержался и ещё раз крепко-крепко обнял Луку. Руки поднялись с лопаток на плечи, а чужой мягкий серый шарф в чёрную полоску щекотал. Такой мягкий ворс; Лука говорил, что это ему связала Джулека.       В моменте стало так хорошо, и не понятно из-за чего. Адриан был рад, что он встретил новый год так, что Лука только что сказал о дружбе, что у него такой теплый шарф и что у Луки такая любящая семья, которая готовит вкусное мясо и вяжет для него шарф. Последняя мысль заставила вспомнить маму.       Она была бы рада за Адриана сейчас.       Поборов выступающие слезы и незаметно вытерев их об чужую одежду, Адриан отпрянул.       — Ты плачешь? — Лука поднял брови, с тёплым сочувствием взглянув на друга.       — Ничего от тебя не скрыть, — он всхлипнул. Вдруг Адриан вздохнул носом, случайно хрюкнув вместо следующего всхлипа.       Оба парня согнулись пополам в громком хохоте, а слёзы у Адриана потекли уже от смеха. Вокруг все радостно кричали, прыгали, визжали, обнимались, целовались. Никто не узнавал Адриана, потому что каждый был поглощён своим счастьем. Снег начал падать медленнее, а мелкая пыль превратилась в большие хлопья.       — Лука, мы же сейчас к тебе? — Успокоившись, спросил Адриан. Они бодро шли к метро.       — Конечно! Я тебя так откормлю, что ты больше никогда не будешь хотеть есть, — уверил парень. — Сейчас отыграемся за тебя четырнадцатилетнего.       Агрест немного замялся.       — Помнишь, ты мне дарил на день рождения нотный лист с мелодией?       — Конечно, — согласился он, — а ты это к чему?       — Сыграешь мне на гитаре? Я, если честно, ам-м... Вообщем, ноты читать не умею.       — Подожди, а как ты десять лет играешь на фортепиано? — В изумлении открыл рот Куффен, остановившись.       — Отец просто даёт заучивать мелодии. Я немного понимаю ноты, но полноценно их читать совершенно не умею, это даётся мне очень тяжело. Просто тыкаю на клавиши в определённом порядке, знаю только некоторые композиции из классики.       Лука не мог не согласиться, и первое, что он сделал по приходу домой, так это достал электрическую гитару и подключил её к комбику. А пока играл только и думал, что где-то он это уже слышал. Чувство дежавю не отпускало, будто Адриан уже рассказывал ему этот факт о себе, но Лука никак вспомнить не мог.       Только вот парень не осознавал, что вина тому не выпитые стаканы горячего домашнего глинтвейна, а магическая сила талисманов.