Аплодисментов не будет.

Когда они вошли, их обдал тяжелый запах табака, перегара и пота. Но Горшенев не поморщился даже чуть-чуть. С угла ему кричали мужики в косухах с приветственными возгласами. Михаил лишь кивнул и поднял руку в знак приветствия, не замедляя шаг.  Он выбрал дальний столик у стены, где над местами висела лампа с теплым, тусклым светом, которая уже настрадалась, если судить по перемотанному проводу изолентой. Сел, навалившись на липкое дерево стола. — Анфиса, "козел" - это еще очень ласково звучит в мою сторону. — Он резко обернулся к стойке и крикнул, перекрывая музыку с колонок. — Два по сто! И Балтику девятую! Он вновь повернулся к Крючковой, смотря на эту неуместную улыбку, которая не вписывалась в этот вечер, в этом месте. Когда бармен принес два граненых стакана с мутной жидкостью и запотевшую бутылку, Михаил не стал ждать. Он схватил стакан, его рука на мгновение напряглась, останавливая дрожь, и одним махом опрокинул водку в рот. Даже не поморщился, когда паленый алкоголь обжег его горло. — Ты не смотри на неё, а пей. — Он кивнул на её порцию.  — Рассказывай дальше про своего Достоевского, пока водка не начала действовать и мне не стало глубоко плевать что ты там глаголишь.  Бармен, уже зная, что Горшенев как обычно попросит еще, принес новый граненый стакан с тем же объемом содержимого, а предыдущий забрал. Анфиса усмехнулась и всё-таки сделала небольшой глоток. Тут же скривилась. — Господи. Она поставила стакан обратно на стол. — Если этим ты собираешься раскрыть мою настоящую сущность, то мне уже страшно представить, что скрывается под твоей. Вокруг продолжали шуметь люди. Где-то в глубине зала кто-то уже пытался подпевать музыке, безнадёжно не попадая в ноты. За соседним столом раздался взрыв смеха. Анфиса откинулась на спинку стула и посмотрела на Михаила. — И нет, про Достоевского я больше рассказывать не буду. От сигаретного дыма воздух казался мутным, а жёлтый свет старых ламп превращал лица людей в какие-то театральные маски. И среди всего этого сидел Михаил. Мрачный. Хмурый. С таким видом, будто его силой привели на собственные похороны. Анфиса едва сдержала улыбку. Нет, определённо, он был самым забавным человеком из всех, кого она встречала. Особенно потому, что сам об этом не подозревал. Она покрутила стакан в пальцах, наблюдая, как жидкость лениво качается у стеклянных стенок. Анфиса сделала ещё один глоток и тут же поморщилась. Алкоголь был отвратительным. Но показывать это слишком явно она не собиралась. Михаилу явно нравилось смотреть, как люди справляются с неудобствами. Поэтому она только упрямо выпрямилась и поставила стакан обратно на стол. В груди разливалось лёгкое тепло. Не от водки. От самой ситуации. Ей нравилось видеть его вне училища. Без аудитории. Без студентов. — Почему я тебя так раздражаю? — Наконец нарушила она тишину между ними. Горшенев с легким смешком отреагировал на её реакцию на алкоголь, нервно, легонько отбивая ритм музыки по бутылке с Балтикой. Стакан с водкой он оставил на чуть попозже. Для него этот вкус был не омерзительным, он был для него как необходимый бензин. На вопрос девушки мужчина ответил не сразу, сначала медленно допил Балтику. — Меня все раздражает. Этот кабак, музыка, тот мужик за соседним столом, который жрет свою селедку и чавкает на весь зал. — Он указал большим пальцем на соседний стол, где правда сидел описанный им незнакомец. Взгляда с Анфисы он так и не свел. — Студенты меня раздражают, потому что пришли все заштампованные и хотят успеха добиться. Раздражает то, что я сейчас сижу здесь, а не...  