Танцующий в водах

Дни потекли неспешной, тягучей вереницей, сливаясь в одну сплошную, наполненную густым ароматом лесных трав идиллию, которая ещё совсем недавно казалась Бэй недостижимой, утопической фантастикой. После того эмоционального потрясения, когда Санён раскрыл перед ними все карты древнего проклятия, а Сону, едва не разрушив половину леса своим стихийным отчаянием, всё-таки вернулся в её объятия, в доме на отшибе воцарилась странная, но удивительно уютная гармония. Санён, убедившись, что его брат больше не планирует сидеть в гордом одиночестве и даже делает весьма успешные, хоть и робкие шаги навстречу новой реальности, со спокойной душой уехал обратно в Сеул, оставив после себя ворох наставлений, пару коробок с элитным чаем и клятвенное обещание Бэй, что следующая глава её романа будет лежать у него на столе точно в срок, иначе он лично приедет и отключит в этом лесу весь интернет. К слову об интернете и современных технологиях — этот аспект человеческой жизни стал для древних водных духов настоящим камнем преткновения, предметом бесконечного восхищения и источником ситуаций, от которых Бэй порой смеялась до покалывания в рёбрах. Джэхён, который окончательно сбросил с себя амплуа депрессивного затворника и теперь всё чаще откликался на своё настоящее имя, оказался на удивление прилежным, но невероятно дотошным учеником. — Бэй, душа моя, объясни мне ещё раз логику этого дьявольского изобретения, — глубоким, бархатистым голосом, в котором сквозило искреннее, детское недоумение, протянул Джэхён одним ленивым вторником, сидя на веранде и подозрительно щурясь на экран новенького смартфона, который Санён оставил ему перед отъездом. Древний дух, облачённый в невероятно идущую ему современную белую рубашку с закатанными рукавами, сидел в плетёном кресле, держа гаджет двумя пальцами так осторожно, словно это была бомба замедленного действия. — Почему эта светящаяся дощечка упорно отказывается реагировать на мои приказы, когда я велю ей открыть ту странную программу с изображением птицы, но стоит мне только случайно провести по ней рукавом, как она начинает издавать жуткие звуки и показывать мне движущиеся картинки с какими-то беснующимися котами? — Потому что это сенсорный экран, Джэхён, он реагирует на тепло и электрические импульсы твоей кожи, а не на королевские повеления, — хихикая, объясняла Бэй, подсаживаясь к нему на подлокотник кресла и мягко перехватывая его длинные, прохладные пальцы, чтобы наглядно продемонстрировать процесс свайпа. — Смотри, просто лёгкое касание. Не нужно давить на него. Джэхён завороженно наблюдал за тем, как под её пальцами сменяются экраны, а затем, аккуратно повторив движение, издал полный благоговения вздох, когда у него наконец-то получилось открыть браузер. — Поразительно, — пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана. — В моё время, чтобы узнать новости из соседней провинции, нужно было ждать гонца несколько недель, а теперь вся мудрость — и, смею заметить, невообразимая глупость — этого мира умещается в ладони. Хотя, признаться честно, концепция этих ваших «социальных сетей» пугает меня куда больше, чем любое родовое проклятие. Зачем людям добровольно выставлять напоказ то, что они ели на завтрак? В этом кроется какой-то сакральный, скрытый смысл, который мой древний разум просто не в силах постичь? Бэй только покачала головой, искренне радуясь тому, как этот некогда сломленный, поглощённый собственной тьмой парень заново открывает для себя мир, словно ребёнок, впервые увидевший снег. Впрочем, если академический интерес Джэхёна к технологиям вызывал у неё лишь умиление, то процесс адаптации Джуёна к человеческой поп-культуре стал для всего дома настоящим комедийным шоу с рейтингом строго восемнадцать плюс. Дух озера, который теперь проводил в их гостиной времени не меньше, чем в собственных прохладных водах, умудрился где-то откопать — а вернее, бесцеремонно позаимствовать из стопки книг, привезённых Нарой — один из романов Соа, близкой подруги Бэй, которая специализировалась на написании фэнтезийной эротики с таким количеством откровенных сцен, что от прочтения краснели абсолютно все. Джуён, с его извечным, непроницаемо-спокойным выражением лица и грацией потомственного аристократа, мог часами сидеть на диване с розовым томиком в руках, элегантно закинув ногу на ногу, и периодически вслух, с абсолютно каменным лицом зачитывать самые пикантные отрывки, подвергая их жестокому, логическому анализу. — Бэй, позволь поинтересоваться, — как-то раз монотонно произнёс Джуён, не отрывая взгляда от страницы, пока девушка давилась утренним кофе за барной стойкой. — Твоя подруга когда-нибудь изучала анатомию человеческого тела? В третьей главе на двадцать восьмой странице она описывает, как главный герой, цитирую: «прижал её к стене, одновременно обхватывая её бедра одной рукой, а другой переплетая их пальцы над её головой, пока его губы скользили по её ключицам, а сам он мощным толчком вошёл в неё». С точки зрения элементарной биомеханики и распределения веса, чтобы осуществить данную манипуляцию под описанным углом, главный герой должен обладать либо третьей рукой, либо отсутствием позвоночника, либо способностью к левитации. Это магия или просто авторская недоработка? Ёнджэ, который в этот момент проходил мимо с надкушенным яблоком, рухнул на колени, сотрясаясь от беззвучного, истерического хохота, а Бэй, залившись густым, пунцовым румянцем до самых корней волос, выхватила у водного духа злосчастную книгу, бормоча что-то нечленораздельное про художественный вымысел и метафоры. — Джуён, ради всего святого, это любовный роман, а не пособие по анатомии! — простонала она, пряча книгу за спину. — Люди читают это ради эмоций, а не для того, чтобы проверять законы физики! — Очень иррационально, — меланхолично пожал плечами дух, ничуть не смутившись. — Но, должен признать, весьма познавательно в плане изучения человеческих фантазий. Хотя я бы всё же рекомендовал автору проконсультироваться с мануальным терапевтом перед написанием следующей части. Пока водные духи постигали тонкости современной литературы и сенсорных экранов, динамика в самом доме претерпела весьма заметные, бурлящие изменения, и причиной тому стало всё более частое появление Нары. Поскольку Джунён, взявший на себя роль старшего, ответственного брата в этой хаотичной лесной коммуне, всё чаще пропадал в придорожном магазинчике, помогая неуклюжему, но бесконечно доброму Ёнхуну с закупками и ремонтом, Нара, чтобы не скучать в одиночестве, повадилась чуть ли не каждый день навещать Бэй. Бойкая, смешливая и совершенно не подозревающая о том, что пьёт чай в компании бессмертных сущностей, она стала для лесных жителей чем-то вроде экзотической, сияющей батарейки, к которой немедленно, словно мотылёк на огонь, притянулся Ёнджэ. Эрик, как он всё ещё упорно просил себя называть, буквально не отлипал от человеческой гостьи. Стоило Наре только переступить порог, как дух ветра материализовался рядом с ней, фонтанируя шутками, комплиментами и дурацкими фокусами, которые он мастерски списывал на ловкость рук, хотя Бэй-то прекрасно видела, как он с помощью магии заставлял чашки сами прыгать ей в руки или создавал лёгкий бриз, чтобы кинематографично раздувать её волосы. — Нара, свет очей моих, ты сегодня выглядишь так потрясающе, что даже солнце решило спрятаться за тучи от комплекса неполноценности! — вещал Ёнджэ, кружась вокруг девушки и нагло таская печенье прямо из её рук, пока она, смеясь, пыталась отбиваться от него кухонным полотенцем. — Скажи честно, ты используешь какую-то запрещённую магию, или это природное очарование, перед которым я, простой, скромный и невероятно красивый парень, просто бессилен? — Эрик, если ты сейчас же не перестанешь подлизываться и не вернёшь мне моё печенье, я использую на тебе запрещённый приём под названием «сковородка по голове», — парировала Нара, хотя её глаза блестели от явного, нескрываемого удовольствия от такого внимания. Однако эта лёгкая, флиртующая идиллия, разворачивающаяся на кухне Бэй, совершенно неожиданно начала действовать на нервы тому, от кого этого ждали меньше всего. Джуён, который обычно предпочитал наблюдать за суетой вокруг с безопасного расстояния, всё чаще стал ловить себя на том, что общество шумного, вездесущего духа ветра рядом с Нарой вызывает у него странное, глухое раздражение, которое холодной, колючей волной поднималось где-то в груди. В один из таких дней, когда Ёнджэ в очередной раз слишком близко наклонился к смеющейся Наре, чтобы показать ей какой-то фокус с исчезающей монетой, температура в комнате резко, до появления лёгкого пара изо рта, упала на несколько градусов. Воздух стал плотным и влажным, и Джуён, до этого мирно изучавший инструкцию к микроволновке, плавно поднялся со стула, возвышаясь над Эриком, как ледяная скала над непоседливым ручейком. — Ёнджэ, — его голос прозвучал обманчиво мягко, заставляя духа ветра инстинктивно сделать шаг назад. — Я уверен, что Нара пришла сюда, чтобы насладиться общением с Бэй и выпить чаю, а не для того, чтобы терпеть твою навязчивую, утомительную гиперактивность. Будь добр, освободи личное пространство гостьи, пока я не вспомнил, как замораживать воздух прямо в лёгких. Эрик, поперхнувшись очередным комплиментом, уставился на Джуёна широко распахнутыми глазами, в которых читался явный шок пополам с зарождающимся, азартным любопытством. — Ого, какие мы собственники! — протянул Эрик, лукаво скалясь и переводя многозначительный взгляд с невозмутимого, но напряжённого Джуёна на