Танцующий в водах

Утро после импровизированной лесной вечеринки с участием токкэби-диджея, гламурного ткача и духов стихий наступило подозрительно, даже угрожающе тихо. Никаких взрывов, никаких пронзительных воплей Чанхи и даже ни единого дуновения сквозняка, который обычно возвещал о пробуждении Сону. Бэй медленно разлепила тяжелые веки, чувствуя себя так, словно вчера она не просто ела персики у костра, а лично разгружала вагоны с магической пыльцой. Девушка перевернулась на спину, уставившись в деревянный потолок своей спальни, и в ту же секунду воспоминания минувшей ночи обрушились на неё сбивающей с ног волной. Журчание ручья. Водяная птичка, рассыпавшаяся в воздухе. И Джэхён. Его потемневшие, бездонные глаза, его прохладное дыхание на её губах и то электрическое, сводящее с ума напряжение, которое было безжалостно разорвано неоновыми панталонами Кевина. Бэй инстинктивно прикоснулась кончиками пальцев к своим губам, чувствуя, как щёки мгновенно заливает предательский жар, а сердце пускается в бешеный галоп. Она едва не поцеловала его! Древнего духа озера, которого ещё пару недель назад считала воплощением депрессии и мрака. И что самое пугающее — она отчаянно, до дрожи в коленях хотела этого поцелуя. С трудом заставив себя выбраться из постели, Бэй натянула объёмный кардиган и, стараясь ступать как можно тише, спустилась на первый этаж. Последствия вчерашнего гоблинского рейва были налицо: гостиная искрилась и переливалась в лучах утреннего солнца так, словно здесь взорвалась фабрика по производству ёлочных игрушек. Серебристые блёстки Кевина устилали ковёр, диванные подушки и даже каким-то чудом оказались на люстре. На кухне царил относительный порядок, если не считать горы немытых чашек и витающего в воздухе стойкого запаха жареных маршмэллоу. У раковины, спиной к дверному проёму, стоял Джэхён. На нём всё ещё была та самая, теперь уже окончательно испорченная грязью и травой льняная рубашка, а тёмные волосы находились в состоянии творческого, но невероятно привлекательного беспорядка. Он медленно мыл посуду — занятие настолько рутинное и человеческое, что Бэй на мгновение замерла в дверях, завороженная этим зрелищем. Словно почувствовав её присутствие, Джэхён выключил воду и, вытирая руки полотенцем, плавно обернулся. В утреннем свете его бледная кожа казалась полупрозрачной, но в глазах больше не было того давящего холода. Взгляд, которым он окинул застывшую на пороге девушку, был настолько тёплым, что у Бэй мгновенно подкосились ноги. — Доброе утро, душа моя, — его низкий голос вибрировал в утренней тишине, заставляя мурашки бежать по её позвоночнику. Уголки его губ дрогнули в той самой мягкой полуулыбке. — Надеюсь, лунная пыльца Кевина не вызвала у тебя бессонницу? — Доброе утро, — Бэй прочистила горло, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, и сделала неуверенный шаг к кухонному острову. — Бессонницу у меня вызвала скорее мысль о том, что Чанхи сделает с нами всеми, когда увидит, во что превратилась его гостиная. Джэхён тихо рассмеялся, откладывая полотенце и подходя чуть ближе. Аромат свежей воды и озона, исходящий от него, ударил ей в голову, мгновенно возвращая к прерванному моменту у лесного ручья. — Чанхи уже видел. Он стоял здесь минут десять назад, бледный как полотно, бормотал что-то про «неоновый вандализм» и ушёл в сад медитировать, пытаясь восстановить душевное равновесие. Он остановился всего в полуметре от неё. Его проницательный взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, чуть припухшим от сна губам, и в этом взгляде читалась такая нежность, что Бэй невольно подалась вперёд. — Бэй… — начал было Джэхён, и его голос дрогнул, став ещё глуше. Он медленно поднял руку, словно собираясь коснуться её щеки, как вдруг сверху раздался грохот, за которым последовал сдавленный ругательствами вопль Эрика, судя по всему, поскользнувшегося на блёстках Кевина. Джэхён со вздохом прикрыл глаза. На его лице читалась та специфическая, до боли знакомая каждому человеку усталость, которая неизбежно возникает от долгого проживания под одной крышей с неуправляемыми подростками. — Мой позвоночник! — сдавленно простонал Эрик. Он буквально вполз на кухню на четвереньках, напоминая побитую собаку. Его светлые волосы густо покрывал неоново-розовый глиттер, а на левой щеке отчетливо виднелся отпечаток подошвы — судя по размеру, принадлежавший Уёну. — Кевин — это ходячее оружие массового поражения! Кто вообще в здравом уме использует стразы в качестве напольного покрытия?! Бэй, скажи мне как писатель, это можно классифицировать как покушение на убийство из эстетических побуждений? Девушка, изо всех сил стараясь подавить неуместный нервный смешок, отступила на шаг и скрестила руки на груди. — Боюсь, Эрик, в суде присяжных это назовут мгновенной кармой за уничтоженный газон Чанхи. Джэхён молча наполнил стакан ледяной водой из кувшина и с абсолютно невозмутимым видом поставил его на стол прямо перед носом постанывающего парня. — Пей и страдай молча, Ёнджэ. Твоя драма мешает мне наслаждаться утренним кофе, который я, между прочим, только что научился заваривать с помощью этой шипящей металлической штуки. Эрик театрально схватился за сердце, явно собираясь выдать очередную тираду о жестокости и бессердечности соседей, но так ничего и не сказал. Воздух на кухне изменился в доли секунды. Температура резко упала, заставив Бэй зябко повести плечами и инстинктивно запахнуть полы кардигана. Окно, до этого лишь слегка приоткрытое, с резким, пугающим стуком распахнулось настежь. Внутрь ворвался колючий, пронизывающий до самых костей сквозняк. Исписанные листы блокнота, неосторожно оставленные на краю стола, взмыли вверх и разлетелись по полу белым снегопадом. На пороге стоял Сону. Он выглядел безупречно. Ни единой помятой складки на тёмной куртке, волосы небрежно, но стильно уложены, а осанка излучала такую холодную уверенность, что парень казался выше ростом. Но его глаза… Бэй невольно отшатнулась. В этих карих омутах, где всегда плясали озорные смешинки и обжигающая страсть, теперь царила вымороженная, глухая пустота. