С самого начала.

***

Прошло три недели с того дня в поле, и осень окончательно вступила в свои права. Деревья за восточной стеной стояли голые, ветер гонял по аллее сухие листья, а небо по утрам затягивало низкими серыми тучами. В доме было тепло. Агата привыкала. К звуку его шагов на лестнице, к мерному гудению приборов из подвала, к тому, что кофе по утрам теперь всегда сварен на двоих. Она не ожидала, что совместная жизнь окажется такой обычной. Не романтичной, не драматичной, не похожей на те истории, что рассказывала Мортиша за чаем. Просто обычной. И в этой обычности было что-то, чего ей не хватало все эти годы. Покой. Не тот покой, о котором она говорила Орфею, не вечный покой застывшего момента. Другой. Живой. Тот, что приходит, когда ты перестаёшь ждать удара. Они учились жить вместе, и это означало не только разговоры у камина и близость. Это означало быт. Посудные полотенца, крошки на столе, чаинки в раковине, запах гари по утрам. Начать стоило с того, что Айзек оказался неряхой. Не в лаборатории - там всё сияло стерильной чистотой, каждый инструмент лежал на своём месте, каждая пробирка была подписана. Но на кухне он словно забывал о своём перфекционизме. Он оставлял крошки на столе. Он бросал чайные пакетики мимо мусорного ведра. Однажды Агата нашла чашку с засохшей кофейной гущей на подоконнике в гостиной и просто стояла над ней минуту, пытаясь понять, как человек, способный рассчитать астральный контур до четвёртого знака после запятой, не может донести чашку до мойки. - Ты оставил чашку на подоконнике, - сказала она вечером. - Я помню. - Она там стоит с утра. - Я планировал убрать её позже. - Когда? В следующем квартале? Он не ответил, но на следующий день чашка исчезла. Правда, на её месте появилась тарелка с хлебными крошками. Агата вздохнула и убрала сама, решив, что война за чистоту - это марафон, а не спринт. Готовить она не умела. В Неверморе их кормили в столовой, в поместье Гонтов готовила прислуга, а в астрале выбор блюд ограничивался коктейлем леди Кроуфорд и сухими галетами, найденными в разрушенных секторах. Но теперь, когда у неё появился дом, настоящая кухня и выходные, она решила попробовать. Хотя бы яичницу. Что сложного может быть в яичнице? Сложным оказалось всё. Яйца пригорели к сковороде за считанные секунды и намертво. Масло стреляло во все стороны. Одно яйцо она уронила на пол, и оно растеклось по плитке жёлтой лужей. Айзек спустился на запах гари с таким выражением лица, будто ожидал увидеть пожар. - Это яичница, - сказала Агата, пытаясь отодрать пригоревшую массу от сковороды. - Это биохимическое оружие. - Очень смешно. Помоги мне отскрести вот это. - Нужно было добавить масла до того, как нагревать сковороду. - Теперь ты мне говоришь? Он подошёл, взял у неё лопатку и за две минуты сделал идеальную яичницу в другой сковороде. Ровные белки, жидкий желток, никакой гари. Агата смотрела на это с отвращением и восхищением одновременно. - Ты умеешь готовить, - сказала она. - Я умею следовать инструкциям. - У яичницы нет инструкции. - Я составил её сам. Экспериментальным путём. - Ты ставил эксперименты на яичнице? - Я оптимизировал процесс. Она не нашлась что ответить и просто села есть. Яичница была отличной. Сковороду она потом отмачивала до вечера, но это того стоило. На следующих выходных она попробовала снова. На этот раз омлет. Омлет получился сухим, но съедобным, и Айзек съел его молча. Это было высшей похвалой. Через неделю она рискнула на суп, и суп оказался даже вкусным, если не обращать внимания на то, что морковь хрустела. Айзек хрустел молча и Агата решила, что это прогресс. Первый настоящий спор после поля случился из-за ерунды. Агата проверяла работы студентов в гостиной и зачитала вслух особенно нелепый пассаж про использование зомби в сельском хозяйстве. Айзек, сидевший напротив с книгой, заметил, что теоретически это возможно, если правильно рассчитать мышечную иннервацию. Агата возразила, что зомби не обладают достаточной мелкой моторикой для сбора урожая. Айзек сказал, что она недооценивает потенциал некротической ткани. Агата сказала, что