смущённо моргающую Нару. — Да ладно тебе, Джуён, я же просто проявляю гостеприимство! Или ты ревнуешь, что я перетягиваю всё внимание этой прекрасной леди на себя, пока ты сидишь тут с каменным лицом? Джуён лишь опасно сузил свои лисьи глаза, и стакан с водой, стоящий на столе рядом с локтем Эрика, внезапно покрылся толстой коркой инея, а затем с громким треском лопнул, окатив духа ветра ледяными брызгами. — Я просто предпочитаю тишину, — невозмутимо отрезал Джуён, плавно перехватывая из рук опешившей Нары коробку с печеньем и галантно указывая ей на свободный стул рядом с собой. — Присаживайся, Нара. Полагаю, слушать о том, как Эрик в очередной раз перепутал соль с сахаром, не так интересно, как обсудить ту книгу, которую ты принесла. Бэй, наблюдавшая за этой разворачивающейся драмой с другого конца кухни, только тихо хмыкнула, с удовольствием попивая свой кофе. Кажется, невозмутимый дух озера, сам того не осознавая, стремительно и бесповоротно падал в ту самую человеческую, запутанную пропасть под названием «чувства», и наблюдать за тем, как он пытается бороться со своей ревностью к безалаберному Эрику, было лучше любого телешоу. Но если на кухне кипели романтические страсти, то в саду разворачивались настоящие боевые действия. Чанхи, чья маниакальная, гипертрофированная любовь к своим растениям достигла какого-то невиданного, абсурдного пика, целыми днями пропадал на клумбах, разговаривая с кустами, поливая их специальными, светящимися эликсирами и яростно отгоняя от них всех, кто смел дышать в их сторону слишком громко. Однако его главным, кровным врагом на этой ниве садоводства стал не кто иной, как Уён. Всё началось в тот злополучный полдень, когда Чанхи, с гордостью истинного творца, продемонстрировал Бэй своё новое творение — небольшой куст, густо усыпанный крупными, переливающимися перламутром ягодами, которые испускали тонкий, карамельный аромат. — Это Слёзы Нимфы, — с придыханием рассказывал фея, благоговейно поглаживая листочки. — Я растил их три недели, пел им лунные колыбельные и поливал росой, собранной на рассвете. Они идеальны. Они — венец моей ботанической коллекции, символ чистой, нетронутой красоты! Но вся эта возвышенная, поэтическая идиллия с треском рухнула через пару часов, когда Бэй, выйдя на веранду потянуться, застала там абсолютно апокалиптическую картину. Уён, с комфортом развалившись прямо на любовно подстриженном газоне, лениво, с видом скучающего патриция, обрывал с куста те самые драгоценные «Слёзы Нимфы» и горстями закидывал их себе в рот, громко и довольно чавкая. Чанхи, выскочивший из дома с пустой лейкой в руках, при виде этого акта вопиющего вандализма застыл, словно поражённый молнией. Его лицо пошло красными пятнами, крылья за спиной с оглушительным шелестом распахнулись на всю ширину, заискрившись ядовито-розовым светом, а из горла вырвался такой пронзительный, ультразвуковой визг, что с ближайшей сосны с перепугу рухнула стая ворон. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — взревел фея, бросаясь на Уёна с занесённой лейкой, словно это был рыцарский меч. — Ты жрёшь мои Слёзы Нимфы?! Ты жрёшь моё искусство?! Я вложил в них душу, я пел им колыбельные, варвар ты неотесанный! Уён, даже не удосужившись встать, лишь лениво увернулся от летящей в него лейки, перехватил ещё одну горсть перламутровых ягод и невозмутимо закинул их в рот, пожав плечами. — А зачем ты их растишь, если их нельзя есть, истеричка крылатая? — резонно, с набитым ртом поинтересовался дух ветра, проглатывая ягоды. — На вкус, кстати, как синий скиттлс, только с каким-то странным мыльным привкусом. Мог бы и послаще сделать, если уж столько времени на них убил. — МЫЛЬНЫМ ПРИВКУСОМ?! — Чанхи аж задохнулся от подобного оскорбления, хватаясь за сердце, словно в него выстрелили. — Да я тебя сейчас самого на удобрения пущу! Я засуну тебя в горшок и буду поливать серной кислотой, пока ты не пустишь корни, прожорливое ты стихийное недоразумение! — Эй, полегче на поворотах, Тинкербелл! — Уён, наконец, соизволил подняться на ноги, насмешливо щурясь и создавая вокруг себя лёгкий, предупреждающий вихрь, который растрепал идеально уложенные волосы феи. — Это всего лишь ягоды. Вырастишь новые, у тебя вечность впереди. А мне нужен был перекус, я, между прочим, потратил кучу энергии, пока разгонял тучи над твоей клумбой, чтобы твои дурацкие кусты получили больше солнца! — Я тебя об этом не просил! Я просил тебя не приближаться к моему саду ближе, чем на сто метров! — орал Чанхи, пытаясь достать Уёна лопатой, пока дух ветра играючи уворачивался, откровенно издеваясь над взбешённым садовником. Бэй, наблюдавшая за тем, как двое бессмертных существ носятся по саду, словно детсадовцы, не поделившие игрушку, лишь обречённо закрыла лицо руками, пытаясь подавить рвущийся наружу смех. Вся эта безумная, шумная, наполненная абсурдными ссорами и тёплыми, искренними моментами жизнь окончательно затянула её в свой водоворот. Здесь она нашла то, чего ей всегда не хватало в огромном мегаполисе — настоящую, искрящуюся, бьющую через край жизнь. И когда вечером Сону, вернувшийся с очередной прогулки по лесу, тихо подошёл к ней сзади, обнял за талию и, уткнувшись носом в изгиб её шеи, прошептал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким спокойным и нужным, Бэй поняла, что готова терпеть и пищащие ромашки Чанхи, и дотошного Джэхёна, и болтовню Эрика, лишь бы этот ветер всегда возвращался в её объятия, принося с собой запах грозы и бесконечной, безграничной любви, которая оказалась сильнее любых законов мироздания. Этот хрупкий, выстраданный баланс вселенской гармонии продержался ровно до того момента, пока вечером из кухни не раздался зычный, не терпящий возражений голос Джунёна, возвестивший о готовности ужина. Для Бэй, привыкшей к тихим, одиноким вечерам с тарелкой быстрорастворимой лапши и ноутбуком на коленях, масштаб развернувшегося гастрономического хаоса всё ещё казался чем-то из разряда фантастики. За огромным дубовым столом, который Эрик и Уён каким-то чудом умудрились раздвинуть без использования разрушительных торнадо, собралась, пожалуй, самая абсурдная и разношёрстная компания, которую только мог выдержать этот дом. Нара, ничуть не смущённая присутствием такого количества привлекательных парней, увлечённо рассказывала какую-то забавную историю о покупателе, пытавшемся расплатиться в их магазинчике старинными монетами. Эрик, подперев щёку ладонью, смотрел на человеческую девушку с таким щенячьим, нескрываемым обожанием, что буквально светился, периодически пытаясь незаметно подкинуть ей в тарелку самые лучшие кусочки запечённого мяса. Однако его неуклюжие попытки ухаживания раз за разом терпели сокрушительное фиаско, потому что по другую сторону от Нары сидел Джуён. Водный дух, сохраняя на лице выражение ледяного, монументального спокойствия, с хирургической точностью опережал каждое движение духа ветра. Стоило Эрику потянуться за солонкой для гостьи, как Джуён уже элегантно ставил её прямо перед Нарой; стоило духу ветра попытаться налить ей сок, как кувшин оказывался в руках озёрного затворника, который наполнял стакан с грацией принца на королевском приёме. — Послушай, аквамен, ты не мог бы отключить свой режим безупречного джентльмена хотя бы на пять минут? — не выдержав этой негласной, но ожесточённой конкуренции, прошипел Эрик, едва не проткнув вилкой деревянную столешницу. — Ты заставляешь меня выглядеть так, будто у меня нарушена координация движений! — Твоя координация движений — это наименьшая из твоих проблем, Ёнджэ, — меланхолично, даже не удостоив соперника взглядом, парировал Джуён, аккуратно промокая уголки своих губ салфеткой. — К тому же, если позволить тебе ухаживать за дамой, есть немалый риск, что её ужин окажется либо на потолке, либо в соседней провинции. Нара, наблюдая за этой перепалкой, лишь очаровательно рассмеялась, совершенно искренне полагая, что парни просто дурачатся. Она перевела сияющий взгляд на Джуёна, и Бэй с удивлением отметила, как покраснели его кончики ушей, когда девушка с благодарной улыбкой коснулась его предплечья. Этот нелюдимый, закрытый в своих холодных водах парень, читающий по вечерам бульварные романы с исследовательским интересом, кажется, падал в бездну человеческих эмоций с пугающей, неотвратимой скоростью. На другом конце стола разворачивалась не менее эпичная драма. Чанхи, всё ещё оплакивающий свои съеденные перламутровые ягоды, демонстративно отодвинул свой стул как можно дальше от Уёна, отгородившись от него целой баррикадой из салатниц и кувшинов. — Даже не дыши в сторону моего травяного чая, ненасытная ты саранча, — грозно предупредил фея, сверкая глазами каждый раз, когда Уён тянулся за очередной порцией еды. — Если в тебе проснётся желание закусить чем-нибудь экзотическим, иди грызи кору с дубов! Мои кулинарные шедевры не предназначены для тех, кто не отличает «Слёзы Нимфы» от дешёвых конфет! Уён лишь флегматично пожал плечами, отправляя в рот внушительный кусок пирога. — Твои «шедевры», Тинкербелл, слишком капризны для этого сурового мира. Если растение пищит при поливке, его нужно не лелеять, а отправлять к психотерапевту. Пока за столом летали искры сарказма и звенела посуда, Бэй почувствовала лёгкое, прохладное прикосновение к своему колену под столом. Сону, сидевший рядом, незаметно переплёл их пальцы, его большой палец медленно, успокаивающе поглаживал её кожу. Девушка повернула голову, встречаясь с его карими, глубокими глазами, в которых сейчас не было ни капли привычной насмешки. Только обволакивающая