Ублюдок из клана Зенин[Remake]

Во время входа в совершенно «безопасную» дверь заброшенной больницы, то мы сразу одновременно почувствовали неприятное ужасное давление. Давление навалилось мгновенно — густое и физически ощутимое. Словно сам воздух превратился в жидкость, в которой было тяжело не то что дышать, а почти невозможно двигаться. Перед глазами запульсировало багровое марево. Пыль? Споры? Единственный надежный источник света было необычное, мистическое и чужеродное красное сияние вдалеке. Что-то вроде лампы или свечи. — Кха-х! Кха-х! Кхм! Я почувствовал, как чужеродная зараза пытается проникнуть в мои легкие. Моя реакция была мгновенной: я ускорил пульс, заставляя проклятую энергию насытить кровоток. Кровь внутри меня послушно отозвалась, выжигая и фильтруя посторонние примеси. Дыхание выровнялось. Макото справился следом, окутав себя защитной пленкой энергии. — Что-то здесь… не так… Наоя-сама? Я не думаю, что нам следует… Он не договорил. Макото хотел предложить отступить, и это был самый рациональный совет, но реальность за нашими спинами уже схлопнулась. Там, где была дверь, теперь зияла абсолютная, матовая чернота. Мерзкий запах гнили и застарелой крови ударил в нос — это была «печать» или мощный барьер, изолировавший нас от внешнего мира. — Здесь или мощный проклятый артефакт, или проклятие уровня «1» и выше, — Макото процедил это сквозь зубы. — Его движения стали резкими и нервными. Он достал упаковку таблеток и, не глядя, закинул в рот добрую половину. Медленно, осторожно и тихо обнажил лезвие катаны из ножен и занял двуручную косую стойку «Вакикамаэ». Ему хотелось чтобы это действительно был проклятый предмет, но наше прибытие сюда заключалось именно для расследования причины исчезновения местных обывателей. По слухам сюда ни раз забредали юные глупые подростки в поиске поймать то самое ощущение опасности. Именно данный факт определил то, что это задание не способно иметь высокий ранг. — *Ту-дум*! *Ту-дум*! *Ту-дум*! Глухие удары, похожие на удары барабанов где-то в глубине здания, заставили нас замереть. На мгновение возникла иллюзия, что это собственное сердце в панике бьется о ребра, но пульс в моих жилах шел в другом ритме. Это был внешний источник. Тяжелый, мерный, вибрирующий звук исходил из самих стен, будто в фундамент больницы было замуровано чье-то исполинское сердце. Коридор казался бесконечным. Здесь не было лестниц — лишь прямая кишка здания, уходящая в темноту. Окна были затянуты чем-то мерзким: черная, вязкая субстанция, напоминающая не то мох, не то клочья грязной шерсти, полностью блокировала внешний свет. Под ногами хрустело битое стекло, а со стен лоскутами осыпалась старая штукатурка. Мое внимание привлекли борозды на стенах. Глубокие, ровные расселины, прорубившие бетон. — «Слишком ровные для разрушения временем», — мысленно отметил я про себя. — «Дистанция между полосами одинаковая. Когти. Большие и очень острые когти.» — Здесь… что-то… что это мне напоминает? — я положил ладонь на висок, давление сердцебиения, сама атмосфера вокруг и это место создает резонанс в моей душе. В сердце. — Ах… Макото, здесь обитает «Подражатель». Он пришел за нашими жизнями. Потому что он играет ими… управляет ими… — я понизил голос до едва различимого шепота: — …совсем как я когда-то. Я выпрямился, глядя в бесконечную пустоту коридора. — Ты и сам уже понял, что мы в ловушке, Макото. В конце нас ждет нечто по-настоящему ужасное. Поэтому позволь мне объяснить тебе его природу. — Вы знаете, с чем мы столкнулись?! — в голосе Макото прорезалась паническая надежда. — Знаете его слабость? Наоя-сама, я слушаю! — Не совсем. Просто одна маленькая, но поучительная история. Кто знает… возможно, это последнее, что ты услышишь из моих уст. — Не нужно драматизировать, господин! — Макото почти выкрикнул это, пытаясь отогнать сколько не мой страх, а собственный. — Не впадайте в панику! Мы выберемся! Я медленно повернул к нему голову. Мое лицо оставалось неподвижной маской. — Ты интерпретируешь мое безразличие за отчаяние, Макото. Ошибочно принимаешь отсутствие эмоций за принятие смерти. Но это не так. Просто молчи и слушай. Я тяжело вздохнул. В груди разлилось странное, почти забытое чувство — не страх, а глубокое и абсолютное принятие неизбежного. — Искусство врачей призвано возвращать утраченное. Сшивать плоть, собирать кости, вырывать из лап смерти то, что ей уже почти принадлежит. Именно в этом их и предназначение. В этом их суть. Каждый из них дает клятву… но что происходит, когда само место, предназначенное для спасения, начинает жаждать крови? Каждый шаг порождал глухое