он переоценивает свои расчёты. Айзек замолчал. Это было его обычное молчание: не обида, не уход в себя, а просто пауза, во время которой он пересобирал аргументы. Раньше Агата воспринимала такие паузы как пренебрежение. Теперь она знала - он думает. И если подождать, он либо согласится, либо выдаст контраргумент, от которого она сама захочет замолчать. - Ты права насчёт мелкой моторики, - сказал он через минуту. - Но если использовать не скелетную мускулатуру, а гладкую, можно обойти это ограничение. - Гладкая мускулатура не поддаётся прямому контролю. - У зомби поддаётся. У них нет вегетативной нервной системы. - Это уже не зомби, а какой-то голем. - Големы - это другая область. Я не специалист. Она фыркнула и вернулась к проверке работ, а он - к книге. Спор окончился ничьей, и это было прекрасно. Они учились мириться, и это тоже было частью новой жизни. Не так, как раньше, когда ссора перерастала в крик, а крик в близость на грани драки. Теперь всё было иначе. Однажды вечером он снова замолчал посреди разговора о чём-то незначительном, о графике её лекций, и она, вместо того чтобы взорваться, просто подошла и села рядом. Он не отстранился. Она положила голову ему на плечо. Его рука легла на её колено - легко, почти невесомо. - Ты опять замолчал, - сказала она. - Я думал. - О чём? - О том, что ты права насчёт четвергов. У тебя слишком много занятий подряд. Нужно перераспределить. Она усмехнулась. Конечно, он думал о расписании. О чём же ещё. - Я не об этом. Ты замолчал, и я не знала, злишься ты или просто думаешь. Раньше я бы уже кричала. - А теперь? - А теперь я сижу и жду. Он помолчал. - Я не злюсь. Я почти никогда не злюсь на тебя. Я просто не всегда знаю, что сказать. - Ты мог бы просто сказать: я не знаю, что сказать. - Это неэффективно. - Зато честно. Он повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но в глазах появилось то самое выражение, которое она впервые заметила после визита Орфея: не холодное, не расчётливое, а внимательное и тёплое. - Я не знаю, что сказать, - произнёс он. Она улыбнулась, подалась вперёд и поцеловала его. Медленно, без спешки, без той яростной требовательности, что была в поле. Он ответил так же. Осторожно, словно пробуя на вкус эту новую интонацию. Его руки скользнули по её талии, притянули ближе. Она почувствовала, как его дыхание стало глубже. Тик-так ускорился, но теперь она знала: это не страх, не гнев, не боль. Это она. Она была причиной этого сбившегося ритма. Он усадил её к себе на колени, и она обвила его шею руками. Между поцелуями они стаскивали одежду, неловко, мешкая, потому что никто никуда не торопился. Его пальцы скользнули по её позвоночнику, и она вздрогнула от того, как он касался её теперь. Не грубо, не властно, а так, словно боялся спугнуть. - Ты стала другой, - сказал он, когда она расстёгивала его рубашку. - Ты тоже. - Я не изменился. Я всё тот же. - Нет. - Она провела ладонью по его груди, по холодной пластине механического сердца. - Ты перестал бояться того, что чувствуешь. Это и есть изменение. Он не ответил, просто притянул её ближе и поцеловал снова. Она почувствовала его возбуждение сквозь ткань брюк и чуть подвинулась, устраиваясь удобнее. Он двигался в ней медленно, размеренно, и каждый толчок отдавался в ней не вспышкой, а волной. Глубокой, накатывающей, обволакивающей. Она смотрела ему в глаза, а он смотрел в ответ. Никто не отводил взгляд. В этом было что-то более интимное, чем в самом акте - просто быть увиденным. Она кончила с тихим стоном, уткнувшись лбом в его плечо, и он последовал за ней через несколько секунд. Потом они лежали на диване, укрытые пледом. В камине догорали угли. За окном шумел ветер. Она положила голову ему на грудь и слушала, как выравнивается тик-так. - Ты не сказал «я не знаю, что сказать», - заметила она. - Я сказал. До того, как ты меня поцеловала. - Это считается. - Хорошо. Она закрыла глаза. Он гладил её волосы - неловко, почти неуклюже, но в этом жесте было больше нежности, чем в любых словах. Она больше не ждала от него признаний. Ей хватало этого - тишины, тепла и его руки в её волосах.