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно она была лишь досадным пятном на идеальной картине мира. — Какая трогательная семейная идиллия, — Сону медленно, с показательной издёвкой похлопал в ладоши. Сухой, ритмичный звук эхом разнёсся по кухне, неприятно режа слух. — Я не помешал? Может, вы как раз обсуждали меню на предстоящую свадьбу или выбирали цвет занавесок для спальни на дне озера? — Сону… — Бэй сделала неуверенный шаг навстречу. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия, а пальцы мелко задрожали. — Где ты был? Мы волновались. Он даже не повернул головы в её сторону. Пройдя мимо, Сону обдал её запахом морозной свежести и озона. Парень небрежно опёрся бедром о столешницу, скрестив руки на груди. — Волновались? Оставьте эти дешёвые сантименты для своих любовных романов, писательница. Я не домашний пудель, чтобы отчитываться перед кем-либо о своих перемещениях. К тому же, — он бросил короткий, пропитанный ядом взгляд на Джэхёна, который молча наблюдал за ним, не меняя расслабленной позы, — я вижу, скучать вам тут явно не приходилось. — Остынь, Сону, — тихо, но веско произнёс Джэхён. — Твои язвительные комментарии здесь никому не нужны. Если ты пришёл устроить очередной погром, то ошибся адресом. — О, наш молчаливый гость наконец-то обрёл голос! — саркастично хмыкнул Сону, картинно приложив руку к груди. — Расслабься. Я здесь не для того, чтобы крушить мебель. Мне просто понадобились мои вещи. Выяснилось, что южный хребет сейчас гораздо привлекательнее для жизни. Воздух там чище. И, что самое главное, там не воняет чужим отчаянием. Бэй замерла. Сердце болезненно ухнуло куда-то вниз, в район желудка. Он съезжает? Вот так просто, бросив пару жестоких фраз и даже не посмотрев ей в глаза? Она ожидала криков, разбитой посуды, выяснения отношений — чего угодно, свойственного его взрывному темпераменту. Но это ледяное, презрительное равнодушие ранило в сотню раз сильнее любых ссор и криков. Она чувствовала себя сломанной игрушкой, которую небрежно отодвинули в сторону за ненадобностью. — Ты уходишь на южный хребет? — голос предательски сорвался на жалкий шёпот. Сону наконец соизволил перевести на неё взгляд. Он долго, не мигая, изучал её побледневшее лицо. На крошечную долю секунды в его зрачках мелькнула тень настоящей, живой боли, но парень тут же спрятал её за кривой, циничной усмешкой. — Именно так. Я слишком ценю свою свободу, чтобы тратить время на жалкие драмы. Развлекайтесь тут без меня. Только постарайтесь не затопить дом, когда будете лить слёзы. С этими словами он резко оттолкнулся от столешницы и вышел в коридор. Через пару минут входная дверь захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что с потолка осыпалась очередная порция глиттера. В последующие дни этот возведённый Сону ледяной фасад стал для Бэй самой изощрённой формой пытки. Он не исчез насовсем, как угрожал изначально. Напротив, он периодически заглядывал в дом — забрать забытую куртку, перекинуться парой ничего не значащих фраз с Уёном или просто выпить воды на кухне. И каждый его визит неизменно сопровождался колкими выпадами. Он цеплялся к любому её слову, высмеивал её усталый вид и отпускал едкие комментарии по поводу её общения с Джэхёном. — Что, Бэй, сюжет снова не идёт? — бросил он как-то днём, проходя мимо веранды, где она безуспешно пыталась сосредоточиться на тексте. — Может, тебе стоит добавить в историю больше бессмысленных страданий? Говорят, некоторые обитатели этого дома — отличные консультанты по части бесконечного нытья. Она молчала. Стискивала зубы, сглатывала горький ком обиды и утыкалась в монитор. Чувство вины связало её по рукам и ногам, лишая права на защиту. Бэй накручивала себя каждую ночь, лежа без сна в пустой, холодной постели. « — Я сама виновата, — билась в голове навязчивая мысль. — Я сломала его. Заставила поверить в нас, а потом отступила, испугавшись неизбежной разницы в нашем времени». Эта разрушительная мантра постепенно превращала её в бледную, измотанную тень самой себя. Но у любого, даже самого ангельского терпения есть предел. И для Бэй этот предел наступил дождливым вечером среды. Она стояла у кухонной раковины, остервенело оттирая пригоревшую сковородку, когда за спиной раздался знакомый, издевательский голос. Сону устроился на барной стойке. Он расслабленно болтал ногами и небрежно подбрасывал в воздух красное яблоко, ловя его одной рукой. — Какая усердная домохозяйка, — протянул он, с явным удовольствием наблюдая за её напряжённой спиной. — Если карьера писателя не принесёт миллионов, всегда сможешь устроиться в клининговую компанию. Хотя, учитывая твой уникальный талант притягивать катастрофы, я бы не доверил тебе даже мытьё полов. Бэй замерла. Пальцы до побеления сжали поролоновую губку. Мыльная пена медленно стекала по запястьям. — Тебе что-то нужно, Сону? — глухо спросила она, не оборачиваясь. — Мне? Абсолютно ничего. Я просто наслаждаюсь зрелищем, — он откусил кусок яблока. — Знаешь, я тут поразмыслил на досуге. А ведь Санён был чертовски прав. Тебе действительно идеально подходит этот водяной сноб. Вы оба обожаете усложнять простые вещи и строить из себя великих мучеников. Просто идеальная пара. Внутри девушки что-то с громким, отчётливым щелчком оборвалось. Полторы недели чувства вины, подавленных эмоций, бессонных ночей и этой невыносимой, ядовитой холодности вдруг взорвался ослепительной вспышкой ярости. Она с размаху швырнула губку на дно раковины. Грязная вода брызнула во все стороны, пачкая одежду, но Бэй было плевать. Она резко развернулась. — Знаешь что, Сону? Хватит! — её голос сорвался на звонкий крик, заставив парня удивлённо приподнять брови. — Если ты обижен — ори! Если тебе больно — разнеси этот дом к чертям собачьим, как ты обычно это делаешь! Но прекрати вести себя как закомплексованный подросток, который прячется за дешёвым сарказмом! Улыбка моментально сползла с его лица. Он медленно спрыгнул с барной стойки. Воздух на кухне в ту же секунду наэлектризовался и вдруг запахло грозой. — Закомплексованный? — его голос упал до опасного, шипящего шёпота. — Я дал тебе свободу, Бэй! Я