нежность, заставляющая её сердце пропускать болезненно-сладкие удары. Он улыбнулся ей одними губами, и в этом маленьком, скрытом от посторонних глаз жесте было столько интимности, что Бэй на мгновение забыла, как дышать. Но её взгляд, помимо воли, скользнул дальше и наткнулся на Джэхёна, который сидел чуть поодаль, не вмешиваясь в общую суматоху, но и не отгораживаясь от неё, как это было раньше. Он медленно пил свой чай, наблюдая за перепалками друзей с лёгкой, едва уловимой полуулыбкой, которая делала его острые, аристократичные черты лица удивительно мягкими. Вдруг он поднял глаза, безошибочно перехватывая взгляд Бэй. В его тёмных зрачках больше не было той давящей, вековой тоски, тянущей на дно; сейчас там плескалось какое-то странное, спокойное понимание, от которого девушке стало не по себе. Он посмотрел на их с Сону переплетённые под столом руки, затем снова на её лицо, и едва заметно кивнул, словно безмолвно говоря: «Я рад за вас». Ей вдруг стало невыносимо тесно в этой шумной кухне. Проклятие, о котором рассказывал Санён, никуда не исчезло. Оно всё ещё было привязано к Джэхёну, медленно, но верно отсчитывая его время. И хотя сейчас он выглядел живым и вовлечённым, Бэй не могла избавиться от липкого, леденящего страха, что эта ремиссия — лишь временная иллюзия перед окончательным падением во мрак. Вечер плавно перетёк в глубокую ночь. Все разошлись по своим комнатам, Нара уехала вместе с заехавшим за ней Ёнхуном, а шумные духи ветра наконец-то угомонились, оставив первый этаж в абсолютной тишине. Бэй, не в силах уснуть из-за роящихся в голове мыслей, накинула на плечи тёплый плед и тихо выскользнула на веранду. Она не ожидала увидеть там Джэхёна. Он стоял у деревянных перил, опираясь на них длинными руками, и неотрывно смотрел на мерцающую в небе россыпь звёзд. В лунном свете его белая рубашка казалась сотканной из самого серебра, а профиль выглядел таким нереально красивым, что у Бэй перехватило дыхание. Она хотела незаметно уйти, не нарушая его уединения, но он заговорил первым, даже не повернув головы. — Они выглядят точно так же, как и четыреста лет назад, — его голос, низкий и обволакивающий, сливался с шорохом ночных листьев. — Единственное, что остаётся неизменным в этом мире — это звёзды. Бэй медленно подошла ближе, останавливаясь в паре шагов от него. — Наверное, это страшно — наблюдать за тем, как всё вокруг меняется, исчезает, а ты остаёшься прежним, — тихо произнесла она, кутаясь в плед. Джэхён повернул голову, и его проницательный, глубокий взгляд остановился на её лице. — Это не страшно, скорее… невыносимо утомительно, — он горько и сухо усмехнулся. — Когда мы с Санёном были детьми, ещё до того, как эта магия изуродовала наши судьбы, у нас была младшая сестра. Её звали Хвиин. Она была совсем крошечной, с огромными глазками и смехом, который звучал звонче любых весенних ручейков, — продолжил Джэхён, и его взгляд затуманился, погружаясь в те далёкие воспоминания, к которым он так отчаянно боялся прикасаться всё это время. — Мы с Санёном души в ней не чаяли. Наш отец был суровым человеком, требующим идеального послушания, мать постоянно пеклась о репутации знатного рода, а Хвиин… она была нашим единственным светлым лучиком. Она обожала убегать в лес, прятаться в высоких зарослях папоротника и плести венки из полевых цветов. Знаешь, когда проклятие впервые обрушило свой гнев на наш род, оно не разбирало, кто виноват, а кто лишь косвенно носит эту фамилию. Санён, будучи старшим, принял на себя первый удар. Он боролся с яростью обречённого, выдирая свою человечность буквально зубами, и в итоге смог вырваться спустя столько лет, заплатив свою, не менее жестокую цену. А я оказался слабее. Джэхён сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему внезапно не хватило воздуха. Его длинные пальцы крепче сжали деревянные перила, побелев на костяшках. — Меня потянуло к озеру с такой непреодолимой, дикой силой, что я даже не успел попрощаться с ней. Вода просто сомкнулась над моей головой, заперев в ледяной клетке, лишив возможности ступить на сушу без агонии. Но самым страшным было не бессмертие. Самой изощрённой пыткой оказалось то, что Хвиин приходила на берег каждый день и плакала, звала меня, бросая в воду свои сплетённые ромашки. А потом, одним дождливым утром, она просто не пришла. И тогда я понял, что остался совершенно один в этом мире. Именно поэтому я закрылся. Я не хотел больше ни к кому привязываться, чтобы не проходить через этот ад снова и снова. Бэй чувствовала, как её собственное сердце болезненно сжимается от этой чудовищной трагедии. Вся эта ледяная отстранённость, вся его показная меланхолия оказались лишь защитным панцирем, под которым скрывалась кровоточащая, так и не зажившая рана любящего брата. Она не знала, какие слова могут утешить существо, потерявшее всё несколько столетий назад, поэтому просто сделала шаг ближе, встав рядом с ним у перил. — А что насчёт тебя? — внезапно спросил Джэхён, поворачивая голову и внимательно, с каким-то бережным интересом заглядывая в её лицо. — Санён рассказывал, что ты пишешь удивительные, полные жизни истории, но он никогда не упоминал о твоей семье. Что заставило тебя выбрать этот путь? Откуда в тебе эта отчаянная потребность создавать вымышленные миры? Девушка грустно усмехнулась, кутаясь в свой плед и переводя взгляд на мерцающие в вышине звёзды. Разговаривать о своём прошлом она не любила, но рядом с этим древним духом, обнажившим перед ней свою душу, скрывать собственную боль казалось кощунством. — Мне не от кого было убегать в вымышленные миры, Джэхён, потому что у меня, по сути, никого и не было, — тихо произнесла она, подбирая слова так, чтобы ему был понятен смысл. — Я сирота. В нашем мире так называют детей, у которых нет родителей. Я выросла в специальном доме для таких же брошенных детей — сиротском приюте. Там не было ни жестоких надзирателей, ни страшных наказаний, но там была пустота. Ты просто один из десятков таких же никому не нужных ребят. Никто не поцелует тебя перед сном, никто не похвалит за красивый рисунок, никто не встанет на твою защиту, если тебя обидят. Джэхён чуть нахмурился, его идеальные брови сошлись на переносице, выдавая глубокое сопереживание. — Ты никогда не знала своих своих мать и отца? — Никогда, — Бэй покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Я даже не знаю, как они выглядели. Когда я стала старше, как только у меня появилась возможность, я попыталась их найти. Я ходила по разным архивам, поднимала старые документы, пыталась разыскать хоть какие-то зацепки, хоть малейший след, объясняющий, почему меня оставили на пороге казённого дома. Но всё оказалось бесполезно. Моё прошлое — это просто чистый, белый лист. Ни имён, ни причин. Наверное, именно поэтому я и начала писать. Когда реальность не может предложить тебе ничего, кроме одиночества, ты начинаешь придумывать себе семью на страницах тетрадки. Мои персонажи стали моими друзьями, моими наставниками, моими родителями. В книгах я могла контролировать сюжет, могла делать так, чтобы те, кто любит друг друга, всегда оставались вместе. Писательство стало моим единственным способом не сойти с ума от тоски. Длинные, прохладные пальцы Джэхёна неожиданно, но невероятно мягко накрыли её ладонь, покоящуюся на деревянных перилах. Его прикосновение не обжигало, как у Сону, оно приносило странное, умиротворяющее спокойствие, словно прохладный компресс, приложенный к пульсирующей ране. Он ничего не сказал, но в его тёмных глазах, обращённых к ней, читалось такое безграничное, глубокое понимание, что Бэй едва не расплакалась от нахлынувшей благодарности. Несколько долгих минут они стояли в абсолютном молчании, слушая шелест ночной листвы и глядя на раскинувшееся над ними бескрайнее ночное небо, усыпанное серебристой крошкой созвездий. — Это так абсурдно, если задуматься, — вдруг негромко нарушил тишину Джэхён, запрокинув голову и подставляя своё лицо бледному лунному свету. — Я считаюсь бессмертным созданием. В моём распоряжении вечность, моё тело не подвержено болезням или старению. И всё же, несмотря на всю эту иллюзию всемогущества, я могу просто взять и исчезнуть в любой момент. Стоит лишь невидимой нити моего проклятия решить, что мой срок вышел — и от меня не останется даже воспоминания. Я растворюсь, словно утренний туман над озером. Бэй недовольно нахмурилась, слегка сжав его пальцы в своей ладони в инстинктивном жесте протеста. — Перестань говорить так, будто уже смирился с концом, Джэхён. Тебе нужно прекратить постоянно заглядывать в эту пропасть. Думай о хорошем. О том, что всю неделю ты сидел на веранде под солнцем, смеялся над Чанхи и изучал смартфон. Ты здесь, ты живой, и мы обязательно найдём способ разорвать эту петлю без всяких жертв! Парень медленно повернул к ней голову, и его губы дрогнули в печальной полуулыбке, которая моментально лишила девушку всей её уверенности. — Ты призываешь меня не думать о плохом, Бэй, но разве ты сама следуешь этому совету? — его голос стал ещё тише, приобретя обволакивающую тональность, от которой внутри всё тревожно сжалось. — Ты можешь обманывать Эрика, можешь делать вид перед Нарой, что всё в порядке, и даже можешь заставить Сону поверить в эту беспечную иллюзию. Но от меня ты этого не скроешь. Вода всегда видит истинное отражение вещей. Девушка нервно сглотнула, попытавшись отвести взгляд, но Джэхён не позволил, его тёмные глаза словно пригвоздили её к месту. — О чём ты говоришь? — неуверенно пробормотала она, хотя где-то на задворках сознания уже прекрасно понимала, к