Под твоими руками

Собери меня, как разбитый стакан На линолеуме пазл сложи из меня В холодильнике банка мертвой воды В морозильнике — полторашка живой "Живая Вода" — Хаски С трудом, на ощупь, Юра ищет телефон. Взглянув на время, понимает: для каникул проснулся рановато. С матраса подниматься ещё тяжелее — у Егора в квартире он какой-то слишком прикольный, удобный. Особенно сейчас, когда башка ватная после сна и место нагрето для него совсем по-правильному. Встав, он протирает заспанные глаза, шаркает в ванную и умывается ледяной водой. Смотреть в отражение не хочется, но Юра это делает. «Просто пиздец», — думает он, разглядывая себя в зеркале. В целом этот Юра почти не отличается от обычного Юры. Разве что слегка помятый, совсем чуть-чуть смахивает на бездомного алкаша, просящего мелочь в метро. Но Юра — всего лишь малолетний дебил, которому все остальные увлечения, кроме как шляться, напиваться и курить, не кажутся подходящими. Ведь это так круто и необычно. Можно уже не париться о том, как ты выглядишь в яме, которая с каждым днём засасывает тебя всё глубже. Всем, к счастью, плевать, как плохо смотрится твоя причёска или синяки под глазами. Поесть в квартире Юра не надеется. Внутри до сих пор сидит и скребёт когтями желание вернуться домой. Даже с учётом, что его там не очень-то ждут. Юра перед этим — такое никчёмное создание. Летнее солнце ещё не печёт, где-то держится приятный прохладный тенёк. Юра шагает по улицам, не срезая дворами: после прошлого такого похода синяки зажили относительно недавно. Если бы погода всегда была такой, как летним утром, мир стал бы лучше. До своего дома он доходит не спеша, старается тянуть время. Это смешно, если разобраться. Юра не торопится к себе, но и пути не меняет, хотя мог бы остаться у Егора. Тому-то всегда было посрать, и Юра уже не думает, будто как-то теснит его. Думать глубже совсем не хочется, когда он открывает дверь подъезда и поднимается по ступенькам на второй этаж. Грязная посуда в раковине, застоявшийся душный воздух, разбросанная по коридору обувь. Юра понятия не имеет, зачем одному человеку столько тапочек и кроссовок. И знать не хочется. Квартира кажется настоящей, только когда в ней нет Миши. Возможно, в этом всё дело: вся эта семья лишь создаёт видимость нормальности. Миша ведь не виноват, что люди не способны безусловно любить других людей. Он не виноват, что его мать страдает конченым синдромом восьмиклассницы и всю жизнь шатается от одного мужика к другому, выискивая в каждом отголоски прокуренного «я тебя люблю». Не виноват, что когда-то она не смогла уйти от очередного и пришлось остаться. Рожать, воспитывать. Она не такая уж плохая, если разобраться, — в конце концов, Миша действительно видит добрую мать, клёвого старшего брата, хорошие игрушки и чипсы, которые можно брать без спроса. Отца в последнее время, правда, видит нечасто — то вахты, а если и видит, то не всегда трезвым. Но не всё же должно быть таким хорошим? Однако детской вины в том, что люди — уёбки, нет. Это не исчезает, даже когда пытаешься скрыть её поездками, прогулками, подарками. Юра роется в холодильнике, надеясь чем-нибудь закинуться. Удача сегодня на его стороне: почти сразу находится палка колбасы, начатая пачка майонеза, огурец с нижней полки. Бутерброды ещё никогда не казались такими вкусными. После всей дряни, которую Юра потребляет почти ежедневно, нормальная еда нужна просто катастрофически. Утро даже не кажется испорченным, когда Юра слышит мать, чьи шаги после сна грохочут, как топот слонов. Когда она, помятая и заспанная, заходит на кухню и окидывает его непонимающим взглядом. Когда, очевидно, осознаёт, что это реально сын, мысленно отмахивается и идёт к раковине. Юра следит за ней глазами, уже не надеясь, что она что-то спросит или вообще обратит внимание. Жуёт бутерброд, устало моргая, пока мать жадно пьёт воду из-под крана. У Юры та же привычка: после сна до ужаса хочется пить. Это сродни желанию пожрать после травки или сигарет, только для этого ничего не надо употреблять. Достаточно просто жить, и нужда напомнит о себе до пиздеца неприятной царапиной по сухому горлу. Стакан, из