добровольно отошёл в сторону, чтобы ты могла беспрепятственно играть в спасительницу со своим суженым. И это твоя благодарность? — Ты не дал мне свободу, ты просто сбежал! — она сделала решительный шаг навстречу. Её глаза пылали не меньшим огнём, чем его собственные. — Ты всё решил за нас двоих! Прикрылся благородным предлогом, а теперь таскаешься сюда и жалишь меня при каждом удобном случае! Ты мстишь мне за то, что я посмела сомневаться! За то, что я живой человек, у которого есть страхи! — Твои страхи — это просто жалкое оправдание! — Сону в одно неуловимое мгновение оказался прямо перед ней. Его маска безразличия наконец-то дала трещину, обнажая пульсирующую, кровоточащую рану. — Ты испугалась! Испугалась того, что я не покроюсь морщинами вместе с тобой! Ты променяла реальность на долбаный миф из старой книжки! — Я никого ни на что не меняла! — по её щекам покатились злые, горячие слёзы, но она не отступила ни на миллиметр, гордо вздёрнув подбородок. — Я запуталась! Я имею право на сомнения, Сону! Но то, как ты ведёшь себя сейчас… это отвратительно. Ты ведешь себя так, будто я для тебя вообще ничего не значила. Будто я просто очередная игрушка, которая тебе наскучила! Он горько, надрывно рассмеялся, после чего резким жестом откинул волосы со лба. — А что, если так и есть? — бросил он, глядя ей прямо в глаза с убийственной, показной жестокостью. — Я бессмертен, Бэй. Ты — лишь мимолётная интрижка в моей жизни. И меня просто раздражает тот факт, что я потратил столько своей энергии на ту, которая даже не смогла в меня поверить. Эти слова ударили наотмашь. Бэй почувствовала, как из лёгких выбили весь кислород. Боль была настолько физически ощутимой, что ей захотелось согнуться пополам и завыть. Но гордость — та самая упрямая, дурацкая человеческая гордость — не позволила ей сломаться перед ним. Она небрежно смахнула слёзы тыльной стороной ладони, выпрямила спину и посмотрела на него с абсолютно зеркальным холодом. — Тогда уходи отсюда. Будь свободным, независимым ветром. Потому что прямо сейчас ты просто сквозняк в закрытой комнате. И от тебя становится только тошно. Сону застыл, словно на всём ходу врезался в бетонную стену. Его губы приоткрылись. Он явно хотел сказать что-то ещё, ответить на эту хлёсткую оплеуху, но слова так и не сорвались с языка. В дверном проёме бесшумно появилась фигура. Джэхён не произнёс ни слован. Просто прошёл на кухню и встал рядом с Бэй, расслабленно засунув руки в карманы тёмных брюк. И это спокойное, тяжёлое, уверенное присутствие стало невидимым, непробиваемым щитом между хрупкой девушкой и бушующей стихией. Сону перевёл потемневший, полный отчаяния взгляд с Бэй на её защитника. Его грудь прерывисто вздымалась. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Из его горла вырвался глухой, задушенный звук, больше похожий на рык раненого зверя, после чего он резко развернулся. Стекло в окне жалобно звякнуло. Створки распахнулись, ударившись о стену, и Сону растворился в ночной темноте, оставив после себя лишь хаос разбросанных вещей и звенящую тишину. Бэй шумно, прерывисто выдохнула. Плечи мгновенно поникли, напряжение покинуло тело, и она обессиленно прислонилась к краю раковины. Слёзы, которые она сдерживала из последних сил, прорвались наружу тихими, задушенными всхлипами. Джэхён не стал произносить банальных утешений. Не стал говорить, что всё наладится. Он просто сделал шаг ближе и мягко, невероятно бережно обнял её, пряча заплаканное лицо в своей груди. Его рубашка пахла свежестью после дождя, и в этом прохладном, надёжном укрытии Бэй впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой и разбитой. Она не знала, что за стеной дома, скрытый во мраке мокрых деревьев, Сону стоял, прислонившись спиной к толстому стволу дуба. Он судорожно хватал ртом холодный воздух, пытаясь унять сжирающую его изнутри агонию. Он сам сделал этот выбор. Сам сжёг все мосты, выстроив стену из жестоких слов. Но отчего-то долгожданная свобода сейчас ощущалась исключительно как тугая, колючая удавка на шее. Утро, последовавшее за этой разрушительной, вымотавшей все душевные силы кухонной баталией, не принесло ни малейшего, даже самого крошечного облегчения, опустившись на деревянную крышу тяжёлым, свинцовым покрывалом из набрякших влагой, непроницаемо-серых туч. Дом на отшибе, казалось, за эту бесконечно долгую ночь впитал в свои старые деревянные стены всё то концентрированное отчаяние, всю ту разъедающую горечь и яд жестоких слов, что в избытке вылились накануне, и теперь сам воздух в комнатах был настолько тяжёлым, стоячим и удушливым, что каждый вдох давался Бэй с колоссальным трудом. Спустившись в гостиную с покрасневшими, болезненно опухшими от бессонницы и выплаканных слёз глазами, девушка чувствовала себя абсолютно пустой — выпотрошенной до самого дна, словно какая-то безжалостная сила выкачала из неё все до единой эмоции, оставив после себя лишь апатичную усталость, сковывающую конечности свинцовой тяжестью. Ей категорически не хотелось ни открывать ноутбук, чтобы продолжить работу над романом, ни вступать в пустые разговоры, ни даже просто дышать, существуя в этой парализующей, бесцветной реальности, где каждое воспоминание о ледяном взгляде Сону отдавалось под рёбрами тупой, пульсирующей болью. Первым, на кого она наткнулась в этой оглушительной утренней тишине, оказался Чанхи, который сидел за массивным обеденным столом и с каким-то маниакальным, отчаянным упорством полировал мягкой бархоткой широкие, глянцевые листья одной из своих любимых экзотических орхидей. При виде Бэй, застывшей на пороге бледным призраком самой себя, фея на секунду замер, его обычно резкие, аристократичные черты лица смягчились, но, вопреки обыкновению, он не стал произносить ни неуклюжих слов утешения, ни своих фирменных, пропитанных ядом сарказма колкостей. Вместо этого Чанхи молча, не проронив ни слова, пододвинул к ней большую, исходящую густым ароматным паром кружку со свежезаваренным ромашковым чаем и тут же вернулся к своему монотонному занятию, словно ничего не произошло; однако в этом крошечном жесте было скрыто гораздо больше