Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

«Всевозможные Волшебные Вредилки Уизли» пахли сахаром, дымом и взрывными чернилами. Когда-то это было самое любимое место Рона в мире. В детстве он думал, что этот магазин — доказательство того, что Фред и Джордж смогли сбежать от всего, из-за чего Нора казалась такой тесной: от поношенных мантий, переполненных комнат и постоянной щемящей тоски от желания получить больше, чем кто-либо мог тебе дать. Теперь от этих ярких полок у него болели глаза. — Рон, — окликнул его Фред из-за прилавка. — Ты снова положил Канареечные помадки под Кровавые батончики. Третий раз за неделю. Рон с силой пихнул ящик на место, так что витрина задребезжала: — Какая разница? Всё равно раскупят всё. — Разница есть, когда женщина просит средство для смеха, а уходит отсюда, плюясь перьями. — Но она же смеялась, разве нет? Выражение лица Фреда осталось неизменным, и это было хуже, чем если бы он начал кричать. После войны Фред научился смотреть на людей так, словно видел трещины ещё до того, как вещь окончательно расколется. Рон ненавидел этот взгляд. В последнее время он вообще ненавидел почти всё: магазин и покупателей, звон бутылочек в ящике своего стола и пустоту там, где должна была быть Гермиона. В магазин, хихикая, зашла группа студентов Хогвартса. Одна из девочек указала на Рона и прошептала: — Смотри, это же Рон Уизли. Рон выпрямился. Его имя всё ещё что-то значило. Должно было значить. Он был самим Роном Уизли, героем войны, лучшим другом Гарри Поттера, человеком, который приложил руки к уничтожению Волдеморта. Люди забывали об этих фактах, когда смотрели на Гермиону в её министерской мантии и вели себя так, будто она получила это в одиночку. — Я могу вам чем-то помочь? — спросил он студентов, натянув ту самую улыбку, которую использовал, когда хотел, чтобы его узнали. — А это правда, что вы с Гермионой Грейнджер скоро поженитесь? — выпалила одна из девочек. Фред замер. Рон улыбнулся ещё шире: — Мы взяли паузу. Сами знаете, какими бывают женщины, когда злятся. Она остынет и вернётся. Другая девочка посмотрела на него с сомнением: — Но в «Пророке» писали, что она съехала ещё в прошлом году. — В «Пророке» много чего пишут. У нас с Гермионой есть общее прошлое. А таким не разбрасываются. Когда студенты ушли, Фред одним взмахом палочки запер кассу: — Тебе нужно перестать говорить людям об этом. Рон достал из ящика бутылку огневиски: — Перестать говорить людям правду? — Перестать говорить, что у вас пауза, в то время как она ясно сказала тебе, что между вами всё кончено. Крышка бутылки поддалась с резким щелчком. Рон сделал глоток, прежде чем ответить. Обжигающее тепло потекло по горлу, заполняя уродливую пустоту под рёбрами. — Она была на взводе. — У неё был фингал под глазом, Рон. Шум в магазине словно стих. Рон крепче сжал бутылку: — Следи за языком. Фред и не думал отступать: — Нет. Это ты следи за своим. И за руками. И за теми флаконами, которые ты прячешь, делая вид, будто я их не замечаю. Рон рассмеялся, но его смех прозвучал фальшиво даже для него самого: — Ты мне теперь сиделка, что ли? — Я твой брат. — Так веди себя как мой брат. Рон протиснулся мимо Фреда в подсобку и запер дверь на замок. Его руки дрожали — мелкая, непрекращающаяся дрожь, которую он никак не мог унять. Под воротником выступил пот, хотя в комнате было прохладно. На верхней полке, за коробкой с отвлекающими обманками, его ждали три маленьких синих флакона. Зелье внутри них мерцало, как лунный свет, пойманный в отражении грязной воды. Сначала он говорил себе, что это от нервов. Потом — чтобы уснуть. Затем — потому что сильно болела голова. Теперь же его тело отсчитывало часы по этой микстуре. Если он затягивал с приёмом, кости начинало ломить, желудок сводило судорогой, а мир вокруг становился настолько неестественно резким, что каждый звук казался обвинением. Рон откупорил один флакон и выпил половину. Облегчение пришло быстро и обманчиво. Дрожь утихла. Пустота заполнилась. В мыслях возникло лицо Гермионы — не то испуганное, нет, она никогда не боялась, — а упрямое. Вечно упрямое. Ей всегда нравилось всё усложнять. Звоночек над входной дверью звякнул. По магазину разнёсся голос Лаванды Браун — лёгкий, звонкий и чуточку слишком осторожный. Рон вытер рот, спрятал флакон и вышел обратно в зал. — Лав, — сказал он, облокачиваясь на прилавок. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Лаванда выглядела хорошо. Её лицо стало мягче, чем было в школе, с более взрослым взглядом, но всё ещё хорошенькая. Она перевела взгляд с него на Фреда и обратно. — Мне нужен подарок для племянницы. Ей нравится всё, что кричит, но не кусается. — У нас тут почти весь магазин такой. Она рассмеялась, потому что ей этого хотелось. Рон знал этот взгляд. Лаванде всегда было легко угодить, её было легко завлечь. Это успокаивало что-то внутри него. Фред пробормотал, что у него наверху полно бумажной работы, и оставил их одних. — Как ты? — спросила Лаванда. — Занят. Магазин, семья, сама понимаешь, — Рон пожал плечами. — Гермиона тут недавно драму устроила, но это пройдёт. Улыбка Лаванды немного угасла: — Я слышала, что вы расстались. — Люди слышат то, что хотят. Она злится. Я просто дал ей немного личное пространство. — Рон... Он наклонился ближе: — Что? — Ничего. — Лаванда взяла коробку с кричащими йо-йо и снова поставила её на место. — Просто... когда я видела её в последний раз, она выглядела очень уставшей. — Она слишком много работает. Всегда так делала. В этом часть проблемы. Она думает, что высокая должность даёт ей право свысока разговаривать с людьми, которые любили её ещё до того, как она стала важной персоной. Лаванда ничего не ответила. Рон принял это за согласие, потому что любое возражение заставляло его виски пульсировать от боли. К вечеру он был в Норе. Молли суетилась на кухне, накладывая ему еду, причитая над тёмными кругами под глазами и делая вид, будто не замечает запаха огневиски — ведь матери были склонны замечать только то, что могли исправить. Артур сидел на другом конце стола; радио у него было включено тихо-тихо. — Гермиона бы скорее одумалась, если бы перестала слушать этих министерских выскочек, — сказала Молли, ставя перед ним тарелку. — А Гарри говорит, что она шляется к Малфоям. К Малфоям, Рональд! После всего, что было. Рон ткнул вилкой в картофелину: — Она пытается заставить меня ревновать. — Конечно она именно это и делает. Девочки делают глупости, когда им больно. Ты, возможно, напугал её, но все пары ссорятся. Артур опустил вилку: — Молли. — Что? — огрызнулась она. — Я не утверждаю, что ему стоило терять самообладание. Я всего лишь говорю о том, что Гермиона умеет провоцировать. Всегда умела. Слишком умная, аж тошно. Рон поднял глаза, жадно цепляясь за это негласное разрешение в её голосе: — Она прекрасно знает, что делает. — Ей нужно напомнить, где её место. С людьми, которые любили её до того, как Министерство навело на неё лоск. Взгляд Артура был печальным: — Рон, сынок, ты что-то принимаешь? В комнате воцарилась тишина. Рон отодвинул тарелку и поднялся из-за стола: — Я пришёл сюда поужинать, а не на допрос. — Твои руки, — мягко сказал Артур. — Они дрожат. — Может, потому, что все вокруг выставляют меня виноватым? Молли набросилась на Артура: — У него сердце разбито! Вот что с ним такое! Гермиона бросила его, а ты теперь вздумал обвинять его в чем-то? Рон продолжил стоять — удовлетворённый, взбешённый и чувствующий подступающую тошноту одновременно. — Я пойду подышу воздухом. Он трансгрессировал прежде, чем кто-либо успел его остановить. Район Министерства Магии в темноте был тихим: сплошной чёрный камень и свет фонарей. Рон не понимал, зачем пришёл сюда, пока не увидел её. Гермиона вышла из гостевого входа, прижимая к боку стопку пергаментов. Волосы выбились из шпилек, лицо было опущено, чтобы защититься от ветра. Она выглядела уставшей. Она выглядела прекрасной. Она выглядела так, словно принадлежала жизни, в которой ему не было места. У Рона сжалось в груди. Она замерла на углу, оглядываясь и осматривая улицу — теперь она всегда так делала. На мгновение ему показалось, что она заметила его. Но она только отвернулась и пошла прочь. Рон остался стоять там же, в тени переулка, сжимая пальцами флакон в кармане. — Ты моя, — прошептал он, хотя она была слишком далеко, чтобы услышать. — Ты просто забыла об этом.