Между небом и водой

С турнира в Гусу проходят восемнадцать дней. Восемнадцать дней, как Вэй Усянь возвращается в свои покои, садится на циновку и уставляется в стену, не в силах ни есть, ни спать, ни играть на флейте. Лань Чжань не заговаривает с ним — он умеет ждать, умеет не давить, лишь наблюдает украдкой. Но на девятнадцатое утро, когда заклинатель тёмных искусств становится и сам похожим на живого мертвеца, которую ночь не смыкая глаз, Лань входит в комнату без стука и кладёт перед ним дорожный плащ. — Ты не найдёшь покоя здесь. — говорит тихо, почти равнодушно. — Я не найду его и там. — отвечает Вэй Усянь, совершенно бесцветно. — Возможно. Но ты не узнаешь, пока не попробуешь. Он смотрит на плащ — серый, невзрачный, тот самый, в котором ходит в лес к старому храму. Девятнадцать дней он борется с собой. Каждое утро, продремав всего пару часов от силы, восстаёт с убеждением: «Сегодня я пойду». И каждый вечер засыпает с мыслью: «Нет, лучше завтра». Он перебирает в голове всевозможные сценарии: Цзян Чэн выгонит его, ударит Цзыдянем, не откроет ворота, сделает вид, что не узнаёт. Но худшее, что может произойти — брат посмотрит на него с той ледяной пустотой, которая режет больнее любого клинка и ранит хлеще лютой ненависти. Вэй Усянь думает долго, чертовски долго, перебирая в голове фразы, с какой следует начать диалог. Поздороваться? Спросить, как день? А может, что нового в Ордене за годы? Натянуть на себя маску беззаботности и сотворить очередную чушь, дабы разрядить обстановку? Тяжёлый вздох не заставляет себя ждать. Да, в любом из случаев, удара не избежать, как и колкого — «Проваливай!». Но ведь в этом и есть весь Цзян Чэн, он всегда такой — за словом в карман не полезет, а если и сунет руку, то вынет её уже без кольца, размахивая Цзыдянем. Он знает брата, как себя самого, а потому решается. Накидывает плащ, выходит из комнаты, почти гуськом, лишь бы не разбудить кого. — Я могу идти с тобой. — раздается голос откуда-то сбоку. Вэй Усянь вздрагивает, но отвечает спокойно. Будто бы его совершенно не заботило то, что подумает о его намерении уйти по-английски, второй Нефрит Ордена. — Нет. Дела с Цзян Чэном я разгребу сам. Только мне нести это бремя и шрамы от его «доброжелательности». Лань Ванцзи кивает. — Если он побьёт тебя, я заберу, доставлю обратно в Облачные глубины. — Блин, спасибо, Лань Чжань. — улыбается глупо, с предвкушением последующих дней в «раскоряку» от Цзыдяня. — Это.. обнадёживает. Он уходит пешком. Ему нужно время — чтобы собраться с мыслями, чтобы остановиться и повернуть назад, если тревожность всё же накроет с головой. Но намерения решительнее ватных ног, а потому не поворачивает, не сдает обратно в Гусу, иронично морально прощаясь с жизнью, уже во второй раз. Идёт более суток, почти не отдыхая. Страх и адреналин работают лучше любой подготовки — есть не хочется, спать тоже, только шаги, шаги, шаги. К драке или к разговору, уже не так важно. Лишь бы увидеть вновь эти глаза в прищуре и услышать голос, что изматывающе звучит в голове каждую ночь, от тёплого «Будь осторожен, иначе я не смогу защитить тебя» до уже привычного «Пошёл прочь, пока не получил». Это вызывает улыбку, лишь краюшками губ. Возможно — нервную. Когда на горизонте показываются крыши Лотосовой пристани, сердце набирает обороты и начинает биться так, что звенит в ушах. Вэй Усянь искренне не знает, что скажет, так и не придумал за мучительные часы в дороге. Не понимает, что сделает, когда покажется фигура в фиолетовом. Осознает только одно: он не может больше жить в неведении. Лучше услышать «убирайся» в лицо, чем гадать, что было бы, если б он не осмелился прийти. Как там говорят ныне.. Лучше жалеть о том, что сделал? Приходит. Садится на причал. Ждёт.

