Звезды, которые не погасли.

Когда Джисону исполнилось десять, его забрали из детдома семья Бан. Тогда он еще не догадывался, что это за люди, чем они живут и кем приходятся друг другу. Со стороны они казались тихими и скромными, но, когда забирали мальчика, воспитательницы перешептывались, тыкали пальцами и называли их «чокнутыми». Никакой радости — только безупречные, холодные лица, будто забирать детей для них обычная рутина. Джисон быстро привык к новой семье. Здесь были свои правила и запреты, за нарушение — наказание, а что это такое, он усвоил еще в приюте. Правила ему объяснили сразу, на пороге, и в целом они оказались несложными: не лезть во взрослые дела, беспрекословно слушаться, не шуметь и, самое главное, ни при каких обстоятельствах не общаться с семьей Ли. Шли годы, и Джисон начал многое понимать: почему лучше не совать нос в чужие дела, почему стоит делать, что велят, и почему по ночам лучше молчать. Но одно оставалось для него загадкой: почему любой контакт с Ли приравнивается к смерти. Джисон уже и не вспомнит, когда именно он впервые заговорил со старшим из сыновей Ли — Ли Минхо. Тот был невероятно красив, умен и хитер, всегда спокоен и молчалив — с ним легко было говорить о чем угодно: от политики до выбора одежды или просто о жизни. Казалось, он само совершенство. Джисону тоже так казалось. Их тайные встречи случались почти каждый вечер — иногда они гуляли, иногда просто лежали рядом и болтали, а бывало, забирались на крышу смотреть на звезды (Минхо, кстати, разбирался и в этом).

***

В один из обычных вечеров, ничем не отличавшийся от других, Ли сидел на столе в комнате Джисона, пока тот взволнованно расхаживал и что-то рассказывал. Минхо сам не знал, слушает ли он по-настоящему или просто думает о своем, хотя каждое слово парня до него доходило. Точнее, он думал о самом Джисоне. Подойдя чуть вперед, опираясь ладонями о край стола, и следя за тем, как Джисон ходит по комнате. Легкая улыбка касается губ — не насмешливая, а скорее задумчивая. — Знаешь, Джисон… — голос тихий, вкрадчивый. — Я тут подумал. Твои приемные родители, они ведь говорили тебе держаться подальше от моей семьи. А ты всё равно каждый вечер находишь способ увидеться со мной. — Минхо наклонил голову, изучая его лицо. — Тебе не страшно? Или я просто слишком интересный собеседник? Джисон на мгновение замирает, а потом всё же продолжает ходить, хотя шаги становятся тяжелее. Остановившись у окна, он провёл пальцем по стеклу, не глядя на Минхо. — Или просто я люблю тебя? — В комнате повисает тишина. — Конечно, мне страшно. — голос тихий, почти шёпот. — Я даже представить боюсь, что будет, если они узнают. Они меня убьют. В прямом смысле. Повернувшись к Минхо, они встречаются взглядом. — Однажды я только заикнулся о семье Ли. Даже не успел вопроса задать — просто слово вякнул, не договорил. И меня наказали так, что я до сих пор помню эту боль. Он не объясняет, он просто... делает. Так что да, мне чертовски страшно. Но я всё равно здесь. Потому что страх не отменяет того, что я чувствую. И ты прав — ты слишком интересный собеседник. Но дело не только в этом. Легкий смех срывается с губ — мягкий, тихий. Минхо отталкивается от стола и делает шаг к Джисону, сокращая расстояние. — Любишь? — повторил он слово, пробуя его на вкус. — Это многое объясняет, знаешь. Я думал, ты просто храбрый или слишком глупый, чтобы бояться. А ты, оказывается, любишь. Ли тянется рукой к лицу Джисона, но остановился в паре сантиметров, давая младшему выбор — позволить или отстраниться. — Я бы не позволил им тебя тронуть. Никогда. Слышишь? Моя семья — это моя проблема, не твоя. А то, что было тогда, в детстве… больше не повторится. Легкий смех срывается с губ Джисона — невеселый, скорее горький, но в глазах мелькает что-то теплое. Он делает шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до минимума, но не касается. Джисон позволяет себе на мгновение закрыть глаза, вдыхая этот момент. — Люблю, — тихо повторяет он, открывая глаза и глядя прямо на Ли. — И это, наверное, самая глупая вещь, которую я мог сделать в своей жизни. — Это было совсем недавно, никакое не детство — говорит Джисон, глядя на твои глаза. — Синяки до сих пор есть. Минхо аккуратно, почти невесомо, касается пальцами плеча Джисона, словно проверяя, есть ли там следы от побоев. — Покажи. — в голосе появляются стальные нотки, но глаза остаются мягкими. — Хочу знать, что они тебе сделали. Чтобы в следующий раз, когда я встречу кого-то из них… я знал, за что их ненавидеть.  