Аплодисментов не будет.

Всё началось в тот же вечер, на грязном притоне в Купчино. Он буквально чуть не полз туда. Ноги косились, в глазах мутнело, а суставы неимоверно ныли. По приходу на точку, он неряшливо кинул несколько купюр на стол.  Когда первая игла вошла в вену, мир наконец-то перестал его резать. Пришла сладкая, тяжелая, удушливая темнота. Мир был Абсолютно серым и невыносимым, а его тело тесным. Дни слились, он переставал считать сколько прошло времени. Шприцы на столе, тусклый свет лампочки под потолком и то самое состояние, когда ты вроде бы жив, но твоя душа уже где-то в другом месте. Ему мерещилась только пустота, огромная, ледяная, в которой не было ни театра, ни ответственности, ни желания контролировать. Только на десятый день он начал выходить из этого, как ему в один момент казалось, бесконечного круга. Он лежал в своей квартире на Ржевке. Ломало сильно. Михаил вцепился зубами в подушку, чтобы не орать. Суставы словно мучительно медленно выкручивали ломом, а кожу поливали кислотой. Но Миша должен был вернуться. На двенадцатый день он встал. Его лицо в зеркале напоминало гримасу из фильмов ужасов - кожа хоть и бледная, но не настолько. Под глазами темные круги, а скулы стали более выражаться, оставляя тени за собой. Мужчина нашел силы сходить в душ и привести себя в какой-никакой порядок. Михаил Юрьевич вернулся в институт. Он не чувствовал вины перед кем либо, он чувствовал, что нужно возвращаться в тонус, снова начать доминировать, ломать и управлять. Когда на  пару вместо Михаила в аудиторию вошёл Балунов, Анфиса сначала даже не сразу поняла, что происходит. Она машинально подняла взгляд к двери, ожидая привычного тяжелого шага, раздраженного взгляда, сигаретного запаха, который всегда тянулся за Горшеневым шлейфом. Но вместо него чужой голос, чужая манера говорить, чужое присутствие. И внутри неприятно кольнуло. Балунов спокойно объяснил, что сегодня занятие проведёт он, без лишних подробностей, но Анфиса всё равно весь урок ловила себя на том, что невольно косится на дверь. Будто Михаил вот-вот всё-таки войдёт, бросит что-нибудь язвительное и снова испортит всем настроение. Но он так и не появился. Когда Михаил пропустил ещё одно занятие, а потом ещё одно, тревога начала смешиваться с раздражением. Теперь его отсутствие уже злило. Анфисе казалось, будто он делает это специально. Словно исчез именно после той сцены, оставив её один на один с чувством вины, которое она ненавидела всей душой. Она сидела на парах мрачнее обычного, почти не слушала преподавателей, всё чаще ловя себя на мысли, что без его тяжёлого присутствия аудитория кажется какой-то слишком пустой и неправильной. И это бесило ещё сильнее. К концу третьего пропущенного занятия Анфиса уже упрямо решила для себя что если Горшенев не появится и дальше, она тоже перестанет ходить на его пары. Просто потому что вся эта ситуация выматывала её до невозможности. Но на следующем занятии дверь аудитории всё-таки открылась. Михаил вошёл без привычного шума и резкости. Осунувшийся, ещё более бледный, чем раньше, с тёмными кругами под глазами и каким-то стеклянным, уставшим взглядом. Казалось, за эти несколько дней он похудел ещё сильнее. В аудитории сразу стало тихо. Анфиса невольно выпрямилась на своём месте, почувствовав, как внутри всё неприятно сжалось.  Но Михаил даже не посмотрел в её сторону. Вообще. Словно её в аудитории не существовало. И почему-то именно это задело Анфису сильнее всего. Каждый раз, когда он проходил мимо её ряда, не задерживая на ней взгляда, внутри всё сильнее нарастало странное, колючее раздражение. Будто теперь уже она пыталась добиться хоть какой-то реакции и не получала ничего. Ни злости. Ни насмешки. Ни даже привычного презрения. Только полное, выматывающее равнодушие. Если раньше его появление сопровождалось резкими, тяжелыми шагами, грохотом двери, то сейчас он словно просочился внутрь вместе с холодным сквозняком. Он не поздоровался. Медленно прошел к столу, сел и принялся перекладывать какие-то ведомости, изредка задерживая взгляд на листах, дабы взглянуть, что было за эти дни, пока его замещал Балунов.  