***

На следующий день Агата вела практическое занятие у младших курсов. Темой была базовая стимуляция нервных окончаний, и в качестве учебного пособия выступала дохлая лягушка. Агата раздала указания, обошла кабинет, проверила контуры и пропустила момент, когда один из студентов, рыжий веснушчатый паренёк по имени Томас, вложил в заряд слишком много энергии. Лягушка не дёрнула лапкой. Лягушка взлетела над столом, описала дугу, приземлилась на голову Томаса и, оттолкнувшись от его макушки, поскакала по кабинету. Студенты завизжали. Кто-то вскочил на стул. Лягушка тем временем добралась до стеллажа с реактивами и попыталась запрыгнуть на верхнюю полку, но промахнулась и шлёпнулась в чью-то раскрытую тетрадь. Агата с каменным лицом наблюдала за происходящим и мысленно думала, что было бы, если они увидели орущего во всю глотку зомби. Когда лягушка наконец замерла, она подошла к столу Томаса и посмотрела на его контур. - Вы вложили в четыре раза больше энергии, чем требовалось, - сказала она. - Я не хотел, мисс Гонт. - Разумеется, не хотели. Никто не хочет создавать зомби-лягушку с характером. Но вы создали. - Она обвела взглядом притихший класс. - Запишите наблюдения. Опишите поведение объекта, траекторию движения и предположите причину избыточной стимуляции. Это будет ваше домашнее задание. Томас побледнел. - А лягушка? - Лягушка теперь ваша. Можете дать ей имя. Вечером она рассказала эту историю Айзеку. Он сидел в своём кресле с книгой, но, когда она дошла до момента с полётом лягушки, отложил её. - Ты использовала избыточный заряд, - сказал он. - Это не я. Это студент. Я предпочитаю подкидывать на столе зомби, помнишь? - ее глаза весело сверкнули. - Ты не проверила его контур перед активацией. Это твоя ответственность. - Я проверила. Он добавил энергии уже после. - Значит, ты не учла фактор студенческой глупости. - Фактор студенческой глупости невозможно учесть. Это константа. Уголок его губ дрогнул. Агата сделала вид, что не заметила. - И что ты ему сказала? - спросил он. - Что лягушка теперь его. Может дать ей имя. - Какое имя можно дать зомби-лягушке? - Не знаю. Надеюсь, он назовёт её в твою честь. - Это не смешно. - Это немного смешно. Он снова взялся за книгу, но она успела заметить, как дрогнул уголок его губ, на этот раз сильнее. Почти улыбка. Для Айзека это был огромный прогресс.