Джисон отпускает руку старшего, отступает на полшага и криво усмехается, расстегивая ворот рубашки на пару пуговиц. Обнажает ключицу, а чуть ниже на ребре — бледный желтовато-зеленый синяк, который уже начинает заживать, но все еще отчетливо виден. Минхо задерживает дыхание, когда видит синяки на ребрах Джисона. Его глаза темнеют, на лице мелькает тень, которую он быстро прячет за маской спокойствия. — …Ох, Джисон. — он протягивает руку, но не касается, зависает на миллиметр от поврежденной кожи, словно боится сделать больно. — Это ведь не просто ремень, да? Похоже на рукоятку чего-то тяжелого. Он поднимает взгляд на твое лицо, и в нем читается странная смесь — гнев и нежность одновременно. — Если хочешь, я могу сделать так, что они больше никогда к тебе не прикоснутся. Даже пальцем. Просто скажи слово. Джисон коротко выдыхает, почти смешок, но в нем нет веселья. Он перехватывает руку, застывшую в миллиметре от его кожи, и осторожно — почти бережно — убирает в сторону, но не отпускает. Пальцы смыкаются вокруг ладони Минхо, теплые и чуть дрожащие. — Нет, не ремень, — говорит он тихо, глядя на их переплетенные руки. — Металлическая рукоятка. Кажется, от старой кочерги. Я не видел, просто почувствовал. Ли поднимает глаза на Джисона, и в них — спокойная, вымученная усталость. — Но я ведь сам виноват. Я знал правила. Знал, что нельзя. Знал, что за этим последует. И все равно ляпнул. Просто... мне нужно было понять. Узнать. Даже ценой синяков. Джисон качает головой, усмехаясь уже мягче, пальцами поглаживая чужую ладонь. — Нет причин возмущаться, Минхо. Я не жертва. Я сделал выбор — рискнуть. И получил результат. Так работает их семейка. Я это принял. Поэтому не надо смотреть на меня так, будто я разбитая чашка. Я целый. Минхо на мгновение задерживает взгляд на глазах Джисона, а затем медленно опускает руку, так и не коснувшись синяков. Он делает шаг назад и проводит ладонью по своим волосам, выдыхая с тихим смешком. — Ты серьезно? Защищаешь их? — в его голосе звучит нотка удивления, смешанная с чем-то горьким. — Джисон, ты спросил про семью Ли. Это не преступление. Это — вопрос. Никто не имеет права ломать тебе ребра за вопрос. Он скрещивает руки на груди, прислоняясь плечом к стене, и смотрит на тебя с мягким укором. — Ты просто привык так думать, потому что они тебе внушили. Но я здесь, чтобы доказать обратное. Джисон замирает. Медленно, очень медленно поднимает голову, и в его взгляде появляется что-то новое — настороженность, смешанная с удивлением. — Минхо, — голос Джисона звучит тихо, почти шепотом. Он пристально смотрит в глаза напротив. — Как ты понял про сломанные ребра? Я ведь не говорил тебе этого. Он хмурится, в его голове проносится воспоминание — он старательно скрывал, как тяжело дышать было первые несколько дней, как он прижимал руку к боку, когда думал, что никто не видит. Он был аккуратен. Он был тих. Он не говорил ни слова. — Я ничего тебе не рассказывал. Даже не упоминал. Я сказал про кочергу и синяки, но... про ребра я молчал. Джисон стоит неподвижно, смотрит в лицо Минхо, изучая его. В его голове крутятся вопросы. Он чувствует, как внутри поднимается странное напряжение, но не страх — скорее любопытство, смешанное с осторожностью. Минхо прищуривается, на его губах появляется едва заметная, понимающая улыбка. Он выдерживает паузу, разглядывая тебя, будто читает мысли. — Джисон… — он наклоняет голову. — Я старший сын Ли. Я вырос в семье, где каждый жест, каждая поза читается быстрее, чем произнесенное слово. Ты думал, я не замечу, как ты вздрагиваешь, когда тянешься за чем-то? Или как дышишь на определенные стороны, избегаешь движений левой рукой? Он легко касается кончиком пальца плеча. — Ты хороший актер, но не настолько. Я