***

Цзян Чэн не спит. Спокойный сон и до того был роскошью для его будней, а после турнира в Гусу и вовсе стал чем-то недосягаемым. А всё от извечных волнений, накрученных ожиданий и ноющей, не проходящей боли. И это не что-то телесное, а скорее внутри, где-то там, у золотого ядра, что предательски отдает его естеством. И потому, каждую чёртову ночь, закрывая глаза, Цзян Чэн снова видит белую фигуру в саду, слышит тихое «Тебе проще меня ненавидеть», чувствует на себе чужой взгляд — спокойный, тёплый, невыносимый. Девятнадцать ночей подряд один и тот же сон: закат, водопад и Вэй Усянь, который смотрит на него пристально и молчит. Молчит так, что слышно, как воздух вибрирует. Нет, это совершенно невыносимо. Глава пристани Лотоса вновь встаёт затемно, злостно пинает ногой дверь, что отворяется почти бесшумно. Если голова не проветрится, то мысли сожрут его быстрее, чем наступит утро, будь оно неладно. Идёт к причалу медленно, почти лениво, с желанием просто сесть, послушать звуки воды, помедитировать, заняться хоть чем-то, лишь бы не думать, думать, думать. Ворота открываются с лёгким скрипом, выпуская, крошечную, всравнии с их размерами, фигуру. Цзян Чэн смотрит вдаль, глаза его расширяются в неприкрытом изумлении. Сначала думается, что это сон, очередной порыв фантазии, нелепый юмор природы: туман сыграл с ним злую шутку, соткав из влаги и лунного света знакомый силуэт. Но тот не исчезает, когда Цзян Чэн трёт глаза, снова и еще раз. Какой-то парень сидит на причале, свесив ноги к воде, пристально, задумавшись, смотрит на лотосы, что ещё не раскрылись. И это.. Вэй, мать его, Усянь. Цзян Чэн не двигается с места. Сердце колотится где-то в горле, пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ему искренне хочет закричать — «Убирайся!», «Как ты посмел?!», «Я же сказал..» — но слова застревают в горле, потому что понимает: сегодня он не сможет прогнать этого придурка. Не потому что не хочет, причина в ином — внутри с треском что-то ломается. Та самая стена, которую он строил столько лет, даёт трещину. И сквозь эту трещину просачивается не ненависть — иное, чему он боится дать имя. Вэй Усянь слышит шаги, чувствует чужое присутствие, а потому медленно, с неприкрытым волнением, поворачивает голову. Взгляды встречаются и в глазах обоих — ни вызова, ни мольбы. Только усталость и та пугающая, всепрощающая нежность, которая была проклятием для братьев всю их осознанную жизнь. — Здравствуй, Цзян Чэн. — голос тих, хрипловат. — Не гони сразу. Глава пристани Лотоса медленно идёт к причалу. Шаг за шагом, будто по лезвию ножа. Туман расступается перед ним, окутывая плечи влажной прохладой. Он останавливается в трёх шагах от Вэй Усяня — достаточно близко, чтобы видеть каждую морщинку у его глаз, но достаточно далеко, чтобы прикоснуться. — Зачем? — спрашивает сухо. — Ты знаешь. — Объясни. Вэй Усянь опускает голову, смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожат — мелко, почти незаметно. — Я устал ждать. — говорит на выдохе. — Вернувшись в мир живых, каждый день отсчитывал, когда позовешь, позволишь мне прийти. А в последнее время, когда ты хотя бы посмотришь на меня без ненависти. Но в нашу крайнюю встречу, знаешь, я просто понял, что если не приду сам, то моё ожидание затянется, как минимум, на вечность. — Я не звал