которого пила мать, с грохотом ударяется о столешницу рядом с раковиной, когда она пытается отдышаться. Словно марафон пробежала, а не залилась проточной водой. Проточной! А в фильтре-то вода есть. Только Юра более чем уверен, что в этой воде больше жизни и дерьма, чем в воде из унитаза. И потом ещё мелкому что-то про глистов рассказывает. Ну красотка, сказать нечего. — Где шлялся? — спрашивает она. Юра старается не смотреть. Облизывает жирные от колбасы пальцы, берёт следующий бутерброд. Откусывает от порезанного огурца, пытается есть медленнее, но голод подталкивает пихать в себя всё больше. — Гулял, — мямлит он, пережёвывая. Невольно думает, что Мишу бы она упрекнула, увидь, как он разговаривает с набитым ртом. Ей не хочется избегать того, что Юра подавится. Юра уверен: она этого и ждёт. Она кашляет, чтобы голос перестал хрипеть. Всегда так после сна. И чуть отёкшее лицо, и злые глаза, и сведённые брови. Всё потому, что хочется обратно спать, но куда ещё-то? Взорваться можно. Юра ненавидит узнавать в ней себя. — Четыре дня ты гулял? — уточняет мать. Непонятно, чему удивляться: тому, что она считала и запомнила, сколько его не было, или тому, что Юра сам не помнит и не знает, не выдумала ли она это. Он просто не может заставить себя вспомнить точную дату, когда ночевал дома. Как и сегодняшнюю. Уже привыкнув, он не чувствует ничего, кроме отвращения к собственной беспомощности. — Ну, типа, — просто пожимает плечами в ответ. Подняв на неё взгляд, он замечает, что мать смотрит на него именно с тем выражением, с каким тринадцатилетний Юра смотрел бы на нынешнего себя. С каким на него смотрели бы все, кого он знал раньше и кто знал его, — он уверен, что больше никто из них знать его не захотел бы. Юра более чем понимает, почему. И в глубине души согласен. — Посуду в раковине помой, — сухо говорит мать, и он просто кивает, вместо того чтобы отвечать. Рот слишком занят: жрать-жрать-жрать, не останавливаясь. Чувствовать себя зверьём в такие моменты теперь привычно. В кармане звонит телефон, и Юра вздыхает от досады, что не получится провести без лишнего мозготрёпа ещё хоть пару минут. Он снимает трубку, подносит к уху, продолжая жевать. — Алё, а чё это мы съебали так тихонько? — голос Егора всегда вызывал у Юры ощущение, что он гиена. Необъяснимое чувство: если бы гиены умели говорить, они разговаривали бы именно так. — А чё? — А хуй во рту. Мы вообще-то договаривались сегодня Шуре машину чинить. — Так это ты договаривался, я в этом не шарю. — Ну, окей, деньги тоже тогда сам себе оставлю, раз не шаришь. Этого… помощника же нет, могу позволить. Запихивая в рот последний кусок обгрызенного бутера, Юра отряхивает ладони и прижимает телефон плечом к уху. — Во скока? — спрашивает, пережёвывая. — В двенадцать плюс-минус. Пока дойдём, пока Шура очнётся. Пока он говорит — а говорит он с утра всегда очень медленно, растягивая слова и звуки, — Юра успевает прожевать достаточно, чтобы ответить, и Егор не просит его «член изо рта достать». — Ну тогда к десяти зайди, я щас занят буду. — Занятой ты человек, Юра. Юра только усмехается в трубку: — Какой есть. Бульканье в стакане сменяется шипением аспирина, пока Костя в который раз мечтает избавиться от жуткого похмелья. «Я говорил, я же говорил» — у Ильи вертится на языке так, что разъедает и больно-больно печёт. Но говорить он уже не станет: двадцать шестой раз за начавшийся день, он и сам устал. Илья зачерпывает из миски горсть мелких печенек в форме рыбок, окунает каждую в шоколадную пасту и закидывает в рот — потому что сейчас это единственное, что может его радовать. За исключением ощущения собственной правоты, разумеется. — Ну, а если… — Рома задумчиво чешет голову карандашом, согнувшись над кроссвордом, — Бель? Чайник закипает и свистит так пронзительно, что Костя жалобно скулит, морщась от спазма. Выключает быстро, но свист стихает не сразу, продолжая давить на мозги. — Пиши «сель», — говорит Илья, зачерпывая рыбкой ещё пасты. Рома жуёт губу, хмурит брови, выглядя более озадаченным, чем в моменты, когда это действительно нужно. Парадокс в том, как легко он ломает голову над тем, что на самом