ведь наблюдаю и все понимаю, не хотел давить и спрашивать напрямую. Джисон застывает, когда пальцы Минхо касаются его плеча. Он сглатывает, отводя взгляд в сторону, но через мгновение снова поднимает глаза на Минхо. На его лице появляется выражение — смесь усталости и облегчения от того, что не нужно больше притворяться. — Хорошо, — выдыхает Джисон, и в его голосе слышится что-то похожее на сдачу. — Я не знаю, как лечить ребра. Вроде бы само проходит — так говорят, если ничего не сломано. Но с каждым днем становится только больнее. Он проводит ладонью по своему боку, слегка морщится, когда пальцы касаются ребер, и тут же убирает руку. — Эти психи держат всё под контролем. Они не хотят отпускать меня в больницу. Даже к врачу — никаких шансов. А если я заикнусь, что мне нужна помощь — только хуже сделают. Лицо Минхо мгновенно становится серьезным. Он выпрямляется, и в его глазах загорается тот холодный огонь, который обычно появляется, когда что-то решает. — И не надейся, что я это так оставлю. Он бесшумно подходит к окну, выглядывает наружу, проверяя, нет ли кого во дворе, затем поворачивается к тебе. — Я знаю одного человека. Он вне системы, работает с нашей семьей. Лечит без документов и вопросов. — Минхо замолкает, изучая твое лицо. — Я приведу его завтра ночью. В три. Открой мне окно, как всегда. Пауза. — А пока — слушай меня. Если боль усиливается, дышишь с трудом или появляется жар — ты подаешь мне знак. Я не шучу. — Минхо, послушай. В это время смена охраны внизу. Старый охранник уходит в полночь, новый появляется только к четырем утра. Между ними есть «окно» почти на час. Джисон смотрит на Минхо в упор, его глаза чуть расширены — не от страха, от надежды. — Может быть... вместо того чтобы вести кого-то сюда, я попробую выбраться сам? Ты мог бы меня встретить где-нибудь на углу. Минхо задумчиво хмыкает, прикусывая нижнюю губу. Он переводит взгляд с Джисона на окно, затем обратно — просчитывает что-то в голове. — Выбраться? — он чуть улыбается углом губ. — Рискованно, но у меня есть идея получше. Есть старый черный ход со стороны гаража, его почти не охраняют — заросший кустами. Если захочешь попробовать, я буду ждать тебя там в полночь. Минхо подходит к двери и уже берется за ручку, но оборачивается, его голос становится тише, доверительнее. — Только обещай: если в гараже горит свет — не подходи. Это не я. Если темно — я там. Запомнил? Джисон застывает, глядя на Минхо у двери. Он еще переваривает услышанное про черный ход и гараж, но когда последние слова достигают его сознания, он встряхивает головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. В его взгляде — смесь удивления, замешательства и острого любопытства. — Подожди, — голос Джисона срывается на шепот. — Откуда ты… Какого черта ты вообще знаешь систему ходов в доме Бан? Ты здесь не живешь. Ты вообще бываешь здесь только когда приходишь ко мне. Мы никогда туда не ходили, я тебе ничего не показывал. Он прищуривается, наклоняя голову, вглядываясь в лицо Минхо, будто ищет там ответы на свои вопросы. — Я здесь живу почти всю сознательную жизнь, а про черный ход со стороны гаража узнал только полгода назад, когда случайно увидел, как кто-то из их людей выносил оттуда мешки. Я думал, это секрет, который никто не знает. Джисон замолкает, в его голове проносится сотня мыслей — в основном таких, от которых сердце начинает биться быстрее. Его голос становится совсем тихим: — Минхо, откуда тебе известно про этот дом? Про охрану? Про то, где заросли кустами? Ты ведь не просто так все это знаешь. Он делает еще один шаг к Минхо, теперь между ними уже почти не остается расстояния. Джисон встречается с ним взглядом и почти беззвучно добавляет: — Что ты скрываешь? Минхо останавливается, все еще держась за ручку двери, и оборачивается — на его лице появляется та самая лисья улыбка, от которой по коже бегут мурашки. — Я не живу в этом доме, это правда. — он говорит, понижая голос почти до шепота. — Но я живу напротив, не забывай. И последние 2 года каждую ночь смотрю в бинокль на этот двор. Изучаю график смен охраны, привычки твоих родителей, расположение