чему он клонит. — Я говорю о том страхе, который съедает тебя изнутри каждый раз, когда ты смотришь на Сону, — безжалостно, но с огромной нежностью произнёс Джэхён, озвучивая те самые мысли, которые Бэй так отчаянно пыталась запереть на самые крепкие замки. — Ты постоянно думаешь о том, что он бессмертен, а ты — нет. Сердце Бэй болезненно ухнуло куда-то в район желудка, а дыхание сбилось. Она открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы свести всё к шутке, но слова застряли в пересохшем горле. — Тебе страшно, — продолжил Джэхён, и каждое его слово било прямо в цель. — И твой страх абсолютно оправдан. Сону — это стихия. Он живёт моментом, для него не существует завтрашнего дня, не существует концепции конца. Он обнимает тебя сегодня, и ему кажется, что так будет всегда. Но ты-то знаешь правду. Ты понимаешь, что твоё время уходит с каждой секундой. Что наступит день, когда на твоём лице появятся морщины, а он всё так же будет выглядеть как дерзкий, беспечный юнец. Ты боишься того момента, когда станешь для него обузой, когда его ветреная натура заскучает рядом со стареющей смертной. — Прекрати, — сдавленно прошептала Бэй, чувствуя, как глаза предательски наполняются жгучими слезами. Ей хотелось оттолкнуть его, убежать в свою комнату, спрятаться под одеялом от этой разрушительной правды, но её ноги словно приросли к полу. — Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль, — Джэхён сделал полшага навстречу, его интонация сочилась такой искренней эмпатией, что защищаться от неё было невозможно. — Я говорю это, потому что понимаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Сону прекрасен в своей искренности, его любовь обжигает, но он не способен понять тяжесть человеческого конца. А ты несёшь этот груз в одиночку, пряча свои слёзы за улыбкой, чтобы не разрушить его иллюзию идеального счастья. Слеза всё-таки сорвалась с её ресниц, прочертив влажную, холодную дорожку по щеке. Бэй судорожно выдохнула, чувствуя, как рушатся последние барьеры её самообладания. — Это так несправедливо, Джэхён, — её голос дрогнул, срываясь на жалкий, отчаянный шёпот. — Я всю свою жизнь была одна, я так привыкла ни к кому не привязываться, а потом появился он. Он ворвался в мою жизнь, перевернул всё вверх дном, заставил меня поверить, что я кому-то нужна. Я люблю его так сильно, что порой мне кажется, будто я задыхаюсь. Но каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я понимаю, что это лишь временно. Что мы — словно неудачная шутка вселенной. Я не хочу становиться для него напоминанием о смерти. Я не хочу, чтобы однажды он посмотрел на меня с жалостью или, что ещё хуже, с равнодушием. Джэхён медленно поднял свободную руку и невероятно бережно стёр влажную дорожку с её щеки кончиком большого пальца. Его жест был лишён какого-либо романтического подтекста, в нём читалась лишь бесконечная, разделяемая на двоих тоска существ, осознавших свою уязвимость перед лицом безжалостной вечности. — В этом и заключается величайший трагизм столкновения двух разных миров, душа моя, — с леденящей душу печалью ответил он. — Смертные завидуют нашему бессмертию, полагая, что вечность — это дар. Но они не понимают, что вечность лишена всякого смысла, если тебе не с кем её разделить. А любить того, чьё время утекает сквозь пальцы, как песок — это обречь себя на бесконечное, изощрённое ожидание неизбежной потери. Бэй подняла на него заплаканные глаза, и в этот момент она отчётливо осознала, что стоящий перед ней древний дух озера оказался ей куда ближе и понятнее, чем неудержимый, пылающий жизнью Сону. Джэхён говорил на её языке — на языке страха перед утратой, на языке глубокой боли. В его присутствии ей не нужно было притворяться сильной, не нужно было соответствовать бешеному ритму стихии. Он принимал её слабость, потому что сам был соткан из неё. В воздухе вокруг них повисло что-то новое, хрупкое и магнетически сильное, заставляющее сердце девушки пропускать удары уже по совершенно другой причине. Лунный свет, отражаясь в тёмных омутах его глаз, делал Джэхёна настолько нереально прекрасным и близким, что Бэй поймала себя на крамольной мысли: а что, если Санён был прав? Что, если именно этот спокойный, понимающий её страхи водный затворник, а не сбивающий с ног ураган, был тем самым единственным, предначертанным ей спасением? И от этой внезапной, ослепительной в своей неправильности догадки ей стало так страшно, что она порывисто отстранилась, разорвав зрительный контакт и судорожно запахнув плед на груди, словно он мог защитить её от собственных противоречивых чувств. — Мне… мне пора спать, — скомкано пробормотала она, отступая на шаг к спасительной двери дома. — Завтра будет трудный день. Спокойной ночи, Джэхён. — Спокойной ночи, Бэй, — эхом отозвался он, и в его мягком, всё понимающем голосе не было ни капли осуждения. Он лишь проводил её взглядом, прекрасно осознавая, что зерно сомнения уже было брошено в благодатную почву, и теперь им обоим предстоит разбираться с последствиями этого полуночного разговора. Утро ворвалось в спальню Бэй не привычным, ласковым шелестом листьев, не мягким, крадущимся прикосновением солнечных лучей и даже не бархатным, согревающим шёпотом Сону, который, судя по пустующей и уже остывшей половине кровати, успел куда-то улизнуть ещё до рассвета. Нет, это утро началось с поистине пронзительного вопля, от которого, казалось, должны были потрескаться стёкла в деревянных рамах, а все лесные птицы в радиусе пяти километров обязаны были экстренно мигрировать в соседнюю провинцию. Звук был настолько исполнен праведной ярости и вселенской боли, что Бэй, вырванная из сладкого, тягучего царства сновидений, резко подскочила на смятых простынях, инстинктивно прижимая к груди одеяло и судорожно пытаясь понять, кто на этот раз решил разрушить хрупкую экосистему их сумасшедшего дома. — ДА Я ВАС ОБОИХ НА УДОБРЕНИЯ ПУЩУ! РАСПИЛЮ НА МЕЛКИЕ ЩЕПКИ И ЗАКОПАЮ ПОД КОРНЯМИ САМОГО ВОНЮЧЕГО РАСТЕНИЯ В ЭТОМ ЛЕСУ! — надрывался за окном до боли знакомый, звенящий от истерики голос Чанхи, который, судя по децибелам, окончательно и бесповоротно распрощался с остатками своего хвалёного эльфийского терпения. Сбросив с себя остатки вязкого, липкого сна, который всё ещё пытался удержать её в своих дурманящих объятиях, девушка протяжно, сладко зевнула, прикрывая рот ладонью, и, поёжившись от лёгкой утренней прохлады, неспешно прошагала босыми ногами по нагретым золотистым светом деревянным половицам к распахнутому настежь окну. Свежий, влажный воздух, пропитанный густым ароматом цветущих луговых трав и влажной земли, мгновенно ударил в лицо, окончательно прогоняя сонливость. Бэй, всё ещё сонно щурясь от бьющего прямо в глаза ослепительного солнца, лениво упёрлась локтями в широкий деревянный подоконник, удобно уложила подбородок на сжатые кулачки и, приготовившись к очередному бесплатному театральному представлению, устремила свой безмятежный взгляд на раскинувшуюся внизу залитую светом поляну. То, что предстало её взору, было достойно кисти самого безумного художника-сюрреалиста. Идеально подстриженный, изумрудный газон Чанхи, над которым фея трясся днём и ночью, вымеряя каждую травинку с маниакальной точностью, сейчас напоминал зону стихийного бедствия после проведения масштабного грязевого фестиваля. Прямо по центру лужайки, безжалостно сминая редкие, светящиеся нежно-голубым светом бутоны, тянулась длинная, скользкая, обильно залитая водой и какой-то странной, переливающейся всеми цветами радуги мыльной пеной дорожка. А у самого её конца, перепачканные в грязи с ног до головы, мокрые насквозь и задыхающиеся от совершенно искреннего, неконтролируемого хохота, валялись два главных диверсанта этого утра — Ёнджэ и, к абсолютному, тотальному шоку Бэй, Джэхён. Как оказалось, неугомонный Эрик, решив, что тысячелетнему водному духу срочно требуется курс ускоренной реабилитации и интеграции в современные человеческие (и не очень) развлечения, не придумал ничего лучше, чем устроить импровизированную аква-горку. И для этих целей он, разумеется, без спроса экспроприировал у Чанхи не только его заветный, зачарованный на бесконечный поток воды шланг, но и пару флаконов с драгоценным экстрактом мыльных ягод, которые фея берёг как зеницу ока для своих особых эликсиров. В довершение всего, этот дуэт разрушителей умудрился проехаться на животах прямо по клумбе с редчайшими лунными пионами, оставив от них лишь жалкие, примятые стебельки. — Вы! Два великовозрастных, аморальных, бессовестных вандала! — верещал Чанхи, носясь вокруг них кругами. Его крылья за спиной распахнулись во всю свою необъятную ширь, опасно искрясь и пульсируя ядовито-пунцовым светом, выдавая наивысшую точку кипения своего хозяина, а в руках он угрожающе сжимал ту самую несчастную лейку. — Это были мои селекционные, выведенные с любовью пионы! Я пел им колыбельные! Я рассказывал им сказки на ночь! А вы превратили их в салат! Ёнджэ, я ещё могу понять твой куриный, ветреный мозг, но ты, Джэхён?! Ты же древнее божество! Ты же воплощение аристократичной меланхолии! Какого чёрта ты ведёшь себя как пятилетний хулиган, дорвавшийся до лужи?! Но «воплощение аристократичной меланхолии» в данный момент было абсолютно, катастрофически не способно ни на какие философские изречения или сохранение достоинства. Джэхён, который веками наводивший ужас на местных жителей и топивший случайных путников в своих беспросветных, полных скорби туманах, сейчас лежал на мокрой, перепачканной радужной пеной траве и смеялся. Смеялся так громко, так искренне и