деле неважно, но Илья ему это прощает. Роме вообще можно простить что угодно — стоит только взглянуть и не почувствовать с его стороны ни малейшего давления, ни осуждения, ни прочей дряни, от которой в остальных случаях хочется бежать. Илья встаёт, ищет в Костиных шкафчиках кружку и заваривает себе чай. Он не думает, что когда-то осознанно сменит окружение, — выдержать непонимающий взгляд, пока в кружку опускается пятая ложка сахара без горки, Илья просто не сможет. Ему повезло: друзья давно привыкли, а Костя благодарен хотя бы за то, что Илья не вылил чай в сахарницу, чтобы та наконец стала сладкой. К тому же сейчас Костя не обращает на него внимания и молча запивает несчастную таблетку. — Алиса, — произносит он, тяжело дыша. Будто марафон пробежал, а не выпил стакан залпом. — Выключи песню, а? Фараон, игравший с тех пор, как Карина ушла на летнюю подработку (случись это при ней, они бы с Костей подрались), замолкает, и Костя облегчённо выдыхает. — Что, всё настолько плохо? — усмехается Рома. — Нет, просто наш друг очень вырос, — отвечает за Костю Илья, вертя в пальцах крошечное печенье. — Теперь нам его не понять. Костя закатывает глаза, раздражённо цокая языком. — Как ты задрал, — последнее слово он выделяет особенно чётко, и звучит это так, будто он целый день вкалывал в поле и вернулся к жене-истеричке. — За-дра-а-эл, — передразнивает Илья. — Ты тоже меня за-дра-а-эл. — Я уже понял, что искать кентов на «Дайвинчике» — плохая идея. — Ну, — хмыкает Рома, пожимая плечами, — плохой идеей было скорее опять приходить к этим ребятам. — Но у меня уже был авторитет! — У него уже был авторитет, Ром, — серьёзно, почти искренне произносит Илья и, переводя взгляд на Костю, качает головой, будто сочувствуя. — Наверное, не стоило приходить и забирать его, как мама из садика. — Он вздыхает. — Как же ты, росиночка, теперь перед друзьями ходить будешь? — тянется к тарелке с печеньем. Костя пододвигает ему тарелку поближе, чтобы не тянулся через весь стол, берёт печенье и пихает Илье в рот: — Обычно, ёмаё. Жуй молча уже. — Вот так и держи при себе друзей, так и живи, — снова вздыхает Илья и смотрит на Рому, который наблюдал за ними с самого начала с невероятно тёплой и очевидной насмешкой. — Ты же понимаешь, что в следующий раз искать тебя придётся не у кого-то на хате, а под забором? — спрашивает Рома, отложив кроссворд Костиной матери. — В мусорке, — хмыкает Илья. — Под кустом, — кивает Рома. — В канаве. — Под мостом. — В обезьяннике. — Ладно, — сдаётся Рома. — Ты победил. — Я так могу до бесконечности… — Только дайте мне уйти из дома перед этим, ладно?! — громко встревает Костя. Никто, конечно, не хочет вечно отчитывать Костю за небдительность (а стоило бы, Илья уверен), но они имеют право волноваться. Илья едва знает тех людей, однако, если разобраться, Костя попал ещё не в самые жестокие руки, раз всё обошлось тем, что Аверьянов в конце концов живой и почти здоровый спал у себя дома, в своей постели, наевшись и умывшись. Илья не мамка и не нянька, но утром, собираясь к Косте, он думал о том, что прошлой ночью позвонили именно ему. Короткого «Алё-алё, а это Илья? А тут Косте совсем плохо, и он сказал, чтобы его Илья забрал, а то как-то…» оказалось достаточно, чтобы он приехал по адресу. Злость — только от собственных переживаний. Илья считает, что наорать и отчитать эффективнее, чем вести мега-проработанные глубинные разговоры о том, что плохо, а что хорошо. — Сходим в магаз? Карина написала, ей лак на вечер нужен будет. — Куда-то идёт? — интересуется Рома, подпирая лицо ладонью. — Да не знаю, вроде пару дней назад пацана какого-то закадрила. Может, и идёт. — А что за пацан? — С прохлады где-то, не помню. Видел пару раз, не спрашивал особо. — Давно общаются-то? — Да что ты пристал? Я не слежу за ней, — недовольно отмахивается и закатывает глаза Костя. — Ну так чё, погнали? — Погнали, — отзывается Рома. — Штаны нормальные надень, не ходи как лох. — Может, хватит бухтеть на меня, вы оба? В ответ Илья только качает головой и доедает с тарелки остатки печенья. На улице уже не кайфово, как утром, а душно. Они идут к ближайшему ларьку возле