камер. — он пожимает плечом. — Когда человек, который тебе дорог, живет в клетке, ты изучаешь все пути к нему. он задерживает взгляд на твоем лице, словно проверяя твою реакцию. — Так что да. Я знаю. И я бы не предлагал тебе то, в чем не уверен на сто процентов. Я не тот, кто рискует тобой. Джисон медленно выдыхает, и в его взгляде появляется что-то новое — он не знает, как назвать это чувство. Но оно тяжелое, горячее и застревает где-то в груди. Он кивает, коротко и резко. — Тогда делаем так, как ты предложил. Я верю тебе. Но затем Джисон хмурится, в его голове всплывает мысль, которая беспокоит его с того самого момента, как Минхо упомянул гараж. — Ты сказал, если в гараже горит свет — это не ты. Значит там может быть кто-то еще. Вопрос, кто? Там нет постоянной охраны. Я знаю всех охранников. И они никогда не сидят в гараже. Он скрещивает руки на груди, и в его позе появляется настороженность. — Так кто там? Если там горит свет — мне надо знать, с кем я могу столкнуться. Потому что если это Чан, то я даже из окна не вылезу в эту ночь. Он смотрит на Минхо, ожидая ответа. Минхо на мгновение задерживает дыхание. Он слегка наклоняет голову, и тень падает на его лицо, делая черты более острыми. — Там — один из людей моего отца, если я не ошибаюсь. — голос звучит ровно, но в нем слышится стальная нота. — Мы не враги с семьей Бан открыто. Но есть определенные… договоренности. Если свет горит — значит, они там, возможно, с твоим отцом. Обсуждают дела. — он делает паузу. — Такие дела, для которых чужие уши нежелательны. Минхо снова смотрит тебе в глаза, и его взгляд смягчается. — Поэтому не рискуй без меня. Если на месте встречи что-то не так — я сам приду к тебе. Другим путем. Доверяешь мне? — Определенно. — голоса звучал уверенно. — Есть свет не иду, нету света иду. Минхо облегченно выдыхает, и на его лице появляется что-то теплое, настоящее. Он кивает, коротко и решительно. — Договорились. — он распахивает дверь, но перед тем как выйти, оборачивается и смотрит на тебя с легкой полуулыбкой. — И Джисон? Если все пройдет хорошо, я покажу тебе кое-что за пределами этого района. Место, где можно смотреть на звезды без страха, что тебя увидят. Он исчезает за дверью так же бесшумно, как и появился, оставляя после себя лишь легкий аромат дождя и табака. Джисон остается стоять посреди комнаты, глядя на прикрытую дверь, за которой только что исчез Минхо. Тишина вокруг становится густой, почти осязаемой. В груди что-то томительно сжимается, разрастается, заполняет собой все пространство. Он подходит к окну, прислоняется лбом к прохладному стеклу и тихо выдыхает. В темноте ночи его голос звучит почти беззвучно, как шепот самому себе. — Он невероятен. Просто... невероятен. два года смотрел на этот дом. На меня. А я даже не знал. Я думал, я один тут с ума схожу, а он... он был там всё это время. Джисон прикрывает глаза, чувствуя, как внутри поднимается что-то теплое и тревожное одновременно. — Мне кажется, мои чувства растут. Каждый раз, когда он говорит, когда смотрит так — как будто я единственный человек на всей земле... я таю. Но я не знаю, он правда это чувствует или просто... заботится? Он говорил мне, что я дорог ему. Но он говорил про «дорог» как про человека, за которым нужно следить, которого нужно защищать. А я… я сказал ему «люблю». В лоб. Без подготовки. Он открывает глаза и смотрит в потолок. Горькая, растерянная улыбка касается его губ. — Он ведь ничего не ответил на это. Вообще. Перевел разговор. Сказал про синяки, про ребра, про план с гаражом. Но про «люблю» — ни слова. Он принял это как шутку? Как случайную фразу? Или просто… не готов ответить? Джисон утыкается лбом в стекло, закрывает глаза, и его шепот становится почти неслышным. — А может, я просто боюсь, что он никогда не скажет мне этого в ответ. Потому что такие, как он... они не влюбляются. А я уже пропал. Безнадежно. И не хочу, чтобы он знал, как сильно. Он поднимает голову, на мгновение задерживает взгляд на темноте за окном, и добавляет уже тише, почти себе под нос: — Но звезды без страха, Минхо? Я пойду за тобой даже в самое темное место. Если ты будешь рядом.