Наведя порядок, он окинул взглядом студентов. Крючкова сидела на своем привычном месте, но на ней акцент делать не стал, как обычно. Когда после такого долгого выпада из реальности, когда героин забрал всю энергию. А на неё порой может уйти слишком много ресурса, он не в состоянии кричать и тратить много слов на неё. Лучше пройтись по делу. Мужчина в этот раз не кричал, но все также общался со студентами в своей манере, критикуя всё, что они делают. Но на Крючкову он так и не взглянул, даже одним глазком. В следующий раз, когда у него стояла пара с этой же группой, мужчина не заметил напротив себя того язвительного и изучающего взгляда, как обычно. Только пустой стул. Глядя на этот пустой стул посередине занятия, он невольно хмыкнул. Сломалась?  Но на следующее занятие она тоже не пришла. Внутри что то неприятно царапнуло. Ему не хватало этих чувств сопротивления другой стороны. Перед ним лишь подчиняющиеся и слабое стадо. Преподаватель стал говорить громче и резче на студентов, забивая эту пустоту. Прям, как в первые занятия. Она не пришла и в третий и в четвёртый раз. Горшенев успел подумать, что она сдалась, забрала документы и больше никогда здесь не появится, не выдержав всей нагрузки, которая итак погружает студентов с ног до головы в учебу, а тут еще и он со своим желанием всех резать по живому.  Но в этот раз, когда тот свыкнулся с тем, что напротив него никто не сидит, не язвит и не сверлит взглядом, она пришла. Все тот же потрепанный пучок, спешный макияж и даже нота безразличия в его сторону читалась в его глазах.  — Крючкова, ты где была? — Чуть погодя, когда все усядутся на место, спросил старший, сверля её своим нахмуренным взглядом. Она сидела, откинувшись на спинку стула, с усталым видом крутя ручку между пальцев. Под глазами залегли лёгкие тени, макияж действительно был сделан наспех, а в голосе чувствовалась хрипотца, словно последние дни она либо почти не спала, либо слишком много курила. И всё же в её взгляде снова появилось то самое упрямое сопротивление, которого не было последние недели. — А что? — спокойно протянула Анфиса. — Соскучились? Она чуть склонила голову набок, изучая его лицо так же внимательно, как раньше. Только теперь в её взгляде читалась ещё и усталость. На самом деле последние дни она почти не появлялась нигде нормально. Вечера растягивались в бессмысленные посиделки, алкоголь помогал хотя бы на пару часов перестать прокручивать в голове всё произошедшее. Она злилась на него, на себя, на то, что вообще позволила этой ситуации так глубоко её задеть. — Не переживайте, документы не забрала. Вас так просто не избавишь от моего общества. — Соскучился? — повторил он её слово, словно пробуя его на вкус. — У тебя, Крючкова, самомнение о себе выходит за рамки твоего тела, оно раздуто размером с этот весь зал.  Медленно, по хозяйски, он откинулся на спинку стула. Он изучал её, помятую, с вызовом и чувствовал лишь брезгливое удовлетворение. Она выглядела так, будто побывала в тех подворотнях, в которых пропадал он. — То, что ты не забрала документы - это не подарок мне, Анфиса. — Старший скрестил руки в замок на груди, продолжая говорить тихо и вкрадчиво. — Не надейся, что мы продолжим с той точки, с которой закончили. Ты за это время продеградировала до уровня массовки на заднем плане. Теперь будешь выкручиваться сама, я жалеть не буду. Внутри него шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. Она выглядела побитой. И это давало ему право на полную и абсолютную власть. Михаил смотрел только на неё, просверливая дыру в ней. Он видел прежнюю язву, упертость и желание доказать.  — Сегодня ты будешь зрителем, сидеть и смотреть, как люди, которые в отличие от тебя, ходят на занятия и не хотят быть фальшивой грязью. Анфиса слушала его молча, не перебивая. Только чем дольше он говорил, тем сильнее напрягалась её челюсть. Его слова били точно туда, куда нужно  по самолюбию, по усталости, по тем нескольким дням, которые она сама предпочла бы вычеркнуть из памяти. Но хуже всего было то спокойствие, с которым он это произносил. Не кричал. Не срывался. Всю пару Анфиса действительно просидела молча. Сначала демонстративно развалилась на стуле, пытаясь делать вид, что ей всё равно. Но чем дольше шло занятие, тем тяжелее становилось внутри. Михаил работал с другими студентами жёстко, привычно цепляясь к каждому движению, каждой интонации.  