Дельта Офелия

Мы идем. И все лишь веточки, пылинки и листики. Все нас шарахается, все пугается. Все слишком маленькое, все проходит. А мы идем. Как тени исполинов, их широких плечей. И ночь густая. Она как дым. Я иду сквозь ночной лес. И Вероника со мной. И я вдруг тоже что-то маленькое. А все вокруг меня большое. Деревья вырастают у меня из под ног, корни бьют меня из под земли. Мне страшно. Я тоже всего лишь корешек. Вон сейчас я убегу, ведь меня тут все пугает. Я убегу и спрячусь под деревом. А если оно меня съест? Нет, я сам заберусь внутрь него. Я разгрызу плоть твердой коры своими зубами. Я проломлю свои детские молочные зубы, и своим темным беззубым ртом я буду поглощать дерево. Может мой рот станет птичьим клювом. Я буду как ворона, слепая и хромая. Ведь мне страшно. А в лесу ночью очень холодно. Но что это за тени вырастают перед нами? Что это за дикари вдруг восстают из своих подземельных могил, из корней? Неужто эти тени, это деревья? Они огромны. Они танцуют вокруг нас и смеются. У них черные рты, и вот вот они нас проглотят. Их красные рожи алеют во тьме. Это кровь на ветках? Я слышу крик птиц. Дикари опустошают их гнезда, они проглатывают яйца их детенышей. Они раскачивают ветви старого дуба. Ты думаешь это ветер качает их, Вероника? Думаешь, это ветер издает этот скрип? Он хрипит и стонет на верхушке дерева? Нет, Вероника. Это дикари. Это ущербные дети деревьев-гигантов что восстали перед нами. Эти демоны ступают за нами по пятам. Они прячутся в терниях, в оврагах. Они вплели в свои волосы сосновые иглы, слышишь запах хвои? Они измазали свои руки речной глиной, болотистым илом. Чувствуешь их влагу на своей коже? Как они ласкают тебя, как они желают тебя? Их пяты покрыты грязью и кровью. Они ступают еле слышно. Мы не узнаем если они будут близко. О, как мне страшно, Вероника. Я хочу бросить тебя. Оставить твою бледную тонкую руку, что дрожит от холода. Я брошу тебя, я убегу в самую чащу леса. Я распугаю куропаток. Я прикинусь побегом папоротника . Я пророю дупло себе в дереве, и дикари меня не поймают. Я буду жить в его темной чреве еще сто лет, пока дерево не родит меня снова. Это старый премудрый дуб вырос перед нами. Мы стоим рядом с ним крошечные, как гусеницы. А дуб темный и могучий. Он устремился в высоту Духа. Это древо Игрдассиль, Вероника. Где-то здесь подвешен одноглазый бог Один. Видишь как рассыпалось на множество осколков небо? Теперь так темно. Лес вырос, он дотянулся до Луны и проглотил ее. Лес опутал небо паутиной ветвей и корнями. Видишь эти жидкие огни среди кустарников остролиста? Это блуждают души ехидных лесных духов, фейри. И мы с тобой обречены Вероника. Я слышу твое бледное тело. Твоя дрожь бьет меня в пальцы. Ты плачешь как дитя, ты боишься. Ты знаешь что они все ушли. Взрослые. Они потонули в лоне земли. Их погребли под собой тонкие ясени. А твой брат с Хансом ушли в темные воды. Ведь ты видела как река исказилась, как вылилась из берегов вода? Там живут русалки. Мертвые бледные девушки, такие как ты, Вероник. Огюста и Ханса затащили под воду утопленницы. Они надели им на головы венки из желтых кувшинок. Они умыли их болотной тиной. Накормили камышами. Их тела опутали косами плакучих ив, и унесли в свое речное царство. Я видел это сам, я видел это глазами змей, желторотых ужей которые нежились на камнях. Я это видел сам. Их больше нет. Остались только мы с тобой, и дикари. Лесные духи. Слышишь как они смеются над нами? Как свистят их флейты, палочки? Они бросают в нас перепелиные яйца. Чихнула беззубая сорока. И выплюнула на нас черное облако. В нем бьются грозы, в нас целятся искры. Все окутал туман. Я не вижу тебя, Вероника. Я тяну к тебе свои руки, но ты исчезаешь. Теперь и я сам стал туманом. Пожалуй, я уплыву куда подальше. Ты слышишь? Мы подошли к реке. Скоро буду проплывать тела наших друзей. Я чувствую шелест воды. Она журчит, своенравно. А ночь прекрасна, и полна звуков и запаха. Звезды не горят в небе. Они здесь, под водой. Небо лишь темная воронка. Это бездна. Оно отображает их эфемерный свет. Небо это рот вороны. Она проглотила нас. Звезды тают в воде. А может это призрачные кувшинки. Огюст умер. Он стал кувшинкой. Я тяну к нему руки. Но бьют их русалочьи хвосты. Хлюпают на дне. Это звуки сербывания. Вода