искренней, согревающей заботы, чем в тысяче самых правильных, но пустых ободряющих фраз. — Пей и постарайся сегодня вообще не попадаться на глаза Эрику, потому что он с самого рассвета носится по лесу, как заведённый, пытаясь отыскать этого эгоистичного идиота, — наконец глухо, не отрывая взгляда от цветка, пробурчал фея, когда Бэй с сиплым выдохом обхватила горячую чашку своими озябшими, дрожащими пальцами. — Уён тоже ходит мрачнее тучи, клятвенно обещая, что если Сону не соизволит вернуться к вечеру, он лично пойдёт вытрясать из него всю накопившуюся дурь и заодно остатки гордости, — добавил Чанхи, и каждое его слово лишь усиливало то тошнотворное, липкое чувство вины, которое мёртвой хваткой сжимало горло девушки, напоминая о том, что Сону действительно исчез, оставив её один на один с катастрофическими последствиями их грандиозного разрыва. Тяжёлую, давящую тишину, нарушаемую лишь мерным, раздражающим тиканьем старых настенных часов, разорвал негромкий скрип открывающейся входной двери, на пороге которой бесшумной тенью возник Джэхён. Он выглядел так, словно сам провёл эту ночь в бесконечных, мучительных раздумьях, лишивших его даже подобия сна: его густые тёмные волосы были слегка влажными и растрёпанными, а в пугающе глубоких, лишённых привычной меланхолии глазах застыло выражение такой пронзительной, острой тревоги, что Бэй невольно сжалась под его внимательным взглядом. Быстро окинув гостиную цепким взором и заметив девушку, безвольно сгорбившуюся над кружкой с чаем, Джэхён заметно расслабил напряжённую линию плеч и плавным, текучим шагом направился к столу, грациозно опустившись на стул прямо напротив неё. Чанхи, бросив на них двоих долгий, оценивающий и подозрительно понимающий взгляд, благоразумно решил, что его драгоценным орхидеям прямо сейчас жизненно необходима порция свежего воздуха, и спешно ретировался на веранду, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не мешать этому неминуемому разговору. — Ты совсем не спала, — это был даже не вопрос, а констатирующая факт фраза, произнесённая Джэхёном с такой невероятной, обволакивающей мягкостью, что Бэй почувствовала, как к глазам вновь подступают предательские слёзы. — Пыталась хотя бы? Он не стал дожидаться её ответа, прекрасно считывая всю ту боль, что сейчас плескалась в её покрасневших глазах, и медленно, словно боясь спугнуть её, протянул свою руку через весь стол, накрывая её нервно подрагивающие пальцы широкой, успокаивающе прохладной ладонью. — Мне безумно, невыносимо жаль, что всё обернулось именно таким кошмаром, Бэй, — его голос дрогнул, выдавая глубоко спрятанную вину. — Я никогда не хотел становиться причиной вашего разрыва или клином, вбитым между тобой и Сону. Если моё присутствие в этом доме приносит тебе столько страданий, я могу уйти… — Нет, Джэхён, прекрати, — девушка резко перебила его, вскинув голову и сжав его пальцы в ответном, отчаянном жесте, словно он был её единственным якорем в этом бушующем море. — Не смей брать на себя чужую вину и не смей никуда уходить. Ты здесь абсолютно ни при чём. Сону сам сделал свой выбор, он сам решил, что ему проще сбежать, хлопнув дверью и облив меня грязью, чем остановиться и попытаться понять мои совершенно человеческие, обоснованные страхи перед его вечностью. Это была не проверка на прочность наших чувств, Джэхён, это мне скорее открыли глаза. Джэхён слушал её сбивчивую, пропитанную горечью речь, не перебивая, лишь его тёмные глаза становились всё более сочувствующими, словно он впитывал в себя каждую каплю её боли, чтобы хоть немного облегчить эту непосильную ношу. — Знаешь, что мы делали в моё далёкое время, когда мир вокруг безжалостно рушился, а собственные мысли сводили с ума, загоняя в угол? — его голос зазвучал спокойно, как мерный шум прибоя, смывающего следы на песке. Увидев непонимающий, затуманенный слезами взгляд Бэй, уголки его губ дрогнули в слабой, но удивительно нежной полуулыбке. — Мы уходили к воде. Вода — это самое древнее лекарство, Бэй. Она забирает в себя всё лишнее, она смывает накопившуюся усталость, остужает обжигающий гнев и возвращает потерянную ясность ума. Идём со мной. Позволь мне помочь тебе так, как ты пыталась помочь мне все эти недели. Он плавно поднялся со стула и протянул ей свою открытую ладонь, и в этом простом, приглашающем жесте не было ни капли принуждения, ни малейшего скрытого романтического подтекста — лишь искреннее, обнажённое желание древнего существа спасти измученного человека. Бэй, чувствуя, как остатки её собственной воли и сопротивления растворяются в этом спокойном, надёжном предложении, послушно вложила свою руку в его прохладные пальцы и позволила увести себя прочь из этого удушливого дома. Они миновали пустующую веранду и погрузились в серую, влажную прохладу спящего леса, где Джэхён вёл её не по привычной, вытоптанной тропинке, а сквозь густые, непроходимые заросли раскидистого папоротника, туда, где вековые стволы деревьев смыкались особенно плотно, образуя естественный, живой купол. Спустя примерно пятнадцать минут неспешной, погружённой в исцеляющее молчание ходьбы лесная чаща внезапно расступилась, открывая их взорам широкую, затянутую лёгкой дымкой панораму того самого проклятого озера. Но сейчас, в тусклом, рассеянном свете пасмурного утра, оно совершенно не выглядело пугающим или таящим в себе смертельную угрозу; напротив, оно казалось просто огромным, безмятежным водоёмом, надёжно скрытым от посторонних глаз и готовым дарить покой. Джэхён, не отпуская её руки, остановился у самой кромки, а затем сделал уверенный шаг вперёд, прямо в ледяную на вид гладь, позволяя воде сомкнуться вокруг его щиколоток, и продолжил идти, пока озеро не достигло его коленей. — Иди ко мне, Бэй, — его низкий голос эхом разнёсся над ровной поверхностью воды, когда он обернулся к застывшей на берегу девушке, и его гордый, точёный профиль на фоне серого пейзажа выглядел как ожившая иллюстрация к какой-то невероятно красивой, древней картине. Несмотря на все инстинкты самосохранения, вопящие об опасности, Бэй скинула свои кроссовки, небрежно отбросила кардиган на поваленное