заразительно, что этот глубокий, бархатистый, раскатистый звук эхом разносился по всей лесной округе. Бэй, всё так же неподвижно оперевшись на подоконник, почувствовала, как её сердце вдруг совершило странный, болезненный кувырок где-то под самыми рёбрами, а дыхание предательски перехватило. Она никогда, ни разу за всё время их знакомства не видела его таким. Вся та давящая, ледяная, многовековая тяжесть, которая обычно окутывала его фигуру плотным коконом, словно испарилась, смытая этой нелепой, мыльной водой. Джэхён попытался увернуться от очередного взмаха лейки разъярённого Чанхи, неуклюже перекатился на спину и, не удержавшись, снова взорвался приступом заливистого хохота, хватаясь за живот. В ярких, заливающих поляну лучах утреннего солнца он выглядел до одури, до судорожного спазма в лёгких красивым. Его густые, обычно идеально гладкие смоляные волосы сейчас превратились в очаровательное, взъерошенное гнездо, с которого то и дело срывались капли воды, блестящие на солнце, словно крошечные бриллианты. Белоснежная льняная рубашка, безнадёжно испорченная грязью и зелёными пятнами от травы, неприлично прилипла к его широким плечам и рельефному торсу, очерчивая каждую линию сильного, безупречного тела, скрытого под тканью. Но больше всего Бэй заворожило его лицо. Когда Джэхён смеялся, он преображался настолько кардинально, что казался совершенно другим существом. Его резкие, острые, как клинок, скулы смягчались; идеальные, пухлые губы растягивались в широчайшей, ослепительной улыбке, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, а эти всегда пугающе-глубокие, тёмные глаза-омуты сейчас превратились в два очаровательных, тёплых полумесяца, вокруг которых собрались милые, крошечные морщинки искренней радости. В этом смеющемся, покрытом мыльной пеной парне, отбивающемся от разъярённой феи, было столько бьющей через край, первозданной, чистой жизни, что девушка просто не могла оторвать от него взгляда. Каждая эмоция, каждое мимолётное чувство сейчас отражались на его живом, подвижном лице: вот он зажмуривается, когда Чанхи всё-таки попадает по нему мокрой тряпкой; вот он прикусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать очередной смешок; вот он вскидывает брови в притворном, насмешливом ужасе, когда Эрик, спасая свою шкуру, прячется прямо за его широкую спину. — Чанхи, пощади! — сквозь смех, задыхаясь от нехватки кислорода, прохрипел Джэхён, выставляя перед собой перепачканные в грязи ладони в сдающемся жесте, пока Эрик за его спиной давился истерическим хохотом. — Клянусь водами своего озера, это была полностью, стопроцентно идея твоего ненормального соседа! Он сказал, что это древний человеческий ритуал очищения чакр! Откуда мне было знать, что твои цветы не любят пенные вечеринки?! — Ритуал очищения чакр?! — голос Чанхи сорвался на ультразвук, и он, окончательно потеряв берега, с боевым кличем бросился на них, замахиваясь тряпкой. — Я вам сейчас так чакры прочищу, что вы у меня оба до следующего тысячелетия будете фиалками питаться! А ну стоять, кому сказал! Джэхён, мгновенно оценив масштаб надвигающейся угрозы, резко, с потрясающей, кошачьей ловкостью вскочил на ноги и, как самое обычное, шкодливое малое дитя, бросился наутёк через весь сад, уворачиваясь от летящих в него комков земли. Его длинные ноги легко перепрыгивали через уцелевшие кусты, а бархатистый смех непрекращающимся эхом разносился по округе, смешиваясь с гневными воплями феи и подбадривающим улюлюканьем Эрика, который благоразумно решил забраться на нижнюю ветку дуба, подальше от линии огня. Бэй, упираясь подбородком в сложенные кулачки, наблюдала за этой невероятной, бурлящей жизнью сценой с замирающим сердцем. Тёплый ветер ласково перебирал её растрёпанные со сна волосы, солнце приятно согревало кожу, но всё её внимание было приковано лишь к одной фигуре. К тому, как Джэхён бежал по мокрой траве, как его плечи сотрясались от смеха, как он оборачивался на ходу, бросая на бегущего за ним Чанхи дразнящие, озорные взгляды, в которых не было ни капли той удушающей тоски, отравившей его существование. Она чувствовала, как внутри неё, там, где ещё недавно билось лишь ровное, спокойное дружеское сочувствие, начинает разгораться что-то новое, обжигающее и пугающе сильное. Каждый раскат его смеха, каждая его широкая, искренняя улыбка, преображающая его лицо до неузнаваемости, отдавались в её груди гулким, болезненно-сладким эхом. Сердце предательски, не слушаясь никаких доводов рассудка и логики, ускоряло свой ритм, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Она ведь любила Сону. Она наслаждалась его бурной, стихийной страстью, его объятиями и той невероятной свободой, которую он ей дарил. Но сейчас, глядя на этого древнего водного духа, который словно заново учился жить, улыбаться и просто быть счастливым в этом моменте, Бэй ощущала ту самую невидимую, непреодолимую тягу, о которой говорил Санён. Это было похоже на гравитацию. Мощную, глубинную, стирающую все преграды привязанность, которая тянула её к нему, заставляя её душу инстинктивно откликаться на каждую его эмоцию. Она видела, как Джэхён, окончательно загнанный в угол возле старой деревянной беседки, поднял руки вверх, с заливистым смехом принимая своё поражение, когда Чанхи с победным воплем окатил его остатками воды из шланга. Капли блестели на его лице, стекали по длинной, изящной шее, исчезая под вырезом мокрой рубашки, и в этот момент он, словно почувствовав её пристальный взгляд, поднял голову. Их глаза встретились. Время вокруг словно загустело, замедляя свой бег, а звуки возмущающегося Чанхи и гогочущего на дереве Эрика отошли на далёкий, неважный задний план. Джэхён, всё ещё тяжело дышащий после бега, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами и перепачканным грязью лицом, смотрел прямо на неё, стоящую в окне второго этажа. Его широкая, мальчишеская улыбка медленно смягчилась, превратившись во что-то невероятно нежное и пронзительно тёплое. Он не отвел взгляда, не смутился своего нелепого вида, а лишь чуть склонил голову набок, и в этих тёмных, бездонных омутах его глаз Бэй прочитала столько невысказанной благодарности, столько обнажённой, доверчивой уязвимости, что у неё перехватило дыхание. Девушка судорожно сглотнула, чувствуя, как щёки заливает густой, горячий румянец, и, не в силах больше выдерживать это магнетическое напряжение, в спешке отшатнулась от окна, прижимаясь спиной к прохладной стене своей спальни. Грудь тяжело вздымалась, а сердце колотилось о рёбра так отчаянно, словно пыталось вырваться наружу. Бэй зажмурилась, обхватывая голову руками. Она запуталась. Окончательно и бесповоротно запуталась в этом клубке! И самое страшное заключалось в том, что она больше не была уверена, что хочет искать из этого лабиринта выход. С трудом заставив своё взбунтовавшееся сердце вернуться к более-менее нормальному ритму, Бэй отлипла от прохладной стены и, глубоко вздохнув, отправилась в ванную. Холодная вода, щедро плеснутая в лицо, помогла смыть остатки сна и немного остудить пылающие щёки, но вот вытеснить из головы образ смеющегося, перепачканного грязью Джэхёна оказалось задачей невыполнимой. Он словно отпечатался на сетчатке её глаз, и каждое моргание лишь оживляло эту яркую, пронзительно-живую картинку. Переодевшись в любимые безразмерные спортивные штаны и мягкую, видавшую виды толстовку, девушка спустилась по деревянной лестнице на первый этаж. В доме было непривычно тихо, что после утреннего шумового террора на лужайке казалось подозрительным. Но, стоило ей переступить порог просторной кухни, как обоняние мгновенно уловило нечто настолько потрясающее, что все тревожные мысли мигом улетучились, уступив место чистейшему чувству голода. Пахло густой, тягучей карамелью, поджаренными лесными орехами и щедрой щепоткой корицы — ароматом, который Бэй безошибочно узнала бы из тысячи. А у плиты, уверенно орудуя кулинарной лопаткой с грацией заправского шеф-повара, стоял Джунён. Бывший лекарь, а ныне главный повар, был облачён в простую тёмную футболку, выгодно подчёркивающую его широкие плечи, а вокруг бёдер был повязан строгий белый фартук. Этот контраст между опытным целителем и совершенно обыденным, домашним занятием всегда вызывал у Бэй тёплую, искреннюю улыбку. — Джунён! — радостно воскликнула она, буквально бросаясь к другу и крепко обнимая его со спины, утыкаясь носом в твёрдые лопатки. — Боги, я так по тебе соскучилась, что уже готова была подавать заявление в лесной розыск! Ты вообще спишь, трудоголик ты наш, или окончательно переехал жить в кладовку магазина Ёнхуна? Джунён, ничуть не смутившись такого бурного приветствия, лишь мягко, по-доброму рассмеялся, ловко переворачивая на сковороде румяный, идеально круглый блинчик, и чуть повернул голову, чтобы посмотреть на девушку. — Я тоже рад тебя видеть, Бэй, хотя моё отсутствие, судя по звукам с лужайки, совершенно не пошло на пользу местной дисциплине, — его низкий, спокойный голос действовал как бальзам на истрёпанные нервы. — Садись за стол, пока эти дикари не учуяли запах и не снесли кухню. Тебе сейчас жизненно необходима порция углеводов. Бэй послушно, словно под гипнозом, опустилась на высокий барный стул, во все глаза наблюдая за тем, как Джунён виртуозно сервирует тарелку. На белоснежном фарфоре возвышалась горка нежнейших, воздушных панкейков, щедро политых янтарным кленовым сиропом, украшенных золотистыми ломтиками обжаренных в корице яблок и присыпанных сахарной пудрой. — Если ты когда-нибудь решишь открыть своё кафе в Сеуле, я клянусь, что разобью