Но то что бесило ее больше всего, так это то, что он совершенно не смотрел на нее.  Будто специально стирал её из пространства аудитории. И именно это начинало выводить её сильнее любой публичной унизительной сцены. Она сидела, скрестив руки, иногда машинально постукивая пальцами по локтю, наблюдая за происходящим. Иногда ловила себя на том, что всё равно следит за Михаилом внимательнее, чем за остальными.  Когда прозвенел звонок, студенты начали быстро собираться, облегчённо выдыхая после напряжённого занятия. Анфиса тоже поднялась не сразу. Она медленно убрала тетрадь в сумку, чувствуя нарастающее раздражение на него, на себя, на всю эту ситуацию. Ей хотелось хлопнуть дверью, бросить что-нибудь резкое напоследок, вернуть привычную перепалку. Анфиса резко закинула сумку на плечо и, проходя мимо его стола, всё-таки остановилась на секунду. — А я думаю, вы соскучились — негромко сказала она, не дожидаясь, пока он поднимет взгляд. — Просто не хотите этого признать. Его пальцы, сжимавшие ручку, напряглись. Он не поднял голову сразу, а выждал пять секунд, заставляя себя дышать ровно. Михаил медленно отложил ручку и поднял глаза. Он смотрел на неё снизу вверх, и на его лице не отразилось ни одной эмоции. Но внутри него в эту секунду поднималась волна азарта. Он не стал кричать, он даже не усмехнулся. Вместо этого он медленно откинулся на спинку стула. Старший смотрел на неё так, словно перед ним стоял плохой актер, заваливший самый простой этюд.  — Дура ты, Анфиса. — Проговорил в след, затем стал добавлять. — Ты сверлила меня взглядом всю пару, глазки строишь и сейчас подходишь ко мне, начиная первая диалог касаемо наших взаимоотношений. — Он подался вперед, складывая руки на столе. — Кто из нас соскучился? На этой фразе промелькнула ухмылка, точно такая же, как и у Анфисы когда то. С вызовом. В его груди, впервые за последние полторы недели, разливалось приятное, острое тепло. Игра возобновилась. — Не будь о себе такого самомнения. — Сухо проговорил тот, припоминая их диалог еще в начале пары.  Но на самом деле он скучал. Но скучал по этим острым ощущениям, когда человек ему не поддается и намертво отрицает его позиции и взгляды. — Да ты бредишь, — вырвалось у неё почти сразу. Она усмехнулась, но нервно, с коротким выдохом через нос. В глазах снова вспыхнул знакомый вызов живой, острый, которого не было все те дни, пока она пропадала. — «Глазки строишь»… Ты вообще себя слышишь? — Анфиса качнула головой. — Да у тебя вид такой, будто тебя жизнь об бетон несколько раз приложила. Я смотрела, потому что ты сидел как призрак, а не потому что у меня внезапно проснулась любовь к преподавателям с отвратительным характером. Анфиса чуть прищурилась, замечая эту едва заметную ухмылку на его лице, и это неожиданно начало раздражать её ещё сильнее. Она замолчала на секунду, потом криво усмехнулась. — И вообще, я не отрицала что скучала, зачем мне врать? Ты специально сейчас это говоришь, чтобы меня задеть. Потому что бесишься. Со всей своей наглостью, Анфиса взяла со стола пачку его сигарет и достала себе одну. Девушка закурила, не отрывая от него взгляда. Ещё немного наглости и сядет на его стол, а то ещё хлеще, до его прихода будет сидеть и ждать на его рабочем месте.  — Но ты выглядишь уже не так паршиво. Поздравляю. Михаил замер,глядя как она нагло , но по хозяйски выуживает сигарету из его пачки. Он наблюдал за тем, как она чиркает зажигалкой, как выпускает струйку дыма, как щурится, глядя на него с тем самым вызовом. Она была наглая. — Ты, я смотрю, осмелела, пока я на больничном был, да? Он медленно поднялся и подошел к ней так близко, что было непозволительно для студентки и преподавателя в простых вузах. Но это театральный и здесь нет такого слова, как "непозволительно". Мужчина смотрел прямо ей в глаза, своими холодными, поглощающими свет и на этот раз в них не было той слабости, которую ей когда то довелось повидать. — Ты играешь дерзкую девчонку. Плохо играешь. Я говорил тебе вычистить из себя эту грязь. — Немного выждав паузу, он продолжил. — Твоя беда в том, что ты видишь меня "паршивым" и "больным".  