бревно, оставшись в одной тонкой домашней футболке, и, зажмурившись, сделала первый шаг в озеро. К её ошеломляющему удивлению, ожидаемый ледяной шок так и не наступил: вода, едва коснувшись её кожи, оказалась поразительно, невероятно тёплой, почти как парное молоко, и это ласковое прикосновение мгновенно сняло напряжение со сведённых судорогой мышц. Она зашла глубже, пока тёплая гладь не достигла её бёдер, остановившись в паре метров от Джэхёна, который даже не пытался приблизиться, давая ей возможность привыкнуть. — Закрой глаза и просто дыши, — мягко приказал Джэхён, наблюдая за тем, как её судорожно сжатые плечи начинают медленно расслабляться. — Представь, что эта вода вытягивает из тебя всё: каждое жестокое слово Сону, твои страхи перед вечностью, твою разъедающую вину. Отдай всё это озеру, Бэй. Поверь мне, оно выдержит любую твою боль. Бэй послушно сомкнула веки, делая глубокий, дрожащий вдох, и почувствовала, как густой, пахнущий свежестью и озоном воздух до отказа наполняет её сдавленные лёгкие. В ту же секунду, повинуясь какой-то необъяснимой, катарсической реакции, из-под её плотно зажмуренных век снова брызнули слёзы, но это были уже не те злые, полные отчаяния капли, что душили её ночью; это было долгожданное, освобождающее очищение. Вода, словно обладающее собственным разумом живое существо, ласково покачивалась вокруг её тела, мягко омывая бёдра и талию, и с каждым её выдохом уносила с собой тугую, звенящую агонию, оставляя взамен лишь пустоту. Когда она наконец решилась открыть глаза, Джэхён стоял совсем рядом, сократив разделяющее их расстояние до ничтожного минимума, и в его тёмных глазах горел такой невероятно мощный огонь, что у Бэй окончательно перехватило дыхание. — Я сказал тебе однажды, что моё проклятие не требует никаких жертв, — его шёпот, сливающийся с тишим плеском воды, обволакивал её, напрочь лишая способности мыслить рационально или вспоминать о каких-либо запретах. — Но я солгал тебе. Оно требует самого главного, самого страшного шага. Оно требует, чтобы я перестал бояться жить и чувствовать. Джэхён медленно, с пронзительной, трепетной нежностью поднял руку, и его длинные, прохладные пальцы коснулись её мокрой от слёз щеки, убирая прилипшую тёмную прядь волос. Бэй не отстранилась, не вспомнила ни о сбежавшем Сону, ни о разнице в их природе; в этот застывший над озером миг существовали только они двое: измученная сомнениями смертная девушка и древний дух, который сотни лет ждал того, кто сможет растопить его ледяное сердце. Когда их губы наконец встретились, этот поцелуй не был жадным или требовательным, как поцелуи Сону; он был невероятно бережным, отчаянным и искрящийся надеждой. Губы Джэхёна оказались прохладными, но это осторожное прикосновение наоборот обожгло, заставив её судорожно выдохнуть и инстинктивно обвить руками его широкие плечи. Джэхён крепко обхватил её за талию, притягивая к своему сильному телу, и в это же мгновение тёмная вода вокруг них вдруг вспыхнула мягким, волшебным фосфоресцирующим светом, реагируя чистейшей, первозданной магией. Но любым, даже самым прекрасным и исцеляющим сказкам свойственно обрываться на самой высокой ноте. Раскатистый, оглушительный треск ломающихся веток, раздавшийся со стороны скрытого туманом берега, заставил Джэхёна и Бэй вздрогнуть и резко отстраниться друг от друга. Девушка испуганно, с бешено колотящимся сердцем распахнула глаза, оборачиваясь на звук, и вся кровь в ту же секунду с леденящим ужасом отхлынула от её лица, оставляя его смертельно бледным. На берегу, тяжело, прерывисто дыша и сжимая руки в кулаки с такой силой, что побелели суставы, стоял Сону. Его некогда идеальная куртка была насквозь промокшей и грязной, золотистые волосы безнадёжно спутались, а на скуле виднелась свежая, кровоточащая ссадина, но всё это меркло по сравнению с его глазами. В этих карих омутах больше не было ни высокомерной пустоты, ни холодного, отталкивающего безразличия, за которым он прятался последние дни; сейчас в них плескалось такое чистое, разрушительное и ничем не прикрытое отчаяние преданного человека, что Бэй показалось, будто земля навсегда уходит у неё из-под ног. Сону видел всё. Он не произнёс ни единого слова, не стал сыпать обвинениями, лишь медленно, словно сломанная заводная кукла, покачал головой, переводя полный агонии взгляд с побледневшей Бэй на напрягшегося Джэхёна, который инстинктивно задвинул девушку себе за спину, и в этом крошечном, безмолвном жесте было столько невыносимой боли, что Бэй захотелось закричать в голос. В следующую секунду воздух вокруг Сону завихрился с такой чудовищной, неконтролируемой силой, что деревья угрожающе заскрипели, и, резко развернувшись, он мощным рывком взмыл в затянутое тучами небо, растворившись в серой мгле быстрее, чем Бэй успела сделать хотя бы вдох, оставляя её стоять в светящихся водах озера с осознанием того, что она только что собственными руками разрушила всё до самого основания. Мягкое, пульсирующее фосфоресцирующее свечение, которое ещё секунду назад наполняло тёмные воды озера обещанием невозможного, исцеляющего чуда, погасло в одно мгновение, стоило лишь силуэту Сону окончательно раствориться в неприветливой серой мгле. Озеро мгновенно почернело, превратившись в обычный, пугающе холодный лесной водоём, а воздух над ним утратил свою наэлектризованную, искрящуюся плотность, обрушившись на плечи промозглым, колючим осенним ветром. Джэхён резко отстранился от девушки, его лицо исказила гримаса невыносимой душевной муки от осознания того, свидетелем чего только что стал исчезнувший дух, но вместо привычной, идеальной грации бессмертного существа его движения вдруг обрели странную, пугающую неуклюжесть. Он попытался сделать неровный, порывистый шаг назад, чтобы увеличить спасительную дистанцию, но внезапно его колени, всегда без труда удерживавшие его над любой бездной, предательски подогнулись, заставив парня с глухим, болезненным плеском осесть прямо в ледяную воду, едва не уйдя в неё с головой. Бэй испуганно вскрикнула, инстинктивно бросаясь к нему и успевая подхватить его под мышки прежде, чем он