пробует нас на свой зуб. Но я не спущусь в ее темное царство. Не нырну в ее глубины. Я не смогу спасти Огюста. А ты, Вероника, ты сможешь? – Смогу. Она распласталась на траве. Белолицая, как поганка. Она то зеленеет, ее тошнит. То краска отходит от ее лица. Моя любимая похожа на плесень. Ее руки по странному скрюченны, как ветки кривых тополей. Она дрожит. Бьется об землю. Словно чахоточная. Словно она угасает. Мне это нравится, она мне нравится такой. Беспомощной. Ее глаза закатились. Они потускнели, смотрят в бездну. Не смотри, не смотри Вероника. Ты сама станешь Бездной. Хнычет. И река ей подпевает. – Ты похожа на Герду, Вероника. Да, ты маленькая Герда. Твое тельце беспомощно сжалось на земле, как яичная скорлупа. Ты Герда, что выбилась из сил посреди ледяной пустыни. Несчастная из дочерей Андерсона. Снежная Королева забрала твое сердце, и ты погибаешь от холода. Где же твой Кай, Герда? Его украли у тебя русалки. Они хохочут над ним, они мажут его речным илом. Он смеется вместе с ними, с мертвыми язычницами, и любит их как сестер. Он теперь сам немного язычник. Он оставил тебя умирать в этом прекрасном лесу. Слышишь завывания ветра вдалеке? Там, внутри темных древесных ртов, водят хороводы эти мертвые души. Их белые ножки топчут болотистый ил, они поют веселые песенки хором. Это похоронный марш дикарей. Но где Огюст? Где Ханс? Они пропали, исчезли в темноте. Тебе не страшно за них, Вероника? Может они лежат там, замерзшие. Их лелеет влажная роса. А глаза уже пожирают жуки. – Замолчи, замолчи, - плачет Вероника. Но что я вижу перед собой. Это ведь не Вероника. Это ехидная, болотная банши предо мной, прямиком из кельтского мифа. Ее руки настолько длинные, что волочатся по траве. Она раскрыла свой земельный рот и кричит, о предвестница лиха. Какие беды ты накликаешь на меня, Вероника? Дикари уже украли твою душу. Они унесли ее в голубом яйце и спрятали в гнезда дятлов. Теперь мы ни найдем ее никогда. Ты обречена, Вероника. Ты стала лихой ведьмой. Ты ушла к языческим богам, ты покинула наш мир. Теперь ты вся пропахла полынью и абы-чаем, в твоих волосах вороньи перья. Ты забыла наш язык, ты летаешь на шабаши вверхом на черте. А твой брат под водою, с прекрасной русалкой пьет зелья. У них царит вечная ночь, и их любовь никогда не заканчивается. А ты летишь, спешишь на рассвете домой, на метле. Твой дом в чаще сиротливых кустарников дикой смородины. Ты спишь на мягких покрывалах из мхом и лишая, пьешь березовый сок. Он блеклое солнце. Он цветет в русле реки. Ты луна, всего лишь наша выдумка. Покровительница безумцев. Кормишь их шишками и пряностями, читаешь сказки к утру. За что, за что ты ударила меня Вероника? Ты лежишь на траве на песке, я сижу рядышком. Ты ненавидишь меня и мои речи. Хочешь чтоб я молчал. Ты немая ведьма. Украдешь мой голос, когда я посмотрю в твои глаза. И вот я вижу их. Мой голос дрожит, он вот-вот пропадет. Выскользнет, и в ночь, рассеянный лунный свет с ветром будут играть с ним по дорожке. У твоего брата глаза серые. Как железо. Свинец. Серые тучи. В этих глазах живут болотные туманы, лесные духи. Первые капли дождя. Сырость и мха. Твои глаза как фиалки. Как два ручейка. В них щебечут синицы, Когда ты смеешься. А когда грустишь, твои глаза как ледяные фьорды. Как океаны, что покинули свои берега. Они больше не могли в них уместиться, Вероника. Твои глаза это тихий, предрассветный сумрак. Небо в них чистое от бури. Ты плачешь. Ты так редко смеешся. Я наклоняюсь чтоб утешить тебя, но ты снова бьешь меня. Кто-то следит за нами в ночи. Наконец ты сдаешся. Мы лежим на земле, как путники что выбились из сил. Чужие страны нам не по плечу. Лес уморил нас. Лес оставил нас двоих. Я сплю. Может мне это только снится? Твоя кожа такая холодная. Она режет меня как нож. Ты покрываешься шипами. Твои нежные касания тянутся ко мне, как веточки терний. Они обвили мне шею. Оставили красные подтеки на моей детской коже. Ты слишком, острая Вероника. Все в тебе набухло, навострилось. Ты не умеешь любить меня. Ты не станешь. Теперь я вижу не Герду перед собой, а саму снежную царицу. Твой жестокий смех пролетел над долиной, он ожил и погас одновременно. Я слышу противное скрипение снега, дикий рев метели в этом смехе. Ветер подхватил его, пронес над ледяной