Он отстранился, теперь соблюдая "приемлемую" дистанцию.  — Раз ты думаешь, что я "соскучился" и смело чувствуешь себя здесь, то значит и привелегия курить тут у тебя есть? — Вскинул бровью преподаватель, резким движением рук забирая у неё сигарету. Но он ее не выбросил, он продолжил её курить сам. Равнодушие девушки и её холодный взгляд, сменились на удивление и блеск в глазах. На лице мимолетно промелькнула тень улыбки. — Как я могу увидеть что-то другое если именно таким себя ты и показываешь? — Анфиса наклонилась ближе, и точно так же как и он, забрала сигарету.  На секунду, девушке показалось что он снова нарушит эту черту и заберёт у неё не сигарету, а вновь грубо схватит за подбородок. И стало даже как-то легко когда этого не произошло.  Анфиса сделала медленную затяжку, не сводя с него взгляда. Теперь, когда он стоял так близко и не прятался за привычным криком или издёвкой, она вдруг слишком ясно увидела, он все ещё устал.  — Но знаешь что странно? — девушка снова посмотрела на него. — Когда ты перестал на меня орать, стало даже скучно. И вот тут уголок её губ всё-таки дрогнул в настоящей, живой усмешке. А потом она по настоящему  улыбнулась. Если бы кто-то услышал о том, что Анфиса скучала по этому самодовольному, вечно орущему преподавателю, точно бы покрутил у виска и сказал что она сошла с ума.  Другие девчонки лишь в слезах убегали с пар, а у парней все нервы были на исходе но Анфиса, она будто получала наслаждение от всего этого происходящего. Она сделала ещё одну затяжку, и протянула ему сигарету. Он смотрел на этот жест. На её наглую, совершенно неуместную в этих обшарпанных стенах улыбку. Его сознание, всё ещё отравленное остатками марафона и послевкусие ломки, на момент дало сбой. В его голове, где до этого властвовала лишь холодная стратегия, вдруг проскочила искра чего-то совершенно иного. Жуткий интерес. Он не взял сигарету. Он просто смотрел на неё, не моргая. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Скучно? — голос Михаила прозвучал глухо, с легким хрипом. — Тебе без моего крика кислорода мало? Он взял сигарету, сделал большую затяжку и выпустил клуб дыма в сторону, не отвлекаясь со взгляда Крючковой. Мужчина смотрел на нее так, словно пытался отгадать ребус, который подкинула ему жизнь. Эта девчонка не так уж и проста, как оказалось, с ней сложнее, нежели с той же Нефедовой. И в этот момент, когда в его душе была ледяная сталь, вдруг что то кольнуло. Это было раздражение переходящее в нездоровое для него любопытство. Она не боится, она смеётся ему же в лицо. Человеку, который топчет других, превращая в пыль.  Мужчина коротко, почти беззвучно рассмеялся. Это был не его привычный саркастичный смех. Это был сухой звук человека, который сам удивлен собственной реакцией. — Я не так паршиво выгляжу, потому что перестал тратить свои силы на тебя, язвительную и дохрена гордую девчонку. — Миша еще раз затянулся, это была последняя затяжка и бычок оказался в пепельнице. Которую, кстати, приволок сюда Балунов. — Значит, если я вдруг исчезну, тебе не будет скучно? Да ладно, ты тут взвоешь от окружения моих глупых одногруппников, которые только и думают как же под лизаться к тебе получше. — С лица девушки все ещё не сходило улыбка, в особенности после того, что она услышала его смех. — Ведь никто и слова не скажет тебе, с кем же ты тогда будет вот так болтать?  Анфиса обошла мужчину, и присела на край его стола.  — Ах, Михаил… — протянула она с такой трагедией в голосе, будто собиралась объявить о конце света. — Пока тебя не было, я вела тяжелейшую борьбу. С самой собой. С тоской. С этой чудовищной, безжалостной пустотой… Анфиса трагично вздохнула и рухнула га стол спиной, закинув руку на глаза. — Я пыталась залечить душевные раны культурно. Сначала один бокал. Потом второй. Потом, кажется, я объясняла бармену, почему Достоевский бы понял мои страдания… Она приподняла голову и рассмеялась.  