палатку у твоих дверей и стану самым преданным клиентом, — простонала Бэй с набитым ртом, прикрывая глаза от невероятного, тающего на языке вкуса. — Именно ради этого я и торчу сутками в магазине, пересчитывая консервные банки и помогая Ёнхуну с ремонтом крыши, — философски отозвался парень, наливая себе чашку крепкого чёрного чая и присаживаясь напротив неё. — Я хочу уехать отсюда, Бэй. Снять крошечную квартирку где-нибудь в тихом районе, устроиться на работу, ходить по улицам, не оглядываясь на каждую пролетающую мимо птицу. — Но почему ты отказываешься от помощи Санёна? — девушка непонимающе нахмурилась, проглатывая сладкий кусочек яблока. — У него же куча связей, он владеет целым издательством! Он бы с радостью одолжил тебе денег на первое время. Тебе не пришлось бы так изматывать себя, работая за копейки в этой глуши. Джунён тяжело вздохнул, обхватив горячую чашку своими большими ладонями, и его взгляд стал задумчивым. — Потому что это мой путь. Санён и так сделал для нас слишком много, вырвавшись из проклятия и проложив дорогу в человеческий мир. Если я приму его деньги, я снова окажусь в долгу, снова буду чувствовать себя привязанным к прошлому. А я хочу начать с чистого листа своими силами. Я хочу знать, каково это — уставать после работы, пересчитывать заработанные купюры, оплачивать счета и чувствовать, что я заслужил каждый глоток своего кофе. Это звучит банально для существа, прожившего сотни лет, но для меня это единственная возможность почувствовать себя по-настоящему живым. Бэй с уважением, полным нескрываемого восхищения кивнула, прекрасно понимая эту острую потребность в независимости. Она уже открыла рот, чтобы сказать ему что-то ободряющее, как вдруг с улицы, пробиваясь сквозь приоткрытое окно, донеслась новая, невероятно громкая волна заразительного смеха. Этот смех, бархатистый, низкий, искрящийся чистым, неконтролируемым весельем, не принадлежал ни звонкому Ёнджэ, ни возмущённо вопящему Чанхи. Джунён замер, прислушиваясь к этим звукам, и его брови медленно поползли вверх, а на губах расцвела понимающая, чуть ироничная полуулыбка. Он плавно поднялся со стула, подошёл к окну, отодвинув белоснежную занавеску, и несколько долгих мгновений молча наблюдал за разворачивающейся на поляне мыльной баталией, в которой Джэхён с визгом уворачивался от мокрой тряпки феи. — Невероятно, — изумлённо выдохнул парень, оборачиваясь к Бэй, которая старательно делала вид, что полностью поглощена своими панкейками, хотя её уши уже предательски полыхали алым. — Если бы кто-то лет сто назад сказал мне, что я увижу, как Ли Джэхён, воплощение вселенской тоски и мрака, будет валяться в пене на траве и хохотать, убегая от взбешённого эльфа, я бы решил, что этот кто-то сошёл с ума. Бэй нервно сглотнула, сжимая в руке вилку, и попыталась выдавить из себя небрежный смешок. — Ну, Эрик умеет доводить всех до нестандартных реакций. Кажется, его терапия «шокового веселья» дала свои плоды. Джунён хмыкнул, возвращаясь к столу, но не спешил садиться. Он опёрся руками о столешницу, склонившись чуть ближе к девушке, и его взгляд, обычно мягкий и всепрощающий, сейчас стал пугающе проницательным и острым. — Дело вовсе не в терапии Эрика, Бэй, и ты сама прекрасно это знаешь, — его голос понизился, до не терпящим лжи и отговорок шёпотом, который гулким эхом отдался в самом центре её грудной клетки. — Эрик годами пытался вытащить его со дна этого озера. Санён потратил десятилетия, умоляя его хотя бы просто выйти на берег и посмотреть на солнце. Ничего не работало. Он был заперт в своей агонии, словно в саркофаге, медленно и добровольно растворяясь в небытии. Бэй почувствовала, как кусок нежного теста вдруг встал поперёк горла, мешая сделать полноценный вдох. Она опустила взгляд на свои дрожащие руки, не в силах выдерживать эту давящую правду. — К чему ты клонишь? — едва слышно спросила она, хотя уже знала ответ. — К тому, что Джэхён начал меняться не потому, что Эрик притащил в сад мыло, а потому, что в этом доме появилась ты, — безжалостно отрезал он. — Я знаю его столетиями, Бэй. Я видел его в моменты самого чёрного, разрушительного отчаяния и я вижу его сейчас. Я вижу, как он смотрит на тебя. Я вижу, как оживает его магия, когда ты просто находишься с ним в одной комнате. Ты вдохнула в него жизнь одним своим присутствием, своим упрямством, своей готовностью врываться в его жизнь в пижаме посреди ночи и отчитывать за малодушие. Бэй резко вскинула голову, её глаза предательски заблестели от подступивших, непрошеных слёз, которые она так отчаянно пыталась сдержать. — Но я с Сону! — отчаянно, словно цепляясь за последнюю спасительную соломинку в бушующем шторме, выкрикнула она, и её голос дрогнул, выдавая всю глубину её внутреннего надлома. — Я выбрала его, Джунён! Я люблю его, потому что он заставляет чувствовать себя живой! Я не могу… я не имею права давать Джэхёну надежду, я не могу стать тем самым ключом к его проклятию, потому что это будет предательством по отношению к Сону! Джунён тяжело вздохнул, опускаясь на стул и мягко, успокаивающе накрывая её дрожащие, сжатые в кулаки своими большими, тёплыми руками. — Ты пытаешься обмануть саму себя, душа моя, — произнёс он, глядя на неё с таким пониманием, от которого хотелось разрыдаться в голос. — Любовь к Сону — это яркий, ослепительный фейерверк, который дарит эйфорию и заставляет забыть о завтрашнем дне. Он стихия, Бэй. Он не знает, что такое конец, он не понимает твоего страха перед старостью, перед увяданием, потому что для него время — это лишь иллюзия. И ты прекрасно осознаёшь это и боишься этой разницы. Ты прячешь этот страх глубоко внутри, но он отравляет тебя с каждым днём всё сильнее. Девушка судорожно всхлипнула, чувствуя, как по щеке покатилась первая слеза. Джунён словно читал её мысли, словно вскрывал все те запертые ящики её души, ключи от которых она давно выбросила. — А Джэхён… — продолжил парень, и его голос стал ещё тише. — Джэхён знает, что такое потеря. Вы с ним словно две стороны одной разбитой медали. Твоя тяга к нему, то, как твоё сердце замирает от его улыбки, как тебе спокойно рядом с ним — это не просто жалость к проклятому человеку. Это инстинкт. Это сама судьба, которая упрямо пытается свести воедино две души, способные исцелить друг друга. Он не будет смотреть на тебя, как на забавную, хрупкую смертную игрушку. Он будет смотреть на тебя, как на своё единственное, выстраданное спасение. И он отдаст за тебя всё, включая свою вечность, потому что только рядом с тобой он снова захотел стать человеком. — Но что мне делать? — отчаянно, сломленно прошептала Бэй, позволяя слезам свободно катиться по щекам, капая на столешницу. — Я запуталась и разрываюсь на части. Я не хочу делать больно Сону, он не заслужил этого, он пожертвовал своей свободой ради меня… но каждый раз, когда я вижу Джэхёна, когда слышу его голос… я забываю, как дышать. Это неправильно… Это так неправильно! Джунён мягко сжал её пальцы, ободряюще погладив костяшки, и на его лице отразилась грустная, но твёрдая уверенность. — Нет правильного и неправильного выбора, когда дело касается человеческого сердца. Есть только честность. Перед собой и перед ними. Ты не сможешь вечно балансировать на этом тонком, натянутом над пропастью канате, обманывая и ветер, и воду. Рано или поздно эта буря вырвется наружу и снесёт всё на своём пути. Сону не глупец, он чувствует твою отстранённость, он видит, как меняется энергия в доме, когда Джэхён рядом. И Джэхён, который сейчас смеётся, всё равно каждую секунду помнит о том, что ты возвращаешься в объятия другого. Джунён поднялся со своего места, его высокая фигура заслонила собой пробивающиеся в окно солнечные лучи, погрузив часть кухни в тень. — Не спеши, Бэй. Никто не заставляет тебя рубить с плеча прямо сейчас. Позволь себе почувствовать. Позволь себе прислушаться к тому, что действительно важно для тебя. А сейчас… просто ешь свой завтрак, пока он окончательно не остыл, и постарайся не сойти с ума, когда эта мокрая банда заявится на кухню. С этими словами Джунён мягко потрепал её по макушке, словно маленькую, запутавшуюся сестрёнку, и, развернувшись, направился к выходу, оставляя Бэй наедине с остывающим завтраком и целым ураганом мыслей, которые теперь, после этого безжалостно-честного разговора, окончательно лишили её иллюзии спокойного, безоблачного будущего в этом доме. Девушка невидящим взглядом уставилась в окно, где Джэхён, перемазанный грязью и пеной, всё ещё счастливо улыбался, выжимая свою мокрую рубашку, и в этот момент она чётко осознала: её романтическая сказка с Сону дала непоправимую, сквозную трещину, и спасти её от полного разрушения было уже не в её власти. Остаток дня промчался для Бэй в абсолютно невменяемом, лихорадочном ритме творческого транса. После того выматывающего, обнажающего все душевные раны разговора на кухне, девушка пулей взлетела на второй этаж, наглухо заперлась в своей спальне и открыла ноутбук. Ей жизненно необходимо было выплеснуть скопившийся внутри ураган эмоций, трансформировать эту жгучую смесь страха, зарождающейся нежности и вины во что-то осязаемое. К тому же, дедлайн неумолимо дышал в затылок: Санён ясно дал понять, что ждёт свежий кусок текста на проверку, и злить бывшего духа водной стихии, а ныне грозного столичного редактора, ей совершенно не хотелось. Никто из обитателей лесной коммуны не рискнул нарушить её уединение. Обитатели дома словно почувствовали невидимую табличку «Не беспокоить, иначе убью», висящую на двери. За все эти долгие часы в комнату не просочился ни единый порыв