долиной. Где-то там похоронено твое сердце. Оно ещн совсем детское, оно переливается хитрыми радужками, солнечными зайчиками. Они еще прыгают, еще искрятся в твоем сердце. Когда ты идешь так мило об руку со своею подружкой, и она шепчет тебе что-то на ушко. И ты вдруг вся таяла. Смеялась, так звонко, и прятала свой смех под ладошкой. Ты была мягкой, мягкой как пелена облаков. Я еще видел как после тренировки ты припала к траве. И ты вся дышала тяжко, как мул, и прикрыла глаза. А солнце струилось с небо, да оно текло сквозь твои пряди. Оно играло и плясало вокруг. А ты вдруг треснула, все твои льды надломились ведь ты так устала. Красная и перекошенная, вся такая вспотевшая, ты надышалась этой травою. Ты прилипла к ней своим потными телом, руками и ногами. Ты была просто телом, ты обессилила. И было странное, сонное блаженство на твоих ресницах. Ты пропала. Утекла светом в далекие сны. Ты вдруг выдохнула всю боль из себя, всю злобу. И нежное весенне солнце повисло над тобой. И ты позволила ему забрать тебя, я видел. Вы утекло вместе под землю, заблестели росами в траве. Ты осталась побегом вереска в земле, томным гудением пчелы. Ты убежала с ветерком вдоль поля. Вскочила, прыгнула в речушку неподалеку, и ты позволила себе умыться в переливах чистой воды. И ты была таким нежным, таким горящим. Солнечным лучом. Незабудками. Ты была этим полем, и игрой в крикет, и всеми этими девочками, с их чопорными юбками и косами. И чистым небом, и кухаркой. Кипятком, пузырем на дне медной кастрюли. Ты была теплом печи, жаром углей. Я все это видел сам, как ты вдруг убежала, растеклась. Ты стала текучим воздухом, жирным ароматом пищи, липким запахом женского пота, что блестит на темной коже и весенним теплым днем. Ты такая маленькая. Такая нежная и затхлая. Горячая и железная. Ты грязное, неприятное тело. Ты солнечный свет. Но внутри тебя есть что-то твердое, Вероника. Оно растет, оно колится изнутри. Такое шипастое, черное и бурлящее. Оно топчется лапами. Ходит в разные боки грудной клетки. Оно уже давит тебе на кости. Не расти в себе твердое, Вероника. Давай убежим через поле, прочь от твоих подружек. Они будут над нами смеяться. Мы спрячемся в высокой траве, в початках кукурузы. Послушаем птичьи трели, шепот воды в стремительном беге ручья. Отдай мне свое сердце, Вероника, и мы закопаем его здесь, мы спрячем его от посторонних глаз. Но почему ты молчишь, Вероника? Почему ты не дышишь? От чего так посинели твои губы, так бела твоя кожа? По ней струится лунный свет. Ты стала зеркалом, Вероника. Ты отражаешь свет. Почему тело твое пролегло в густой траве, почему во рту копошиться полчище муравьев? Ответь мне, Вероника. Ты такая сладкая; словно зерена граната, брошенные в почве. Я отнесу тебя к дубу; я спрячу тебя в ветвях. И никто не найдет. Я оставлю здесь послание, нацарапаю на старых стволах надпись «Вероника». Никто не узнает, что это значит. Никто не узнает тебя в дереве. Но ты будешь лежать в его ветвях; пройдут зимы и осень пройдет. Листья опадут, смоются в грязь. Твои пальцы будут голыми ветками, острыми шпилями. Твои волосы; белым одеялом укроют дерево темной ночью. И кости твои будут древесиной, и кровь твоя впитает смолу. И ты сама станешь деревом. Старым вязом, его плетю, его зеленым плющом; что поглотит его целиком. Твой брат уже ушел под воду. Я видел его призрачные, лунные глаза. Они купались в реке, ловили звезды. Они расстаяли в мутных зеркалах. На его голове был венок из полевых цветов; его кожу ласкали ивовые ветви. Они ласкали его, как своего сына; что наконец нашел дорогу домой. Мимо камней скользнули спины змей. Ивовая плеть зачерпнула воду, напившись. Пел лягушачий хор. В лесу стояла тишина. Огюст исчез. Его впитала влага рос, течение ветра. Его нежно колышит река, в своем основании. Его друг где-то рядом; ушел за ним вслед. Он не мог без него жить. Он ушел за милыми руками, за солнечным взглядом своего любовника, Аполонна. Суровый бог ветра снес ему голову. Теперь он покоится на дне реки. Здесь темно. И холодно. И птицы больше не поют. Мои друзья оставили меня. Мы пели песни у костра; нас поглотил опиумный дым. Теперь мы навечно остались в лесу. Вероника стала деревом; а вы налили реку своими слезами. Я лежу на земле. И меня поглотил зеленый плющ.