Весь этот  нелепый спектакль, это глупая театральная и такая детская постановка, заставила её хохотать. Она тяжело выдохнула и наконец поднялась со стола. Он смотрел на неё сверху вниз, на её руку, закинутую на глаза, на эту картинную позу страдалицы. Под её лопатками шуршали его бумаги, и этот звук дико раздражал его, как скрип пенопласта по стеклу.  Её смех звонкий, слишком живой и чересчур громкий для этой замерзшей, пыльной аудитории ударил по его барабанным перепонкам. В этой комнате давно никто не смеялся так просто. Горшенев смотрел и ждал, пока этот детский спектакль закончится и она поднимется с его стола.  — Тройка с натяжкой тебе. — Тихо сказал он, когда она наконец встала. Его голос был ровным, без той злости, но в нем отчетливо слышался проффесиональный холод.  — Не думай, что мой социальный круг начинается и заканчивается на тебе. Мне достаточно с кем можно поговорить и твоя группа у меня не единственная. Без тебя я тут не взвою. Да, хоть это и очень редкие случаи, когда он вот так может поговорить со студентами, но и позволял он это только тем, кто чувствовал его ритм, кто знает, чего он требует. А Анфиса... С ней просыпается хищный азарт. Он подошел к столу и медленно начал расправлять помятые её спиной листы, бережно складывая их в стопку на противоположный край. Его пальцы двигались спокойно, но в каждом движении чувствовалось сдерживаемое усилие. — Достоевский бы тебя прогнал из кабака за твою фальшь Миша оперся руками о край стола, нависая над тем местом, где она только что сидела. — Ох, какая жестокая рецензия. Девушка покачала головой и сделала несколько шагов по аудитории, словно обдумывая услышанное. Она остановилась напротив него и прищурилась. — А вот с Достоевским ты промахнулся. Он бы меня не выгнал. — Девушка задумчиво подняла палец вверх. — Он бы увидел во мне погибающую душу. Назвал бы меня символом падения эпохи, написал бы роман,  страниц на триста, а потом всё равно пожалел. Анфиса наклонилась ближе, будто собиралась открыть страшную тайну. Даже слишком близко, никогда ещё так, она не позволяла себе к нему подойти.  — Ты всё это время делаешь вид, что я тебя  раздражаю, но все равно ведешь со мной диалог, вон, даже сигарету разделил… — Анфиса наклонилась к самому его уху. — Может я тебе минет сделаю, станешь добрее…  Анфиса отстранилась, а потом вновь рассмеялась. Она уже доводила его до предела, но ей хотелось ещё большего. Накалить до изнеможения.  — Да ладно расслабься, я шучу! — Она задумалась на секунду, а потом сама не понимая, выпалила этот вопрос. — Не хочешь выпить? — "Погибающая душа"? — повторил он. — Ты, Крючкова, не символ эпохи. Ты дешевая декорация к фильму, который никто не захочет смотреть. Достоевский бы тебя не пожалел. Он резко, без предупреждения, схватил её за локоть. — Ты думаешь, что твои шуточки про минет - это верх дерзости? Ты пытаешься играть в грязь со мной? Чистенькая девочка с актерского курса? Преподаватель смотрел на неё с пугающей, почти садистской серьезностью. Внутренний голос нашептывал, что она просто издевается, прощупывает дно, и это бесило его. Но за этой злостью, глубоко внутри, он чувствовал, как его собственное тело предательски отзывается на её близость. — Выпить? — Михаил оглядел её. Его ввел в замешательство этот резкий переход с пошлости на почти "дружеское" предложение. — Выпить со мной - это не пить текилу в дорогом баре. Это пить в подвалах паленую водку от которой зубы сводит. — Собирайся. — Внезапно сказал тот. — Посмотрим насколько тебя хватит, когда в горле застряло паленое пойло. Он подошел к углу, где на вбитом гвозде висела его куртка. Мужчина понимал, что это безумие. Что он преподаватель, что, что она его надоедающая своей паршивостью студентка. Но нынешнее время не знало слова "нельзя". Он знал только слово "сейчас".  — Я не стану добрее от этого. — В конце, накидывая куртку, проговорачивает Горшенев. — Скорее наоборот. Че встала? Или передумала от неожиданности, что я могу согласиться? Анфиса резко одёрнула руку. На мгновение её брови сошлись на переносице, и по выражению лица можно было подумать, что она сейчас просто развернётся и уйдёт. — Я же сказала тебе не трогать меня. Впрочем, злость её была далеко не такой простой, как хотелось бы. Каждый раз, когда Михаил нарушал эту дистанцию, вывести себя из равновесия становилось всё легче. Его прикосновения никогда не были осторожными или мягкими наоборот, в них всегда чувствовалась какая-то резкость. И это раздражало Анфису больше всего. — Как ты вообще можешь говорить, фальшивая я или нет, если ни разу даже не пил со мной? Может, это моя природная театральность. Профессиональная деформация, так сказать. На последних словах её голос снова приобрёл привычные язвительные нотки. Анфиса подхватила куртку со спинки стула, где просидела всё занятие, и направилась к двери. — Хотя знаешь... я вообще была уверена, что ты снова отшутишься. — Она на секунду задержалась в дверном проёме. — Скажешь что-нибудь колкое, выставишь меня за дверь и сделаешь вид, что разговора не было. В уголках её губ появилась едва заметная улыбка. — Поэтому твоё согласие меня удивило. Они вышли в коридор. Воздух здесь был еще холоднее, чем в зале с утра. Михаил закрывал зал, спешно проворачивая ключи в дверях. — Ты думаешь, я отшучиваюсь? — он резко обернулся к ней. — Я не шучу. Ты сама просишься на "настоящее". Мужчина двинулся перед к лестнице, вслед за Анфисой, которая пошла вперед еще когда Горшенев закрывал дверь. Он намеренно держал дистанцию в пару шагов. Его шаги по паркету звучали тяжело и уверенно, хотя внутри него всё ещё была та самая вязкая пустота, которую он пытался заполнить либо героином, либо болью студентов. Согласие пойти с ней пить было импульсом опасным, глупым, нарушающим все его внутренние запреты. — Не обольщайся. Моё согласие - профессиональный интерес. Я хочу увидеть во что превращается твой Достоевский и как пропадает пафос. Он толкнул тяжелую входную дверь, и в лицо им ударил мокрый, колючий питерский ветер. Улица встретила их гулом редких машин и тусклым светом фонарей. Сейчас темнеет рано. Михаил достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил на ходу, прикрывая огонек ладонью от ветра. — Разговоров об искусстве не будет. — Бросил он через плечо, идя на соседний проспект - Литейный, где и находился тот кабак. — Сегодня будем пить за то, чтобы ты наконец начала чувствовать, а не кривляться на сцене. Михаил шел быстро, почти летел по разбитому асфальту, его берцы тяжело топали по лужам, брызги летели во все стороны, но ему было все равно. Он не оглядывался, проверяя, успевает ли Крючкова за его шагом. Захочет, догонит. Его по прежнему штормило, хотя с момента последней дозы прошло уже достаточно дней. Самый ад, когда суставы выворачивало наизнанку и рвало желчью, остался позади, в пустой квартире на Ваське. Но сейчас началось то, что было гораздо хуже физической боли. Глухой, непрекращающийся психологический зуд. Мозг, лишенный привычного допинга, работал на пределе, выдавая изредка волны глухой, беспричинной агрессии. И если сейчас не было возможности уколоться, он собирался залить эту дыру внутри самым дешевым алкоголем. Горшенев остановился у деревянной двери во дворе-колодце, просив окурок в сырую листву. Оттуда доносились песни советского рока и куча пьяных неразборчивых голосов. — Язык за зубами держи, там за твой длинный базар могут и зубы повыбивать, несмотря на то, что ты девушка. А я заступаться за тебя не стану. — Не переживай. Я не собираюсь устраивать революцию, я ведь самый настоящий ангел. — Анфиса похлопала ресничками, и улыбнулась, играя с ним в это маски шоу. — И вообще, заступишься,  я не считаю что ты настолько… козел.  Анфиса кивнула на дверь кабака. — Михаил, предлагаю сделку. Я не буду кривляться на сцене, а ты хотя бы один вечер не будешь изображать самого сурового человека в Петербурге.  Девчонка тянет к нему руку, ведь это забавное пари, им скучно, так почему бы не развлечься?  Михаил проигнорировал протянутую руку. Его сейчас меньше всего интересовали сделки.  — Когда я изображал? — Вскинув бровью, Миша развернулся и открыл двери.