сквозняка от Сону, не донеслось ни одного нравоучительного комментария Джунёна, и даже обычно громогласный Чанхи, казалось, перевёл свои скандалы с сорняками в режим беззвучного шипения. Вокруг царило звенящее, почти неестественное безмолвие, нарушаемое лишь исступлённым стуком пальцев по клавишам. Когда финальная точка в главе была наконец поставлена, а файл благополучно улетел на электронную почту Санёна, за окном уже сгущались мягкие сиреневые сумерки. Бэй с облегчённым стоном откинулась на спинку стула и потянулась, разминая затёкшую спину, и от души, сладко зевнула. Глаза нещадно щипало от долгого непрерывного смотрения в монитор, а желудок прозрачно намекнул, что последним её приёмом пищи были те самые утренние панкейки. Сладко потягиваясь на ходу, девушка шлёпала босыми ногами по прохладным деревянным ступеням, предвкушая, как сейчас оккупирует холодильник. Однако внизу её встретила лишь глухая, непроницаемая тишина. Гостиная пустовала, на кухне не горел свет, и даже на веранде не наблюдалось ни единого признака жизни. Весь этот вечно бурлящий, хаотичный дом словно вымер. — Эй? Есть кто живой? Ну, или хотя бы бессмертный? — крикнула Бэй, но ответом ей послужил лишь тихий скрип половицы. Нахмурившись, она накинула на плечи лёгкую джинсовку и шагнула за порог. И вот тут её слух уловил то, чего невозможно было заметить из наглухо закрытой спальни. Откуда-то со стороны лесной чащи, там, где деревья росли особенно плотной стеной, доносились странные, ритмичные звуки. Это походило на приглушённые басы мощной акустической системы, смешанные с взрывами дружного мужского гогота и какими-то непонятными металлическими лязгами. Заинтригованная и немного настороженная, Бэй уверенно зашагала по едва заметной тропинке, ориентируясь на этот акустический хаос. Чем дальше она углублялась в лес, тем светлее становилось впереди — между стволами вековых дубов мелькали причудливые, неоновые всполохи. Раздвинув последние заросли густого кустарника, девушка застыла на месте, поражённо распахнув глаза от открывшейся ей картины. На просторной, скрытой от посторонних глаз поляне царило настоящее визуальное и звуковое безумие. Прямо по центру была разведена магическая, парящая в полуметре над землёй костровая чаша, пламя в которой переливалось всеми оттенками изумрудного и сапфирового. Вокруг этого костра, на раскиданных мягких пуфах (которые Эрик явно стянул из их гостиной), расположилась вся её непутёвая банда, но теперь к ним присоединились ещё трое абсолютно колоритных незнакомцев. — О, а вот и наша муза соизволила покинуть свою башню! — первым её заметил Ёнджэ, тут же вскакивая на ноги и радостно махая рукой. — Бэй, иди скорее сюда, пока эти варвары не сожрали все зефирки! Девушка осторожно приблизилась, чувствуя себя так, словно случайно забрела на закрытую вечеринку мифических существ. Её взгляд тут же прикипел к парню, который восседал на самом большом, похожем на трон пне, и увлечённо крутил ручки на каком-то сложном, светящемся приборе, издающем те самые низкие басы. У него были невероятно пронзительные, хитрые глаза и аура абсолютного, уверенного в себе лидера. Одет он был в немыслимую смесь кожаной куртки с металлическими шипами и старинных шелковых штанов, а на его шее висело с десяток золотых амулетов. — Так это и есть та самая смертная, из-за которой наш ледяной принц вдруг начал размораживаться? — парень поднял на неё лукавый взгляд и, щёлкнув пальцами, мгновенно убавил громкость своей адской машины. — Я Хонджун. Местный токкэби, коллекционер блестящих артефактов и единственный в этом лесу ценитель качественного саунда. Добро пожаловать в моё скромное выездное казино! — Рада знакомству, — Бэй вежливо улыбнулась, стараясь не пялиться на его светящуюся аппаратуру. — Чанхи упоминал, что ты… творческая личность. — Чанхи просто ничего не смыслит в искусстве! — тут же раздался возмущённый, мелодичный голос с другой стороны костра, и Бэй едва не поперхнулась воздухом, когда увидела говорящего. Это, несомненно, был Кевин — лунный ткач, о чьём специфическом вкусе ходили легенды. Сейчас на нём была надета полупрозрачная мантия, сотканная, казалось, из самого звёздного света, под которой скрывались… те самые светящиеся панталоны неоново-розового цвета. В довершение образа на его носу красовались огромные, футуристичные солнцезащитные очки, хотя на улице уже вечерело. — Я Кевин! — лучезарно улыбнулся он, поправляя свои сияющие штаны. — И не слушай этого цветочного сноба. Если хочешь, я могу соткать тебе пижаму из солнечных лучей, будешь спать как богиня! — Эм… спасибо, я предпочитаю хлопок, — нервно хихикнула Бэй, окончательно осознав, что уровень абсурда в этой компании превышает все мыслимые пределы. — Оставь бедную девушку в покое со своим радиоактивным гардеробом, Кевин, она же ослепнет, — добродушно пророкотал третий незнакомец. Он сидел чуть поодаль, рядом с Джунёном, и был полной противоположностью эксцентричным Хонджуну и Кевину. У него было мягкие черты лица, обаятельная улыбка и какая-то удивительно уютная, заземляющая энергетика. В руках он держал огромную деревянную миску, доверху наполненную какими-то невероятно аппетитными, сочными фруктами и выпечкой, которую он непрерывно жевал сам и щедро раздавал соседям. — Я Ханён, — представился он, протягивая Бэй сочный, медово-жёлтый персик. — Дух плодородия и урожая. Слежу за тем, чтобы земля родила, а эти оболтусы не померли с голоду. Ешь, это только сегодня утром созрело. Успокаивает нервы получше любого чая Чанхи! — Эй! — тут же возмутился фея с другого конца поляны, но Ханён лишь отмахнулся от него с добродушным смешком. Бэй с благодарностью приняла фрукт, присаживаясь на свободный пуф. Только сейчас она осмотрелась более внимательно. Сону сидел неподалёку, крутя в руках длинную травинку. Он поймал её взгляд, и в его глазах мелькнула сложная гамма эмоций — от облегчения до лёгкой, всё ещё не отпустившей его настороженности, но он всё же слабо, ободряюще улыбнулся ей одними уголками губ. А затем она увидела Джэхёна, который не участвовал в общем гвалте, он устроился в тени раскидистого дерева, наблюдая за всей этой феерической суетой со спокойной, мягкой полуулыбкой на лице. Когда их взгляды встретились, он едва заметно кивнул ей, и в этом простом жесте было столько тепла, что остатки напряжения, сковывавшие её плечи весь день, окончательно растаяли без следа. В этом безумном, сверкающем неонами и магией лесу, среди гоблинов-диджеев, гламурных ткачей и щедрых духов земли, она вдруг почувствовала себя абсолютно на своём месте. И хотя впереди её ждал ещё не один сложный разговор, сейчас Бэй просто откусила сладкий персик и позволила себе искренне, беззаботно рассмеяться над очередной шуткой Эрика. Сладкий, истекающий медовым соком персик оказался именно тем, что требовалось её измотанному организму. Бэй откусила ещё кусочек, с улыбкой наблюдая за тем, как магическая вечеринка набирает обороты, превращая тихую лесную глушь в филиал фантастического ночного клуба. Хонджун, этот харизматичный токкэби с замашками рок-звезды, окончательно разошёлся. Его пальцы с невероятной скоростью порхали над светящимся пультом, который, судя по всему, был собран из кусков горного хрусталя, меди и чистой звуковой магии. Из невидимых динамиков лился глубокий, пульсирующий бит, заставляющий саму землю под ногами вибрировать в такт. Это не была какофония, как описывал Чанхи; напротив, музыка гипнотизировала, вплетая в современные электронные биты древние, дикие мотивы шаманских барабанов. — А теперь добавим немного глиттера в эту унылую серость! — звонко провозгласил Кевин. Ткач, чьи неоновые панталоны сияли в полумраке так ярко, что на них слетались светлячки, извлек из складок своей искрящейся мантии моток серебристых нитей. Одно неуловимое движение руки — и нити разлетелись в воздухе, оседая на плечах присутствующих мерцающей пыльцой. — Кевин, убери от меня свои стразы! Я тебе не новогодняя ёлка! — возмущённо процедил Джуён, пытаясь стряхнуть с тёмной рубашки налипшее свечение, но блёстки лишь упрямо множились. — Расслабься, аквамен, тебе идёт! — загоготал Эрик, который уже вовсю прыгал вокруг костра, демонстрируя какие-то немыслимые брейк-данс движения, поддерживая себя в воздухе с помощью потоков ветра. Уён, сидящий рядом с костром, лениво хлопал в ладоши, периодически подкидывая в сине-зелёное пламя еловые шишки, которые взрывались снопами разноцветных искр. Ханён, сидевший по левую руку от Бэй, добродушно рассмеялся, отрезая небольшим охотничьим ножом ломоть пышного, пахнущего ягодами пирога. — Не обращай внимания, они всегда такие, когда Хонджун вытаскивает свою аппаратуру из пещеры, — произнёс дух плодородия, протягивая ей выпечку на широком кленовом листе. — Ешь, девочка. Творчество требует калорий, а не только душевных терзаний. Бэй благодарно приняла угощение, отметив про себя, насколько уютным было присутствие Ханёна. Рядом с ним тревоги казались далёкими и несущественными, словно растворялись в запахе свежего хлеба и влажного чернозёма. Она перевела взгляд сквозь пляшущее пламя костра. Сону сидел на поваленном стволе дерева, обхватив колени руками. Ветер слегка трепал его золотистые пряди. Он не участвовал в общих танцах, лишь изредка перебрасывался колкими фразами с пролетающим мимо Эриком. Девушка почувствовала укол совести. Оставив недоеденный пирог, она тихо поднялась и, обогнув эпицентр гоблинской дискотеки, опустилась на бревно рядом с Сону, который даже не вздрогнул, ведь знал, что это она. Его плечо едва ощутимо прижалось к её плечу, делясь