Михаил сразу осекся, закрыв на секунду глаза и откинувшись на спинку стула. Он чуть не озвучил то, что на самом деле стучало в его висках каждую секунду этих дней трезвости от наркотиков. — Не суть. Всё - один сплошной раздражитель. А ты бесишь меня своим упрямством и тем, что не боишься. Любая другая бы девка давно бы меня умоляла, чтобы я не втоптал её в паркет на экзамене. А ты сидишь тут со мной, таскаешь с улыбкой мои сигареты. То, что его всё раздражает - это была не отговорка, а правда, глубину которой, Анфиса, может и не понимала. Когда Михаил закончил, девушка потянулась к его пачке сигарет так уверенно, будто та принадлежала ей. Она покрутила её между пальцами. — А я-то думала, что дело в моём отвратительном характере. Оказывается, всё гораздо серьёзнее. В её голосе звучала привычная язвительность, но взгляд оставался цепким. Чем дольше она смотрела на него, тем меньше верила словам про чавкающего мужика и студентов. Раздражение было слишком сильным для таких мелочей. — Знаешь, — медленно произнесла Анфиса — люди обычно так выглядят не потому, что их селёдка бесит. За соседним столиком кто-то громко рассмеялся, официантка пронесла поднос с бокалами, а Анфиса будто вовсе не замечала окружающего шума. — Любая другая девка давно бы тебя умоляла? — переспросила она его прежние слова. — Какое самомнение. Девушка негромко рассмеялась. — А тебе не приходило в голову, что мне просто интересно? — Она чуть склонила голову набок. Анфиса потянулась за зажигалкой, но прежде чем прикурить, остановилась. — К тому же... — Её взгляд скользнул по его лицу. — Если бы я тебя действительно бесила, меня бы здесь сейчас не было. Сказано это было легко, почти шутливо. Но в голосе прозвучал намёк, который сложно было не заметить. И словно специально не давая ему времени на ответ, она лукаво добавила.  — Хотя, возможно, тебе просто нравится страдать. Тогда я очень удачно появилась в твоей жизни. Мы бы составили прекрасную проблему друг для друга. — Проблема? — Он вскинул бровь, подаваясь чуть вперед, нависая над столом, приближаясь к ней ближе. — Дура ты, знаешь хоть что такое "проблема"? Для тебя проблема - это когда мальчик не так посмотрел или роль не дали. Старший отпрянул, опрокидывая в себя еще водки. Стакан с характерным звуком ударился о стол. Ему хотелось рассказать, что для него действительно проблема, но не хотел раскрывать все карты. Для него проблема была продать последнюю куртку, чтобы вмазаться как в последний раз, когда кости как в мясорубку закинули. — Страдать мне нравится? — его голос опустился до хриплого, свистящего шепота, от которого веяло холодом. — Страдание у тебя в книжках, Крючкова. Красивое такое. А у меня страдание - это когда ты четыре дня не спишь, потому что твои кости ломает ржавыми тисками. Михаил говорил это, не разъясняя подробностей, но, кажется, что в моменте он мог проговориться о том, что знт единицы. О том, что тогда на паре он не просто заболел и поднялась температура. Но, может алкоголь все таки заиграл в крови, что он об этом заикнулся хоть на миллисекунду. Она не знала, что прямо сейчас у него под кожей шевелились тысячи игл, что его мозг плавился от желания загнать в вену. И что водка - это лишь попытка заглушить. — Да я согласился прийти сюда с тобой, чтобы посмотреть через сколько ты сломаешься! Когда с тебя спадет эта твоя наглая маска, Крючкова! Каждое его слово било точно в цель, туда, куда она никого не подпускала. Туда, где за всей её язвительностью и сарказмом, прятался обычный страх оказаться недостаточной, слабой, ненужной. Но показывать это ему? Ни за что. — Да пошёл ты. — Голос прозвучал жёстко, но не так уверенно, как ей хотелось. Она смотрела на него исподлобья, сжав кулаки до боли. — Ты вообще себя слышишь? Ты сидишь здесь, поливаешь меня грязью и при этом ведёшь себя так, будто один во всём мире страдаешь, и только ты знаешь как нужно жить!  — Анфиса усмехнулась. — Думаешь, если у тебя жизнь тяжёлая, то теперь можно плевать в каждого, кто рядом оказался? Она отвела взгляд, будто на мгновение потеряв силы смотреть ему в глаза. — Ты всё время говоришь, какая я глупая, наивная, ничего не понимающая. — Её голос стал тише. — Чего ты этим добиваешься, моей ненависти? Или ждешь что я документы заберу?  На секунду ей показалось, что сейчас он снова сорвётся. Снова начнёт кричать. И неожиданно для самой себя Анфиса почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком. Потому что ещё немного и он действительно увидит то, чего добивался. Что ей больно. Что его слова задевают. Она быстро отвернулась, пряча взгляд. — Поздравляю. Если это был твой эксперимент, то можешь записывать результаты. Ты почти добился своего. Только что-то радости на твоём лице я не вижу. Михаил раздражал её. Выводил из себя. Заставлял спорить, огрызаться, доказывать что-то даже тогда, когда ей самой это уже было не нужно. Рядом с ним она постоянно чувствовала себя ничтожно маленьким человеком, ведь он всеми силами пытался этого добиться.  Любой здравомыслящий человек давно бы держался подальше. А она почему-то продолжала искать его взгляд в аудитории. Продолжала прислушиваться к его голосу. И за это злилась на себя. Очень сильно. Потому что влюблённость всегда казалась ей слабостью. Особенно такая. Та, которую невозможно объяснить логикой. Та, которая появляется вопреки здравому смыслу. Он видел, как его слова её больно задели, как сжались кулаки до побеления костяшек, как эта иллюзия неуязвимой, наглой и пафосной девчонки медленно рушится. Внутри него кольнуло странное, колючее торжество, потому что он добился чего хотел. Но сразу за торжеством пришла ледяная, тяжелая пустота. Радости действительно не было. Для Михаила радость измерялась в кубах, в порошке, которого так сильно жаждет тело. — Радости она не видит... — Вибрирующим тоном буркнул тот. — А ты чего ожидала увидеть? Мою торжественную улыбку? Мне салют прям здесь запустить? Я тебе не второклассник, который радуется, что довёл девочку до слёз. Он снова подался вперед, облокачиваясь на стол. — Тебе же скучно, когда я не ору, когда не обращаю на тебя внимание. — Он произносил это медленно, как будто бандит перечисляет все грехи человека с косяками, которого он вот вот убьет. — Заметь, Анфиса. Твои слова, не я так решил. Но ты же сняла свою маску. Этот разговор, её глупая, необъяснимая привязанность, которую он улавливал в каждом её колючем взгляде, всё это душило его. Он ненавидел её за это и ненавидел себя, за то, что до сих пор сидит здесь, напротив и продолжает давить.  Горшенев откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Поливаю грязью... — Повторил её слова, не сводя взгляд. — Ну а ты, вместо того, чтобы уйти и не выслушивать это говно, сидишь и пытаешься мне что то доказать со своей гордыней. Анфиса смотрела на него несколько секунд молча. Обычно в такие моменты ответ находился мгновенно. Но сейчас слова почему-то застряли где-то внутри. Наверное, потому что часть сказанного им была правдой. И это раздражало больше всего. — Какой же ты самодовольный идиот, — наконец выдохнула она, качнув головой. Внутри всё неприятно сжималось. Потому что чем дольше длился этот разговор, тем труднее ей было удерживать привычную дистанцию. Михаил был прав в одном. Она могла уйти. Давно могла. Ещё после первых грубых слов. После первых оскорблений. После десятка моментов, когда любой нормальный