***

Письмо от Франсуазы пришло во вторник. Агата нашла его на столе в гостиной - конверт из плотной бумаги, адрес выведен старательным ученическим почерком. Она вскрыла его и прочитала стоя. Франсуаза писала, что приедет на выходные, что ей нужно поговорить и что это важно. И ещё, мелко, в самом низу, почти приписка: «Пожалуйста, будь рядом, когда я скажу Айзеку». Агата перечитала дважды и отложила конверт. Она догадывалась, о чём пойдёт речь. Франсуаза упоминала Донована Галпина в прошлых редких письмах - вскользь, словно невзначай, - и с каждым разом его имя появлялось всё чаще. Агата помнила, как сама прятала важное между строк, и умела читать то, чего не написано. Она рассказала Айзеку за ужином. - Франсуаза приезжает в субботу. Хочет поговорить. - О чём? - Не сказала. Но просила, чтобы я была рядом, когда она будет говорить с тобой. - Агата помолчала. - Ты должен быть спокойным. Что бы она ни сказала. - Я всегда спокоен. - Ты пугаешь людей своим спокойствием. Особенно когда задаёшь вопросы. - Я просто собираю информацию. - Вот именно. Ты собираешь информацию так, что люди признаются в том, чего не совершали. А она твоя сестра. И она боится твоей реакции. Просто помни об этом. Айзек отложил приборы. - Хорошо. Я постараюсь. - Это всё, о чём я прошу. Она вернулась к ужину, он - к своим мыслям. Но когда она поднялась, чтобы убрать посуду, он вдруг сказал: - Агата. - Что? - Ты была права. Тогда, в поле. Я не должен был идти к Питчу без тебя. Она замерла с тарелками в руках. Это было неожиданно. Айзек редко признавал свои ошибки. Точнее никогда. - Спасибо, - сказала она. - Я учусь. - Я знаю. Она унесла посуду на кухню, и всю дорогу до мойки на её лице была улыбка. Небольшая. Почти незаметная.

***

Франсуаза приехала в субботу утром. Агата встречала её у дверей. Девушка вышла из такси - прямая, с ровно заплетёнными косами, в тёмно-синем плаще, который сидел по фигуре, а не висел мешком, как раньше. Она изменилась за эти месяцы. Плечи расправлены, подбородок поднят, движения больше не дёрганые. Но глаза были те же: большие, светлые, с затаённой тревогой. Они обнялись. Франсуаза прижалась к ней крепче, чем обычно, и Агата почувствовала, как её пальцы вцепились в ткань толстовки. - Он здесь? - спросила Франсуаза тихо. - В лаборатории. Я предупредила его. Он будет сдержанным. - Это меня и пугает. Агата провела её в гостиную, усадила у камина, налила чай. Франсуаза грела ладони о чашку и молчала. За окном моросил дождь, капли стучали по стеклу. В камине потрескивали дрова. Агата не торопила. - Я хочу познакомить его с Донованом, - сказала Франсуаза наконец. - По-настоящему. За ужином. Чтобы он увидел, что Донован хороший. Что он заботится обо мне. Что я... - она запнулась. - Что ты его любишь, - закончила Агата. Франсуаза покраснела густо, до корней волос. - Да. Люблю. - Тогда чего ты боишься? Франсуаза поставила чашку на столик. Пальцы её чуть дрожали. - Ты знаешь, как Айзек смотрит на незнакомых людей. Как он задаёт вопросы - ровно, спокойно, а у человека под его взглядом душа в пятки уходит. Я не хочу, чтобы Донован сбежал после первого же ужина. Я не хочу, чтобы Айзек решил, что я совершаю ошибку. - Она замолчала. - Он столько для меня сделал. Он вытащил из меня Хайда. Он чуть не погиб, пока тебя не было. Я не хочу, чтобы он думал, что я неблагодарная. Агата отставила свою чашку и подалась вперёд. - Ты когда-нибудь видела, как Айзек ошибается? Франсуаза моргнула. - Что? - Ошибается. Делает что-то не так, а потом пытается исправить. Он не умеет говорить о чувствах, умеет признавать ошибки. Не словами - словами он вообще мало что умеет. Но поступками. Если ты скажешь ему прямо, он услышит. Может, не сразу. Может, сначала задаст пару вопросов, но он услышит. - Ты правда так думаешь? - Я знаю. Я видела это. Франсуаза слабо улыбнулась. - Он изменился, да? С тех пор как ты вернулась. - Мы оба изменились. Знаешь, что было самым трудным для меня? Не астрал, не портал. Перестать убегать. Понять, что можно просто остаться. Не потому что тебя заставили, а потому что ты сама так решила. - Она посмотрела Франсуазе в глаза. - Ты уже сделала самый трудный выбор. Ты выбрала жить без Хайда. Без когтей и клыков. Просто жить. И ты справилась. Всё остальное - мелочи. Франсуаза вытерла глаза рукавом. - Донован читает мне вслух по вечерам, когда нам удается встретиться. И никогда не смотрит на меня так, будто я чудовище. - Тогда он стоит того, чтобы Айзек задал ему пару вопросов. Франсуаза тихо рассмеялась. - Я готова. Позови его. Агата кивнула и направилась к лестнице. У двери она обернулась. - Франсуаза. - Что? - Ты справилась с Хайдом. Айзек - это не Хайд. - Иногда я не уверена, кто из них страшнее. Агата спустилась в лабораторию. Айзек сидел за столом, перебирал бумаги. Услышав её шаги, он поднял голову. - Она здесь? - Да. Ждёт в гостиной. - Агата прислонилась к дверному косяку. - Помни: она боится. Не того, что ты скажешь «нет». Она боится тебя разочаровать. - Я никогда не был в ней разочарован. - Она этого не знает. Скажи ей. Он кивнул и поднялся. Проходя мимо, он на секунду задержался и коснулся её плеча - легко, почти невесомо. Агата проводила его взглядом и осталась в лаборатории. Этот разговор был только для них двоих.