теплом. — Не замёрзла? — тихо спросил он, не глядя на неё. Одно лёгкое движение его кисти — и воздух вокруг них мгновенно стал теплее, окутывая девушку невидимым, согревающим коконом. — Нет, всё хорошо, — прошептала она, глядя на его чёткий профиль, освещённый неоновыми бликами. — Спасибо. Ты… почему не танцуешь? Обычно тебя невозможно заставить сидеть на месте, когда играет музыка. Сону слабо усмехнулся, опуская глаза на свои сцепленные в замок пальцы. — Наверное, я просто пытаюсь научиться быть тихим. — Он сделал паузу, и каждое следующее слово давалось ему с видимым трудом. — Я знаю, что давлю на тебя, Бэй. Моя стихия, мой характер… я привык сносить всё на своём пути, не думая о последствиях. Но я вижу, как тебя это пугает. Я вижу твои сомнения. И я пытаюсь дать тебе то самое пространство, о котором ты просила. Даже если это пространство заполняет кто-то другой. Бэй задохнулась от искренности этого признания. Она инстинктивно потянулась к его руке, накрывая её своей ладонью. Сону не отстранился, но и не сжал её пальцы в ответ. Он просто позволил ей быть рядом, демонстрируя невероятную для своей ветреной натуры выдержку. — Вон там, — он слегка кивнул подбородком в сторону раскидистого дуба. — Посмотри на него. Девушка послушно перевела взгляд. Джэхён стоял чуть в отдалении от шумной толпы, прислонившись спиной к толстому стволу. Он не танцевал и не смеялся во весь голос, но на его лице играла умиротворённая, светлая полуулыбка. Он о чём-то разговаривал с подошедшим к нему Джунёном, и в его расслабленной позе, в том, как он кивал в такт музыке Хонджуна, не было ни капли прежней обречённости. — Он живой, Бэй, — прошептал Сону, и в его голосе смешались горечь и странная, отчаянная нежность к Джэхёну. — Ещё месяц назад он напоминал пустую оболочку, ждущую, когда её поглотит ил. А сейчас он стоит здесь, слушает музыку Хонджуна и терпит блёстки Кевина на своей одежде. И это сделала ты! Не магия, не Санён, а ты. — Сону наконец повернул к ней голову, и в его потемневших глазах отразилось сине-зелёное пламя костра. — Я эгоист, Бэй. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Но когда я смотрю на него… я понимаю, что не имею права лишать его шанса на спасение. — Сону… — слёзы вновь предательски защипали глаза, но парень мягко, кончиком указательного пальца коснулся её губ, останавливая. — Не нужно ничего говорить. Просто иди, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Иди к нему. Тебе не обязательно делать выбор прямо сейчас, просто… не лишай его своего света из-за чувства вины передо мной. Он аккуратно высвободил свою руку из её хватки, поднялся с бревна и, не оборачиваясь, взмыл в воздух, присоединяясь к танцующему Эрику. Бэй осталась сидеть в одиночестве, чувствуя, как сердце разрывается на две неравные, кровоточащие половины. Сону взрослел на её глазах, его жертвенность пугала и восхищала одновременно, но именно она заставляла её чувствовать себя самой ужасной злодейкой. Музыка Хонджуна плавно сменила ритм. Агрессивные басы уступили место красивой, тягучей акустической мелодии, в которой слышался перебор невидимых струн и тихий шёпот флейты. Кто-то опустился на бревно рядом с ней. — Наш ветреный друг решил уступить поле боя? — бархатистый голос Джэхёна прозвучал так близко, что Бэй невольно вздрогнула. Он сидел расслабленно, вытянув длинные ноги. На его тёмных волосах действительно мерцала пара застрявших лунных блёсток Кевина, что делало древнее божество похожим на принца из какой-то киберпанк-сказки. — Он не уступил. Он просто… даёт мне личное пространство, — уклончиво ответила девушка, утирая непрошенную слезинку тыльной стороной ладони. Джэхён внимательно посмотрел на её профиль, и его брови чуть сошлись на переносице. Он не стал допытываться. Вместо этого он плавно поднялся и протянул ей свою ладонь. — Прогуляемся? Бэй колебалась лишь секунду. Она вложила свою руку в его ладонь, вновь поражаясь этому контрасту: его кожа была прохладной, но прикосновение не холодило, а успокаивало. Джэхён мягко потянул её за собой, уводя прочь от неоновых огней костра и шумной компании, прямо в густую, успокаивающую темноту ночного леса. Они шли в полном молчании, сопровождаемые лишь хрустом сухих веток под ногами и далёким, постепенно затихающим битом музыки Хонджуна. Вскоре они вышли к небольшой, скрытой за плакучими ивами заводи. Это не было то самое проклятое озеро Джэхёна; это был крошечный, кристально чистый лесной ручей, впадающий в неглубокую каменную чашу. Вода в ней светилась слабым, природным фосфоресцирующим светом, отражая звёздное небо. Джэхён опустился на крупный, поросший мягким мхом валун у самой кромки воды и жестом пригласил Бэй сесть рядом. — Как продвигается твой роман? — спросил он, когда она устроилась поудобнее, подтянув колени к груди. — Санён ещё не прислал армию гномов с требованием немедленно сдать рукопись? Девушка тихо рассмеялась, чувствуя, как напряжение в груди постепенно отпускает. — Я только что отправила ему новую главу. Надеюсь, он будет доволен. Хотя… я заставила своих героев пройти через настоящий ад. — И какова их судьба? — Джэхён склонил голову, его тёмные глаза с неподдельным интересом изучали её лицо. — Они найдут свой покой? — Я ещё не решила, — честно призналась Бэй, глядя на мерцающую воду. — Иногда мне кажется, что я вообще не контролирую сюжет. Они словно живут своей жизнью, совершают глупости, причиняют друг другу боль, а я просто записываю это. Я не знаю, как дать им счастливый финал, когда всё вокруг рушится. Джэхён задумчиво кивнул. Он опустил руку к воде, даже не касаясь поверхности, и плавно пошевелил пальцами. Бэй завороженно ахнула, когда водная гладь вдруг ожила. Повинуясь невидимым приказам Джэхёна, из ручья поднялись тончайшие, сотканные из жидкого хрусталя нити. Они переплетались в воздухе, извивались и вдруг приняли форму крошечной, изящной птицы. Водяная птичка вспорхнула, сделала круг над их головами, рассыпая в воздухе микроскопические светящиеся брызги, и мягко опустилась на раскрытую ладонь Джэхёна, продолжая трепетать прозрачными крыльями. — Моя магия всегда была связана с удержанием, — заговорил он низким шёпотом, глядя на своё создание. — Озеро втягивает в себя и не отпускает, но сегодня, глядя на то, как ты смеялась над шутками Хонджуна, я подумал о том, что вода может быть и другой. Она может быть лёгкой. Может принимать любую форму. Может смывать грязь и питать корни. Он плавно перевёл взгляд с водяной птицы на Бэй. — Твои герои найдут свой финал, когда перестанут цепляться за страхи, — произнёс он, и в этих словах читался не только совет для книги. — Счастливый финал — это не отсутствие боли. Это смелость признать, что кто-то другой важен для тебя настолько, что ты готов рискнуть ради него всем. Бэй сидела не шевелясь, завороженная этой первозданной магией и моментом. Водяная птичка на ладони Джэхёна вдруг рассыпалась тысячей искрящихся капель, которые не упали вниз, а застыли в воздухе, окружая их лица сияющим, прохладным ореолом. Джэхён медленно, словно боясь её спугнуть, поднял руку. Его длинные пальцы легли на её щёку, очерчивая линию скулы с такой пронзительной, трепетной осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Его кожа больше не казалась ледяной; она горела тем самым пламенем, которое разгоралось в нём всё ярче с каждым днём. — Я сотни лет боялся выйти из тени, — его шёпот стал едва различимым, смешиваясь с журчанием ручья. Он наклонился ближе, так близко, что девушка чувствовала прохладное дыхание на своих губах. — Я убеждал себя, что моя судьба — это одиночество. Но ты… ты заставила моё мёртвое сердце биться снова. И это пугает меня гораздо больше, чем любое проклятие. Она смотрела в его глаза — два тёмных, бездонных колодца, в которых сейчас не было ни капли тоски, только обнажённая, беззащитная потребность в ней. Её собственное сердце, измученное противоречиями, вдруг забилось в разы быстрее, отзываясь на эту непреодолимую тягу. Бэй судорожно выдохнула, её ресницы задрожали, когда она, повинуясь инстинкту, который был сильнее любых логических доводов и страхов, подалась вперёд, сокращая последние миллиметры, разделяющие их. Но в ту самую секунду, когда их губы должны были соприкоснуться, со стороны тропинки раздался оглушительный, совершенно неромантичный треск ломающихся веток и радостный вопль. — БЭЙ! ДЖЭХЁН! ВЫ ГДЕ ТАМ ПРЯЧЕТЕСЬ?! — завопил голос Кевина, сопровождаемый яркими вспышками его неоновых панталон, пробивающимися сквозь кусты. — Хонджун собирается врубить свой коронный трек, а Ханён достал жареные маршмэллоу! Если вы сейчас же не вернётесь, Уён съест ваши порции, я вам гарантирую! Очарование момента разлетелось вдребезги с хрустальным звоном. Застывшие в воздухе капли воды мгновенно обрушились вниз, окатив их лица освежающим душем. Джэхён резко отстранился, его глаза на секунду растерянно расширились, а затем он откинул голову назад и разразился тем самым смехом, который так потряс Бэй утром. — Кажется, Кевин имеет невероятный талант разрушать атмосферу, — сквозь смех пробормотал он, стирая капли воды с лица и протягивая Бэй руку, чтобы помочь ей подняться. — Идём. Боюсь, если мы не спасём маршмэллоу от Уёна, Чанхи устроит нам вторую мыльную казнь за то, что мы пропустили угощение. Бэй, смущённо улыбаясь и поправляя растрепавшиеся волосы, вложила свою ладонь в его руку. Ощущая крепкое, надёжное пожатие его пальцев, она шагнула обратно к светящимся огням поляны, точно зная: её история сделала крутой, необратимый поворот, и возврата к прежнему сюжету больше не было.