человек встал бы и хлопнул дверью. Но она сидела здесь. И именно это бесило её больше, чем его поведение. Потому что причина была слишком очевидной. Слишком унизительной. Слишком похожей на правду. Анфиса опустила взгляд на свои руки. Костяшки всё ещё были белыми от напряжения. Ей хотелось злиться на него. Вместо этого она всё сильнее злилась на себя. И самое отвратительное заключалось в том, что чем сильнее Михаил отталкивал её, тем яснее она понимала одну вещь. Она привязалась. Вопреки собственному характеру. От этой мысли стало почти физически тошно.  — Так скажи, ты хочешь что бы я ушла?  Анфиса поднялась с места, так что стул противно скрипнул. И если сейчас, он скажет это убийственное «да» то она уйдет, и перестанет все это терпеть. У Михаила было двоякое ощущение. Одна его сторона кричала прогонять куда подальше с глаз долой, а другая хотела, чтобы она осталась, как единственный свет среди всей серой и плаксивой массы девчонок. — Ты ждешь от меня разрешения? — Хмурит брови старший. — Хотела бы ты свалить, уже бы давно это сделала, не спрашивая меня. Его лицо исказилось от внезапной вспышки ярости.  — Мне надо картинно показать жестом на дверь и сказать "проваливай", как в тупых ситкомах, которых ты насмотрелась?  Мужчина склонил голову, поднимаясь с места, руками упираясь в стол. Он смотрел на Анфису сквозь пелену накуренного дыма, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного отвращения к ней, к этому месту. Может, в самом то дела он и хотел, чтобы Крючкова ушла. Ему жизненно необходимо было остаться одному в этом вонючем полумраке, чтобы наконец перестать держать лицо и позволить урагану его мыслей сожрать его.  — Уходи. — Рявкнул он, ударив кулаком по столешнице. — Уходи, раз тебе так нужно мое разрешение, Крючкова! Он замолчал, тяжело и часто дыша. На его виске пульсировала вена. Его колотило от холода, от водки, от дикого, невыносимого желания ширнуться и прекратить этот разговор, эту жизнь, эту муку.  — Я не брошусь к тебе в ноги и не буду молить, чтобы ты осталась! Когда кулак с грохотом ударил по столу, девушка невольно вздрогнула. Тишина после этого показалась оглушительной. Она смотрела на него и вдруг осознала, насколько устала. Устала спорить.  — Какой же ты дурак... — тихо произнесла она. Анфиса шагнула ближе и на мгновение просто посмотрела ему в глаза, будто сама не верила в то, что собирается сделать. — Ненавижу тебя — выдохнула она скорее от бессилия, чем всерьёз. А потом, поддавшись порыву, сократила оставшееся между ними расстояние. Она машинально положила свои ладони на его лицо, для неё это решение было намного лучше чем прямо сейчас разрыдаться перед ним. Слёзы отступили, сердце бешено колотилось, единственное что её успокаивала это то, что он ещё её не оттолкнул.  Анфиса тут же отступила назад, сама не веря тому, что только что сделала. Мужчина ожидал, что она наконец сорвется. Что ударит его, назовет мразью и выбежит отсюда прочь. Он уже почти видел это, как она уходит, а он остается один со своей паленой водкой. Но Анфиса не ушла. Она шагнула к нему, нарушая все границы, втискиваясь в пространство между его местом и краем стола. Михаил замер. Он хотел выкрикнуть еще одно оскорбление, оттолкнуть её сильнее, но воздух застрял в горле, когда их губы соприкоснулись в быстром поцелуе. Это было похоже что то вроде отчаяного жеста, орущий ему "заткнись наконец" — Это что было, Крючкова?  