окончательно потерял равновесие. Его тело, всегда казавшееся ей пушинкой, сотканной из тумана и магии, сейчас навалилось на неё всей своей тяжёлой, абсолютно материальной, человеческой массой, заставив покачнуться и сжать зубы от напряжения. Джэхён судорожно втягивал в себя влажный воздух, широко распахнутыми, полными шока глазами глядя прямо перед собой, пока его длинные пальцы, мелко и бесконтрольно подрагивая, намертво вцепились в мокрую ткань на собственной груди. Вода вокруг них больше не была обволакивающе-тёплой; она обжигала кожу ледяными иглами, пробираясь под одежду и заставляя зубы выбивать мелкую, неконтролируемую дрожь, но парня, казалось, пугал вовсе не холод. Он смотрел на свои руки, сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как по венам с обжигающей, непривычной скоростью носится горячая кровь, а там, в застывшей сотни лет назад грудной клетке, отчаянно, сбивчиво и невероятно громко колотилось живое, пульсирующее сердце, отсчитывающее свои первые, панические удары. — Джэхён… Джэхён, посмотри на меня! — Бэй перехватила его за заледеневшие плечи, с трудом удерживая его на плаву, и её голос дрогнул от нахлынувшего озарения, когда она увидела, как его бледная кожа покрывается гусиной кожей — абсолютно человеческой, нормальной реакцией на холодную воду и ветер. — Ты чувствуешь это? Твоё сердце… оно бьётся! Магия сработала, слышишь? Ты больше не привязан к этому месту! Он перевёл на неё совершенно ошарашенный, затуманенный взгляд, всё ещё тяжело дыша и пытаясь осознать всё то, что сейчас произошло, и тот поцелуй, который только что разрушил его проклятую природу до самого основания. Никаких красивых вспышек света, никаких раскатов грома — проклятие просто исчезло, оставив его замерзающим, уязвимым, тяжело дышащим парнем посреди лесного озера, который впервые за несколько столетий почувствовал, как невыносимо сильно у него мёрзнут ноги. Осознание того, что ритуал, описанный в старинных легендах, действительно сработал не от великой, киношной любви без преград, а от его собственного, искреннего желания перестать прятаться и отчаянного порыва Бэй спасти его не из жалости, а настоящей, искренней любви и тепла, накрыло его с головой, заставляя издать сдавленный, хриплый звук, подозрительно похожий на нервный смешок. Опираясь на девушку, которая сейчас оказалась гораздо выносливее новоиспечённого, дезориентированного человека, Джэхён с колоссальным трудом преодолел те несколько метров, что отделяли их от берега, чувствуя, как каждый шаг по илистому дну отдаётся в непривыкших к такой гравитации мышцах тупой, но такой прекрасной болью. Они рухнули на сырую траву, тяжело дыша и дрожа от пронизывающего холода, пока Бэй судорожно накидывала на его содрогающиеся плечи свой оставленный на бревне кардиган, пытаясь хоть как-то согреть парня, чьи губы уже начали приобретать угрожающе синеватый оттенок. Им потребовалось не меньше получаса, чтобы преодолеть обратный путь до дома, потому что Джэхён, лишённый своей мистической выносливости, спотыкался о корни, тяжело опирался на хрупкое плечо Бэй и то и дело останавливался, чтобы перевести дух, с каким-то мазохистским восторгом прислушиваясь к тому, как горят от непривычной нагрузки его собственные лёгкие. Дом на отшибе встретил их всё той же напряжённой, густой тишиной, которая воцарилась здесь после ухода Сону, но эта иллюзия спокойствия была безжалостно разорвана в ту самую секунду, когда Бэй, придерживая едва переставляющего ноги, стучащего зубами Джэхёна, с грохотом распахнула входную дверь и ввалилась в ярко освещённую гостиную. Чанхи, который как раз собирался пересаживать свой многострадальный фикус в новый горшок, выронил из рук керамическую плошку; та с оглушительным звоном разлетелась на десятки осколков, усыпав пол землёй, но эльф даже не моргнул, уставившись на оставляющего за собой грязные, мокрые лужи парня абсолютно круглыми, готовыми выпасть из орбит глазами. Джуён, мирно попивающий чай на диване и листающий очередной любовный роман, замер с поднесённой к губам чашкой, а Эрик, который мерил шагами пространство у камина в ожидании новостей о Сону, споткнулся о собственные ноги и едва не рухнул в золу. — Во имя всех цветущих лотосов, что с ним произошло?! — первым отмер Чанхи, его голос сорвался на ультразвук, когда он в ужасе уставился на то, как Джэхён, не в силах больше стоять, тяжело осел прямо на его любимый, идеально чистый ковёр, оставляя на нём живописные тёмные разводы. — Бэй, ты его что, в озере топила? Почему он выглядит так, словно его пережевал и выплюнул медведь-шатун, и какого чёрта от него больше не фонит этой тоскливой магией?! — Он… он… человек… — задыхаясь от усталости и пережитого стресса, выдохнула Бэй, приваливаясь спиной к дверному косяку и стягивая с ног промокшие, чавкающие грязью кроссовки. — Магия сработала и теперь проклятие разрушено. Он больше не дух, а ещё он замерзает, и если вы сейчас же не принесёте полотенца и горячий чай, ваш бывший бессмертный сосед сляжет с самой банальной, человеческой пневмонией! Чашка в руках Джуёна всё-таки с глухим стуком выскользнула из его пальцев, пролив горячий чай прямо на страницы открытой книги, но он даже не обратил на это внимания, медленно поднимаясь с дивана и подходя к сидящему на полу Джэхёну с таким выражением лица, будто перед ним находился оживший музейный экспонат. Эрик, чьи глаза сейчас напоминали два огромных блюдца, подлетел к ним следом, нерешительно протянул руку и с откровенным любопытством ткнул пальцем в плечо дрожащего парня, словно проверяя, не рассыплется ли тот от физического контакта. — Эй! — хрипло, с явным раздражением огрызнулся Джэхён, пытаясь отмахнуться от навязчивого духа ветра, но его рука двигалась с такой человеческой медлительностью, что Эрик с лёгкостью увернулся, издав нервный, истерический смешок. — Обалдеть, он тёплый! И он дрожит! И у него… у него пульс на шее бьётся так, что видно невооружённым глазом! — завопил Эрик, хватаясь за голову и начиная носиться по гостиной, словно в него ударила молния. — Это же просто конец света! Депрессивный затворник стал обычным, уязвимым, сопливым