***

Франсуаза сидела в гостиной и смотрела в огонь, когда на лестнице раздались шаги. Не быстрые, но ровные, как метроном. Она узнала бы эту походку из тысячи. Айзек вошёл и остановился в дверях. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга - брат и сестра, между которыми всегда было больше недосказанного, чем слов. - Агата сказала, ты хочешь поговорить, - произнёс он. - Да. Сядь, пожалуйста. Он сел в кресло напротив. Франсуаза сжала пальцы в замок. - Я хочу познакомить тебя с Донованом. По-настоящему. Не в коридоре, не мельком. Я хочу, чтобы вы поужинали вместе, здесь, с Агатой. Чтобы ты увидел, какой он. Айзек молчал. Франсуаза продолжала: - Он работает в книжной лавке. Он нормис и не строит дома и не рассчитывает порталы, но он читает мне вслух по вечерам и приносит чай, когда я засиживаюсь и он ни разу не посмотрел на меня так, будто я могу превратиться в чудовище. - почти на одном дыхании произнесла Франсуаза. - Ты не чудовище, - сказал Айзек. - Ты никогда им не была. - Я знаю. И он тоже это знает. С первого дня. Просто знает. - Она перевела дыхание. - Я люблю его. И я хочу, чтобы ты дал ему шанс. Не допрашивал, не запугивал, не смотрел своим взглядом, от которого люди признаются в преступлениях. Просто поужинал с нами. Как брат. Не как инквизитор. Долгая пауза. В камине треснуло полено. - Хорошо, - сказал Айзек. Франсуаза моргнула. - Что? - Я сказал «хорошо». Я поужинаю с вами. Я не буду допрашивать его. Я не буду запугивать. Просто ужин. - И всё? Ты не будешь спорить? - Ты хочешь, чтобы я спорил? - Нет! Нет. Просто я думала, что... - Ты думала, что я буду против. - Да. Айзек помолчал. - Ты моя сестра. Ты пережила то, что сломало бы большинство людей. Ты имеешь право на свою жизнь. Если этот человек делает тебя счастливой, я не буду мешать. Но если он сделает тебя несчастной, я с ним поговорю. Франсуаза вскочила с кресла и обняла брата, крепко, уткнувшись лицом в его плечо. Он замер на секунду, потом осторожно, почти неуклюже обнял её в ответ. - Ты не разочарован? - спросила она глухо. - Я никогда не был в тебе разочарован. - Ты никогда этого не говорил. - Я думал, ты знаешь. - Я не знала. Но теперь знаю. Они стояли так несколько секунд. Потом Франсуаза отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась — на этот раз без дрожи, по-настоящему. - Тогда я напишу Доновану. Приглашу его на субботу. - Хорошо. - И ты будешь вести себя нормально? - Я всегда веду себя нормально. Франсуаза фыркнула. - Ты ведёшь себя как инквизитор. - Это нормально для меня. - Вот именно этого я и боюсь.