дома, где обычно продаётся всё — от продуктов до отвёрток. Обшарпанный магазинчик стоял здесь ещё до того, как парни появились на свет, и, вероятно, переживёт их всех ещё десятка на два. В Питере не осталось ни одного места, куда они с детства бегают с мелочью или суммами покрупнее за мороженым. Ни одного человека, который не знает их семьи, их привычки, не чувствует их настроения, как продавщицы в «Фасоли». Илью всегда удивляло, как легко ты можешь нравиться взрослым женщинам, когда ты — мелкий хвостик, вызывающий у них материнский инстинкт. Будь они чуть помилее, им, возможно, даже продавали бы водку с химическими сигаретами на праздники вроде Нового года или Дня Победы (пусть и запрещено законом), когда выпадает случай отметить. Костину маму в окрестностях её дома знают почти все, кто может; Костиных друзей и их семьи — тоже. Столько людей способны в один момент настучать тёте Кристине и обеспечить Косте невероятных пиздюлей, но что делает Костя? Конечно же, нажирается какой-то дряни с едва знакомыми спидозными наркоманами. Продавщица встречает группу подростков усталым взглядом. Полок внутри не так много, и они сразу идут туда, где обычно стоят средства гигиены. — Какого чёрта? — тихо выдыхает Костя, глядя на ценник. — В любом другом супермаркете его рублей за двести взять можно, — недовольно шепчет он Роме, пока Илья со скучающим видом разглядывает остальные товары. Так и есть. Просто кто-то более экономен и знает, что в таких местах не будет привычной супермаркетной цены, потому что владельцы скупают эту дешмань и продают в три раза дороже. Деньги нужны всем, что поделать. Привыкнув слушать не только друзей, но и вообще всё, что происходит вокруг, Илья улавливает знакомый голос где-то возле кассы. Заигрывания продавщицы и ломаный смех, больше похожий на собачий лай. Потом звякает колокольчик — то ли кто-то зашёл, то ли, наоборот, вышел парень с этим до страшного ужасным смехом. Но когда они подходят пробить лак, у кассы уже никого нет. — Давайте ещё мороженого возьмём? — предлагает Рома, заглядывая в холодильник рядом с кассой. Из магазина выходят, шурша упаковкой фруктового льда, и сразу её вскрывают. Костя зажимает под мышкой баллончик лака, разворачивает мороженое и выкидывает обёртку. Илья уже не капает ему на мозги по поводу того, что дурацкая бумажка на палочке спасает от поисков салфеток и липких рук, потому что замечает двух парней, остановившихся возле магазина, — до боли знакомые лица. Один, явно старше Ильи и парней, пытается распечатать пачку сигарет; другой, пониже, возможно, младше, скучающе тычет в телефон. — Костян, ты, что ли? — окликает старший, вскидывая брови. Костя переводит на него взгляд и улыбается, перехватывая мороженое левой рукой, чтобы правой поздороваться. Второй убирает телефон в карман потрёпанных шорт и тоже пожимает руку, слабо растягивая губы в подобии улыбки. — Привет. А вы тут что делаете? — В магазине? — фыркают ему в ответ. — С трёх раз угадай. Илья оглядывает незнакомцев с ног до головы и вдруг догоняет, что бритого высокого он не только видел в лицо, но и бил. Догадка не на пустом месте: на скуле у того неяркий синяк. Илья не боится сейчас получить или того, что его попросят что-то объяснить, но лишней стычки хотелось бы избежать. Удивительно, неужели это его мысли? — Пацаны, а вы же знаете Егора с Юрой? — оживлённо переглядываясь, спрашивает Костя. — Вот это Егор, — указывает на парня, которому Илья недавно прописал в рожу. — Это Юра, — кивает на второго, что пониже. Юра Илье на секунду кажется прямо до жути неприятным и отталкивающим. В глазах — настолько очевидный похуизм, что никакая улыбка его не смягчит и не скроет. Юра будто и не пытается — так, ради приличия. Рома представляется парням и тоже жмёт каждому руку. Когда очередь доходит до Ильи, тот даже не успевает ничего сказать. — Ну, тебя я знаю, — криво улыбается Егор. Илья смотрит выжидающе, но сильной угрозы от Егора не исходит. — Приятно познакомиться, — улыбается в ответ Тихонов и жмёт его руку. Юра пожимает ладонь ему так же, как и Роме с Костей: на отъебись. Илье так легко бороться с желанием раздражённо закатить глаза.