человеком! Уён, Хонджун, тащите сюда свои задницы, вы обязаны это увидеть, пока он не потребовал себе поликлинику и пенсионное удостоверение! Хонджун, чья макушка тут же показалась из-за кухонной двери в компании мирно жующего пирожок Ханёна, который тут же подавился, увидев эту живописную картину. Дух плодородия, мгновенно оценив критичность ситуации и абсолютно нечеловеческий, синюшный цвет губ Джэхёна, отложил свою выпечку, схватил с кресла огромный шерстяной плед и в два шага оказался рядом с ним, накидывая ткань на его трясущиеся плечи с заботливостью наседки. — Эрик, прекрати бегать, ты создаёшь сквозняк, а ему сейчас нужен покой и нормальное отопление, — добродушно, но строго приструнил Ханён суетящегося парня, помогая Бэй поднять Джэхёна с пола и довести его до дивана. — Чанхи, хватит пялиться на свой испорченный ковёр, заваривай свой самый сильный, согревающий сбор с имбирём и мёдом, иначе мы потеряем нашего новообретённого смертного в первый же час его новой жизни! — Мой ковёр… ручной работы… шерсть альпаки… — всё ещё в состоянии глубочайшего когнитивного диссонанса бормотал фея, гипнотизируя взглядом грязную лужу, но всё же на автопилоте развернулся и побрёл в сторону кухни, бормоча проклятия вперемешку с рецептами целебных настоев. Пока Ханён и внезапно активизировавшийся Джуён суетились вокруг Джэхёна, стаскивая с него мокрую, прилипшую к телу рубашку и укутывая его в сухие пледы, Бэй тяжело опустилась на подлокотник соседнего кресла, чувствуя, как адреналин медленно покидает её кровь, оставляя после себя лишь тотальное, звенящее опустошение. Она смотрела на то, как Джэхён, кутаясь в шерстяную ткань, сжимает в побелевших пальцах горячую кружку, принесённую Чанхи, и как на его бледных щеках начинает постепенно проступать здоровый, человеческий румянец. Он действительно стал смертным. Магия отступила, подарив ему ту самую долгожданную свободу, о которой так отчаянно молил Санён, но цена за этот подарок оказалась непомерно, катастрофически высокой, потому что каждый взгляд, брошенный Эриком в сторону тёмного, открытого окна, напоминал им всем о том, кто именно сейчас метался где-то в небесах, раздираемый болью от увиденного на берегу озера поцелуя. Тишину гостиной, всё ещё пропитанную запахом озона и мокрой шерсти, внезапно разорвал совершенно неожиданный, оглушительный и абсолютно неаристократичный чих, от которого Джэхён комично, по-человечески дёрнулся всем своим укутанным в пледы телом, едва не расплескав на себя остатки целебного отвара. Эрик, чьи нервы и без того были натянуты как струны после исчезновения Сону, с пронзительным, совершенно девчачьим воплем отпрыгнул за высокую спинку кресла, в ужасе таращась на Джэхёна так, словно тот только что начал мутировать в гигантского слизня. — Святые угодники, что это было?! Из него только что вылетела часть его бессмертной души?! — завопил дух ветра, опасливо выглядывая из-за бархатной обивки и тыкая дрожащим пальцем в шмыгающего носом парня. — Бэй, скажи мне, что смертные не взрываются изнутри от перепада температур, потому что я категорически отказываюсь отскребать его останки от обоев Чанхи! Джуён, сохраняя на своём лице выражение ледяного спокойствия, отложил свой безнадёжно испорченный чаем любовный роман и, плавно подойдя к дивану, совершенно бесцеремонно приложил два пальца прямо к шее опешившего Джэхёна, с академическим интересом прислушиваясь к бешено колотящейся жилке. — Поразительно. Его пульс нестабилен, сердечный ритм превышает норму бессмертного существа в несколько десятков раз, а эпидермис реагирует на изменение температуры окружающей среды посредством непроизвольного сокращения мышц, — монотонно, словно зачитывая лекцию на кафедре анатомии, констатировал Джуён, полностью игнорируя то, как новоиспечённый человек раздражённо дёрнул плечом, пытаясь сбросить его холодную руку. — Полагаю, этот звуковой выброс, который так напугал нашего впечатлительного Ёнджэ, является защитным механизмом дыхательной системы. Поздравляю, Джэхён, ты официально стал счастливым обладателем хрупкого человеческого иммунитета, который прямо сейчас, судя по всему, с позором капитулирует перед банальной простудой! В этот самый момент с лестницы, привлечённые шумом, спустился Уён, который, мгновенно оценив масштаб развернувшейся на диване трагикомедии, переглянулся с Эриком с таким предвкушающим, дьявольским блеском в глазах, что Джэхёну, впервые в жизни почувствовавшему настоящую, пульсирующую физическую слабость, захотелось немедленно заползти обратно в своё холодное, но такое безопасное озеро. Уён, хищно улыбаясь, подошёл вплотную к замотанному в пледы парню и, недолго думая, с размаху ткнул указательным пальцем прямо в бледную, впалую щёку Джэхёна, с полнейшим восторгом наблюдая, как на чувствительной коже остаётся красноватый след от нажатия. — Ого, он мягкий! И он краснеет от физического воздействия! — радостно, словно ребёнок, получивший на Рождество новую интерактивную игрушку, возвестил Уён, намереваясь ткнуть его ещё раз, но Джэхён, издав глухое рычание, попытался перехватить его запястье. Однако его хвалёная, молниеносная реакция осталась где-то на илистом дне водоёма: его рука, невыносимо отяжелевшая от непривычной гравитации и навалившейся усталости, лишь неуклюже рассекла воздух, промахнувшись мимо уворачивающегося с диким хохотом Уёна. — Добро пожаловать в клуб хрупких мешков с костями, Ваше Озёрное Величество! — гоготнул Хонджун, вальяжно закидывая ногу на ногу и опираясь спиной на дверной косяк. — Как первые ощущения? Уже чувствуешь эту сокрушительную тяжесть капитализма, давящую на плечи? Скоро тебе придётся узнать, что такое налоги, коммунальные платежи, и почему люди так много плачут, когда смотрят на цены в продуктовых магазинах. А самое главное — теперь тебе грозит облысение, радикулит и старческое кряхтение при попытке завязать шнурки! — Если ты не заткнёшься, гоблин, я клянусь, я засуну твою светящуюся музыкальную шкатулку тебе же в глотку, а потом утоплю в самом глубоком омуте, — прошипел Джэхён. Его голос предательски сорвался на сиплый хрип, а из покрасневшего