***

Вечером они собрались в гостиной втроём. Дождь за окном усилился, и капли барабанили по стёклам, но в доме было тепло. Камин гудел, отбрасывая пляшущие тени на стены. Агата сидела в своём кресле, подобрав ноги под плед, и проверяла работы студентов. Айзек устроился на диване с книгой, но читал меньше обычного - чаще поднимал глаза на сестру. Франсуаза сидела на ковре у камина и поначалу говорила робко, запинаясь, теребя край рукава. Но постепенно она осмелела. Рассказывала, как зашла в книжную лавку в Джерико за учебником по биологии, а он помог ей найти нужную полку. Как потом оказалось, что он тоже любит читать перед сном. Как он носит с собой блокнот и записывает туда цитаты из книг. У него был целый блокнот цитат. И одна из них была про цветы. - Он сказал, что я похожа на колокольчик, - призналась Франсуаза, и щёки её порозовели. - Не на тот, что звенит, а на цветок. Потому что я сначала закрываюсь, а потом постепенно раскрываюсь. - Это довольно точное наблюдение, - заметил Айзек, не отрываясь от книги. - Ты тоже сначала закрываешься, а потом раскрываешься, - сказала Агата, не поднимая головы от тетради. - Я не закрываюсь. Я анализирую обстановку. - Ты закрываешься на замок, а потом выдаёшь результат анализа. Это другое. Франсуаза тихо рассмеялась. Агата поставила галочку в чьей-то работе и потянулась за следующей. - А ещё он умеет готовить настоящий яблочный пирог с корицей. Я принесла вам кусочек, он в корзинке на кухне. - Я видела, - сказала Агата. - Он вкусный. - Ты уже попробовала? - Извини, не удержалась. Пока ты разговаривала с братом. - И ничего не сказала? - Я думала, это сюрприз. Франсуаза покачала головой, но уголки её губ ползли вверх. - Вы странные, - сказала она. - Мы в курсе, - отозвалась Агата. Айзек перевернул страницу. - Ты сказала, он записывает цитаты. Какие именно? Франсуаза задумалась. - Разные. Из книг, которые читает. Про любовь, про жизнь, про смерть. У него есть одна, которую он повторяет чаще других: «Мы - это то, что мы выбираем». - Это из старого поэта, - сказал Айзек. - Довольно избитая мысль. - А по-моему, хорошая, - сказала Агата. - Я не сказал, что плохая. Я сказал, что избитая. - Ты хоть раз в жизни можешь просто сказать «да, хорошая мысль» без анализа? - Хорошая мысль, - сказал Айзек ровно. - Но избитая. Агата фыркнула. Франсуаза рассмеялась уже в голос, и её смех - лёгкий, серебристый - наполнил гостиную теплом. За окнами шумел дождь. В камине догорали угли. Тик-так сердца Айзека звучал ровно и спокойно. Франсуаза смотрела на них - на Агату, которая правила чью-то работу, хмуря брови, на брата, который держал книгу, но не читал, а слушал. Когда-то она боялась этого дома, его тишины, что никогда не сможет быть здесь своей. Теперь она знала: это место - дом. Для неё тоже. - Я, наверное, останусь на выходные, - сказала она. - Если можно. - Можно, - сказал Айзек, не поднимая головы. Агата перевернула страницу и потянулась за следующей тетрадью. В камине треснуло полено, и сноп искр взлетел к дымоходу. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Ровно. Спокойно.