тебя. — жёстко отрезает Цзян Чэн. — Знаю. Но и не прогонял. В Гусу, на стрельбище — ты меня слушал. Не рычал «убирайся», не игнорировал вопросы. Цзян Чэн молчит. Он слишком хорошо помнит тот день, тот разговор, ту неловкость. Как не мог заставить себя уйти, как внутри всё кричало: «Останься, останься, останься», а он делал вид, что ему всё равно. — Ты не имеешь права. — наконец выдавливает. — Ты потерял это его, когда.. — Когда умер? — перебивает Вэй Усянь. — Когда воскрес? Когда не пришёл к тебе сразу? Когда попытался забыть? Я знаю и не прошу прощения, потому что твоего не заслуживаю. Я просто.. хочу быть рядом. Даже если ты будешь молчать, даже если будешь ненавидеть. Так будет правильно, сам же знаешь. Цзян Чэн сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони и боль знакомая, почти приятная, помогает не сорваться на крик. — Рядом? — переспрашивает, едва ли не цедя сквозь зубы. — Быть рядом, зная, что я никогда не прощу тебя? Жить в тени, которую ты сам создал? За этим шёл сюда?! — За этим. — на выдохе отвечает Вэй Усянь, поднимая голову, в его глазах ни тени сомнения. — Я готов к чему угодно, только не к этому расстоянию. Оно убивает меня, медленно, по капле. Лучше умереть от Цзыдяня, чем от тишины, которая тянется между нами. Цзян Чэн отворачивается, смотрит на озеро. Туман начинает редеть, открывая гладкую, как зеркало, воду. Лотосы всё ещё закрыты, но их бутоны уже наливаются розовым — вот-вот раскроются. — Ты всегда был драматичным. — тихо говорит он. — Даже в детстве. — А ты всегда прятал чувства. — пожимает плечами Вэй Усянь. — Даже когда они были очевидны. Оба замолкают. Тишина между ними — не враждебная, как раньше, а какая-то другая, тёплая, почти живая. Она дышит, она ждёт, она не давит на плечи, как каменная плита. — Входи. — закатывает глаза Цзян Чэн, словно делая одолжение. Голос его срывается, но он не кашляет — ждёт. — Ч-чего? — Я говорю — входи! — кулаки вновь сжимаются. — Еще раз повторять не стану. К тому же, погоню — останешься здесь навечно, прирастая задницей к причалу. А увидят люди — слухи пойдут. Вэй Усянь медленно поднимается. Ноги затекли, он шатается, но удерживает равновесие. Делает шаг вперёд, потом другой. Останавливается рядом с Цзян Чэном — плечом к плечу, как в детстве. — Спасибо. — Рано. — отрезает глава Ордена. — Переночуешь и вали вон. — Ты так любезен сегодня! — Отвянь. Цзян Чэн поворачивается и идёт к дому. Вэй Усянь — следом, на полшага сзади, тихо ехидно хихикая, в своей манере, словно их не разделяли годы вражды. Шаги обоих звучат в унисон на деревянном настиле и в этом звуке — обещание, которого они оба боятся. Он ведёт брата не в приёмный зал — в свои личные покои, куда не заходят даже ученики. Там темно, ставни закрыты, но Цзян Чэн не зажигает светильников. Садится на циновку, жестом приглашает гостя сесть напротив. Вэй Усянь слушается, скрещивает ноги, оглядывается. Комната почти не изменилась с детства. Те же стены, тот же комод, те же следы от верёвок на потолочной балке — там, где когда-то висела люлька. Только лотос, деревянный, его подарок, стоит на подоконнике, покрытый пылью. — Ты сохранил его. — с тихим восторгом всплёскивает руками Вэй Усянь, глядя на фигурку. — А это.. выбросить забыл. — отмахивается смущённо Цзян Чэн. — Ну коне-е-ечно. Глава Ордена дотягивается