носа потекло, что моментально лишило его угрозу всякой внушительности и былого пафоса. В порыве раздражения он, повинуясь многовековой привычке, рефлекторно вскинул руку, намереваясь обрушить на издевающихся над ним соседей упругую, ледяную водяную плеть, чтобы хоть немного охладить их пыл. Но вместо сокрушительного магического удара из его пальцев не вылетело ни единой капли; лишь тяжёлый шерстяной плед нелепо сполз с плеча, обнажая покрытую гусиной кожей ключицу, да где-то на кухне грустно и размеренно капнула вода из неплотно закрытого крана. Тишина, повисшая в гостиной на крошечную долю секунды, взорвалась таким шквальным, истерическим хохотом, что дом, казалось, содрогнулся до самого своего ветхого основания. Эрик, окончательно перестав бояться микробов и взрывающихся душ, рухнул на пол, колотя по нему кулаками и задыхаясь от безудержного смеха; Уён согнулся пополам, утирая выступившие на глазах слёзы, а Хонджун хлопал себя по бёдрам, издавая звуки, больше похожие на клекот задыхающейся чайки. — Ой, не могу! Вы видели это?! Он пытался нас утопить, но забыл, что теперь он просто мокрый, злой и очень сопливый человек! — задыхаясь, провизжал Ёнджэ, указывая дрожащим пальцем на опешившего Джэхёна, который с выражением глубочайшего экзистенциального кризиса пялился на свою собственную сухую ладонь, наконец-то до конца осознавая, что его магия действительно, окончательно и безвозвратно исчезла. — Прекратите издеваться над инвалидом, варвары, у него и так колоссальный стресс от перехода в низшую форму существования! — безапелляционно скомандовал появившийся из кухни Чанхи, водружая на журнальный столик массивный поднос с целой батареей дымящихся кружек и стеклянных мисочек с какими-то подозрительными, резко пахнущими зелёными мазями. — Джэхён, не смей разматывать плед, ты выпускаешь драгоценное тепло! И вытри нос, ради всего святого, ты портишь всю утончённую эстетику моего дома своим жалким видом! Бэй, передай ему бумажные салфетки, иначе я сам вытру его лицо этим испорченным ковром! Следом за феей, источая умопомрачительные ароматы свежей выпечки и наваристого пряного бульона, вплыл Ханён. Дух плодородия смерил хохочущую толпу неодобрительным, строгим взглядом и поставил прямо на колени опешившему Джэхёну огромную, обжигающую руки пиалу с густым, обильно посыпанным зеленью супом. — Человеческому организму жизненно необходимо топливо для генерации энергии. Ешь, пока не остыло. И да, теперь тебе придётся усердно пережёвывать пищу, а не просто поглощать лунную энергию, так что работай челюстями, парень, — добродушно напутствовал Ханён, всучив ему в руки массивную деревянную ложку. Джэхён, чей желудок в этот самый момент, словно подтверждая правоту Ханёна, издал невероятно громкий, жалобный и абсолютно неконтролируемый урчащий звук, заставивший его густо, до самых кончиков ушей покраснеть от жгучего стыда, недоверчиво уставился на плавающую в бульоне морковку. Древний дух, который веками питался чужой тоской и холодной магией озера, аккуратно, подрагивающими от слабости пальцами зачерпнул немного горячего супа и с огромной опаской отправил в рот. Его глаза мгновенно округлились, зрачки расширились от небывалого вкусового шока, и он, напрочь забыв о своей недавней аристократичной гордости и обиде на подколы, начал жадно, торопливо хлебать наваристый бульон, едва не обжигая язык. — Смотрите, он ест! Как настоящий, живой человек! — умилённо, словно наблюдая за первыми, неуверенными шагами младенца, проворковал Кевин, который только что бесшумно спустился со второго этажа, замотанный в свою сверкающую, режущую глаз мантию. — Если он сейчас ещё и отрыгнёт, я лично вышью ему памятную медаль из концентрированного звёздного света! Джэхён, дорогой, а как насчёт пищеварения? Ты уже морально подготовился к тому, что эта чудесная, ароматная еда вскоре должна будет покинуть твоё тело весьма... прозаичным и совершенно неэстетичным человеческим путём? Джэхён поперхнулся супом, мучительно и громко закашлявшись, и метнул в сияющего лунного ткача такой испепеляющий, полный священного ужаса и отвращения взгляд, что Эрик с Уёном снова покатились со смеху, уже физически не в силах даже стоять на ногах. — Вы невыносимы. Вы все — сборище бессердечных садистов и дегенератов, — прохрипел он, утирая выступившие от кашля слёзы рукавом и отодвигая от себя наполовину опустевшую пиалу. — Верните меня в озеро. Я согласен на вечность в ледяной, мёртвой воде, только избавьте меня от необходимости каждую минуту слушать ваши идиотские комментарии и переживать эти унизительные биологические процессы. Бэй, всё это время тихо сидящая на подлокотнике соседнего кресла, наблюдала за этим шумным, переполненным абсурдными, безжалостными подколами и абсолютно искренним, пусть и весьма специфическим, дружеским хаосом, чувствуя, как её собственные губы помимо воли растягиваются в слабой улыбке. Она слишком хорошо понимала, что весь этот бесконечный, шумный поток сарказма, эти тычки и взрывы оглушительного хохота были лишь их общим защитным механизмом — их уникальным, нелепым способом справиться с колоссальным потрясением от того, что один из них навсегда утратил бессмертие. И, что было ещё важнее, это был их единственный способ отвлечь самих себя и её от зияющей, пугающей пустоты, оставленной сбежавшим в шторм Сону. Они обрушили на растерянного, замерзающего Джэхёна всю свою удушающую, раздражающую заботу, не давая ему ни единой секунды на то, чтобы погрузиться в рефлексию или осознать всю монументальную тяжесть той цены, которую ему пришлось заплатить за это превращение. И Джэхён, несмотря на своё постоянное демонстративное ворчание, покрасневшие от смущения уши и шмыгающий нос, тоже прекрасно это понимал: он покорно кутался в колючие, кусачие пледы Чанхи, послушно пил обжигающий, горчащий имбирём чай, беззлобно огрызался на идиотские шутки Эрика и, периодически ловя на себе тёплый, поддерживающий взгляд Бэй, впервые за долгие сотни лет чувствовал себя не проклятым, опасным чудовищем, а частью чего-то невероятно живого, тёплого и по-настоящему, до щемящей боли в груди человеческого.