Он сделал шаг из за стола, сокращая дистанцию. Михаил навис над ней, обдавая запахом спирта. Внутри все бушевало, злость смешивалась с отчаянием, непонимание с подозрением. Может, его прошлые догадки о том, что он не безразличен ей не как препод по искусству, а как мужчина? Или это серьезно был жест "заткнись"? — После этого я не перестану быть ни для тебя, ни для кого то еще "высокомерным козлом". Прошептал он ей прямо в лицо. Его голос вибрировал от ярости и болезненного, внутреннего напряжения. Бесило, что он позволил ей вступить с ним в этот мимолетный контакт, бесило, что она переступила все его рамки. Она пробила его броню не злостью, не упрямством, а этой своей глупой слабостью. Она подняла голову, встречая его взгляд. — Ты сейчас так отчаянно пытаешься доказать мне, какой ты ужасный человек, будто надеешься, что я соглашусь и уйду. Анфиса чувствовала, как быстро бьётся сердце. Настолько быстро, что становилось почти больно. Она уже жалела о своей импульсивности. Жалела о собственной честности. Жалела о том, что вообще осталась здесь, когда он в очередной раз дал ей возможность уйти. Но больше всего её пугало другое. Что несмотря на всё происходящее, она не хотела уходить. — Господи... — тихо выдохнула она. Не как оскорбление. Скорее как признание собственного бессилия. Её взгляд скользнул по его лицу. На секунду ей захотелось коснуться его щеки, убрать эту вечную злость с его лица хотя бы на мгновение. Но она тут же одёрнула себя. Какая глупость. После всего, что он наговорил. После всех этих криков. — Я хочу домой, Миша.  Она взяла со спинки стула свою куртку. Перекинула через руку. На душе было тяжело. Так тяжело, словно внутри лежал камень. Её вера в то, что он на самом деле не такой уж и хреновый человек, как показывает себя на публике, раздражала. Потому что эта вера - безнадежна. У неё нет шансов и Крючкова не знает, что на самом деле кроется внутри Горшенёва. Почему он порой резко впадает в перепады настроения: то орет, то спокойно оскорбляет, что сейчас он выглядит вполне здраво, а через час его начинает крыть в холодный липкий абстинентный пот. И почему его восприятие театра не такое, как у поступивших.  Но решил не перечить, не желая развивать эту тему, дабы та не узнала его слабые стороны. Пусть дальше живет в своих иллюзиях.  Имя "Миша" ударило его сильнее, чем этот поцелуй. Его давно так легко и просто не называли. Оно прозвучало в этом вонючем подвале, среди звона пустых стаканов, мата и где он был известен больше, как "Горшок", как выстрел. Горшок, который был заядлый торчок и алкоголик. В университете "Михаил Юрьевич" всеми ненавистливый за свое тиранство преподаватель. Но "Миша" для него звучало слишком мягко, слишком по доброму к нему. Его так только мать и называет в последний год точно. — «Миша»... — Хмыкнул он себе под нос. Хотелось рассмеяться с этой формулировки его имени, особенно от Анфисы. Но то, насколько он считал, что именно эта форма ему не подходит до ужаса, не позволило ему этого сделать.  Для всех он злющий тиран, гниющий наркоман и орет он на всех, презирая этот мир. А тут к нему вот так... "Миша". Еще и настолько просто прозвучало в произношении. Когда она развернулась, чтобы уйти, Михаил сделал шаг вперед.  Он не стал хватать её за плечи или кричать.  — Не называй меня так больше. Это звучит, как надежда на то, что под этой уродской, заживо гниющей оболочкой что то осталось, что можно назвать "Мишей". — Он замолчал и уже почти развернувшись, через плечо произнес: — А теперь уходи с глаз моих, Анфиса. Конечно, девушка и не ждала что он бросится ее провожать. Она теперь вообще ничего не ждала.  Плелась домой и все время думала насколько был ее поступок глупым.  Может это ухудшит ситуацию и он теперь спустит вообще всех собак на нее?  Анфиса старалась отогнать эти мысли, но до самой кровати они не покидали ее голову, пока девушка не упала спать.