до чайника, наливает воду в две чашки. Чай слабый, уже остывший, но он не зовёт слуг. Не хочет, чтобы кто-то видел их вместе. — Пей. — приказывает, пододвигая одну чашку к незваному гостю. Тот берёт, греет ладони о фарфор. Не пьёт — просто держит. — Ты изменился. — с улыбкой говорит Вэй Усянь, глядя на Цзян Чэна. — Стал старше, суровее. — Тринадцать лет — не шутка. — кривит губы тот. — Ты тоже изменился, знаешь ли. Особенно твоё лицо. Не мог найти тело посимпатичнее? Да и худой, едва ли призрак. — Я и есть призрак. — усмехается недавно воскресший. — Только без савана. Цзян Чэн в привычной манере закатывает глаза. Делает глоток чая, но не чувствует вкуса. — Почему ты припёрся именно сегодня? — наконец спрашивает. — Сегодня же день рождения А-Ли. Хотел почтить её память, зажечь свечу. Изначально я как-то, знаешь, не решался идти. А потом подумал: если не сейчас, то когда? Цзян Чэн замирает. Чашка в его руке заметно дрожит и он ставит её рядом, лишь бы не разбить. — Ты помнишь. — утверждает, скорее для себя. — Я всё помню. — спокойно отвечает Вэй Усянь. — Каждый день, каждый час, каждую минуту, когда мы были вместе. Не могу забыть, да и не хочу. Цзян Чэн сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — А-Ли любила тебя. Даже после всего.. даже когда ты... она не переставала. — Я знаю. — голос Вэй Усяня срывается на шёпот. — Но ты не смог её защитить. — Не смог. — соглашается. — И это моя вина. Не прямая, но.. я несу за это ответственность. И буду нести до конца своих дней. Цзян Чэн поднимает голову, смотрит на брата в упор. В его глазах — не ненависть, не гнев. Только усталость и та глухая, ноющая боль, которая никогда не пройдёт. — Я не могу простить тебя, понимаешь? А если не понимаешь, то придётся. Ведь все эти сладкие речи — щепотка соли на сочащуюся рану, которая не затягивается, сколько бы лет не прошло. — Понимаю, что тебе больно, но.. — Заткнись. Просто.. закрой рот. Они сидят молча, глядя друг на друга и в этой тишине нет места прошлому — только настоящее. Тяжёлое, болезненное, но живое. За окном поднимается солнце. Туман рассеивается, лотосы раскрывают бутоны — розовые, белые, фиолетовые, как знамя ордена Цзян. Новый день начинается.

***

Они идут к алтарю предков вместе. Цзян Чэн зажигает три свечи — отцу, матери, сестре. Вэй Усянь стоит в дверях, не решаясь войти. — Да зайди уже, господи. — цедит глава Ордена, не оборачиваясь. — Выключай скромность, которой у тебя отродясь не было. Брат переступает порог, нерешительно подходит к алтарю и опускается на колени. Берёт четвёртую свечу — тонкую, белую, для тех, кого не поминают официально, но кто живёт в сердце. Зажигает её от свечи А-Ли. — Здравствуй. — шепчет. — Я наконец пришёл. Прости, что так долго. Цзян Чэн стоит рядом, не глядя на него. Но он слышит каждое слово, каждый вздох, каждую дрожь в голосе и это вновь ломает внутри что-то толстое, ранее казалось, что непробиваемое, выстраиваемое годами одиночества. — Она бы не хотела, чтобы всё было так. — Я знаю. — отвечает Вэй Усянь, не поднимая головы. — Не одному тебе тяжело. — Тогда живи с этим. — жёстко отвечает Цзян Чэн. — Как я, как мы все. Живи и помни. Но не умирай снова, нет. Это слишком просто. Брат поднимает голову, смотрит на него снизу вверх. Глаза уставшие, не помнящие сна, влажные, но слёзы не текут — застыли на самом краю. — Обещаю, я не умру, пока ты жив. Цзян Чэн отворачивается, сжимая кулаки. — Какое глупое обещание. — бросает он. — Ты не можешь его сдержать. — Могу. — возражает Вэй Усянь. — Я уже умирал дважды — сначала морально, потом физически. Третий раз, знаешь ли, не получится. Цзян Чэн не отвечает, лишь фыркает невнятное себе под нос. А после, выходит из зала предков, не оглядываясь, но Вэй Усянь знает: он ждёт. Там, за дверью, на улице, стоит, прислонившись к стене, вновь утопая в размышлениях о происходящем. Он сидит еще с минуту, складывает ладони, кланяется и поднимается с колен. На душе — пустота, в голове, к его сожалению, тоже. — Я провожу тебя до ворот. — Не надо, я сам справлюсь. — Я сказал — провожу! — отрезает Цзян Чэн. — Какой же ты упрямый, словно баран. Занялся бы чем-то успокаивающим, а. Вышивка там, вязание.. — Всё сказал? — Можно еще картины писать. Хотя, с твоими прошлыми навыками, — кружочек, чёрточка, чёрточка.. — Вэй, чёрт тебя дери, Ин, иди ты в.. Гусу, к своему Лань Чжаню. Полощи ему мозг, не мне. — Ревнуешь, Цзян Чэн? — Отвали. Они медленно идут по белой дорожке к выходу. Вэй Усянь хохочет, по ребячески, как раньше, пока глава Ордена, с прикрытыми глазами, молчаливо терпит, словно между ними не было этих отвратительных лет разлуки. Руки не касаются, лишь в надежде сокращают сантиметры и обратно. Но они рядом — впервые за годы, не по случайности, не по необходимости, а по собственному желанию. У ворот Вэй Усянь останавливается, поворачивается. — Спасибо тебе, за всё. — Отблагодаришь своим отсутствием. Надеюсь, попутный ветер более не принесёт тебя сюда. — Но ведь ты же скучал по мне, признай, Цзян Чэн. — улыбается тот, искренне, в довольстве. — Ни капли. — А я вот скучал и буду скучать, когда прибуду назад в Облачные глубины. — Сочувствую. — глава Ордена скрещивает руки на груди, а в глазах, впервые за долгое время — искра надежды. Вэй Усянь игриво показывает язык, машет рукой на прощание и вновь исходит на улыбку. Они молчат, топчатся на месте, не понимая, как правильно поступить, что вымолвить, чтобы ночные мысли вновь не посещали головы обоих. — Иди уже давай. — беззлобно просит Цзян Чэн, в некоем смущении отводя взгляд. — Тебя заждались, есть кому ждать. — Мы еще увидимся? — Нет. — Хорошо, тогда на следующей неделе. — Ты..! Вэй Усянь хохочет, видя растерянность на лице брата и не дожидаясь удара Цзыдянем в спину, спешным шагом уходит прочь, вперед по дороге, ведущей к горам к Гусу. Цзян Чэн смотрит ему вслед, пока серая фигура не исчезает в утреннем тумане. — Придурок.. — почти беззвучно. — Удачной дороги. Но в голосе его нет злости. Только вновь нахлынувшая грусть и почти незаметная, но всё же, надежда. Он возвращается в свои покои, садится у окна, смотрит на голубое озеро — привычный взору вид. Лотосы раскрылись полностью — розовые, белые, фиолетовые. Вода неподвижна, небо чисто. Всё как обычно. Но что-то изменилось — в воздухе, в свете, в нём самом. На подоконнике стоит деревянный лотос. Тот самый, который он хранил все эти мучительно долгие годы. Цзян Чэн берёт его в руки, гладит шершавые лепестки. Дерево тёплое, живое — как память, которую нельзя убить. — Буду ли я скучать, да? — спрашивает в никуда. Тишина не отвечает. Но в этой тишине больше нет привычной тяготящей пустоты.