и вязкое эхо. Тени в коридоре сгущались, уплотнялись у нас за спинами, словно конвоиры, не дающие свернуть с пути. С каждой секундой красный огонек впереди пульсировал всё яростнее, а чужое сердцебиение перекрывало все прочие звуки. Я шел медленно, глядя себе под ноги и не позволяя метаморфозам вокруг сбить мой внутренний ритм. Кровь — чужая, старая и проклятая — проступала сквозь поверхности, создавая хаотичную, живую сеть на полу, стенах и потолке. Она поглощала пространство, закрашивая разруху, словно безумный реставратор, пытающийся «обновить» этот гниющий участок реальности. Из стен, разрывая штукатурку, начали прорастать костные образования и лишенные кожи предплечья. Сотни ладоней в едином дрожащем порыве вытягивали указательные пальцы, указывая нам путь в самую глубь. Мой телохранитель. Мой напарник. Он видел лишь старые стены, но я видел изнанку. Проклятые души застряли здесь навсегда. Впечатанные в пол, замурованные в потолок. Это не были полноценные проклятия — лишь ошметки сознаний, неупокоенные и покинутые, теперь ставшие частью свиты одной конкретной сущности. Здесь определенно затаилось нечто могущественное. Я еще никогда не сталкивался с «Особым рангом» лицом к лицу, но инстинкты, обостренные гемомансией, кричали об одном: мы в ловушке. Никто, кроме существа высшего порядка, не способен так мгновенно, изящно и просто превратить «охотников» в «добычу», захлопнув за ними капкан реальности. Всё это время данное место не просто было оккупирована проклятьем. Сама сущность здания была манифестацией из множества проклятых душ. Что-то или скорее кто-то разбудил этот ужасный и чудовищный спящий улей. — …но что будет если клятву невозможно сдержать из-за обстоятельств на которые данный врач не способен был как-то повлиять? Когда обстоятельства сильнее тебя, а мир, который ты пытался лечить, внезапно решает тебя уничтожить. — Несправедливость — отличная почва для ненависти. Жизнь того человека не просто утекала, она рассыпалась в прах, кусок за куском. Потерять работу из-за всплеска эмоций по причине не желания смириться с несправедливостью и глупостью людей. Потерять дом из-за пожара каких-то ненормальных ненавистников, «праведников» и борцов за справедливость, потерять любовницу, которая действительно старалась в это ужасное время поддерживать, но сломилась, испугалась и ушла под тяжестью испытаний и невзгод. Но самое, наверное, жалкое и ироничное было именно то, что он умер совершенно один, наедине с раком легких. Наедине со своей болезнью окутанный страхом, жалостью, ненавистью ко всему, кем он был, и чем стал. Доброта, милость и благосклонность в конце-концов не дало ему абсолютно ничего. Не было денег, друзей и никакой надежды на спасение. В последние мгновения данный врач испытывал лишь одно всепоглощающее чувство. Не страх, ненависть или жалость. Нет. Потому что понимал, что всё уже вскоре должно закончиться. Будет долгожданный покой и отдых от боли и страданий. Он испытывал… разочарование. Он должен был злиться на мир который просто-напросто выбросил и забыл его, но на самом деле он разочаровался именно в Себе. Нужно было быть эгоистичнее, наглее, хитрее и забирать то, что ты считаешь твое по праву. Потому что именно это «Зло» контролирует мир. Его жизнь была уничтожена из-за общества которое уже заранее сочло его злодеем. Ложные продажные параграфы и статьи создают через социальную медию огромное безмозглое стадо людей которые пишут не самые приятные вещи и желают увидеть возданную справедливость, жестокость и… смерть. Все, кто имеет нужную силу и власть просто насмехаются, издеваются и пытаются сломить без прямого личного взаимодействия. Одна книга жизни была окончена, но внезапно началась вторая более приятная книга. Новое начало, новая жизнь и новый шанс. — Так вы хотите сказать, что этот дух тоже разочаровался в своей природе? — Макото нахмурился, пытаясь осознать масштаб моей исповеди. — Здесь когда-то была больница, и кто-то из врачей… — Понятия не имею, — отрезал я, не сводя глаз с багрового сияния впереди. — Я лишь чувствую наше родство. Сходство мук. «Подражание» может принимать разные формы, но мне слишком знакомо это послевкусие разочарования. Гул сердцебиения стал невыносимым. Виски сдавило железным обручем, а в ушах стоял сплошной звон, но мы наконец достигли цели. Двойные двери операционной, над которыми пульсировала круглая красная лампа. Стоило нам замереть перед порогом, как барабанная дробь сердца внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину. Створки дверей с протяжным, приглашающим скрипом медленно разошлись в стороны. Макото решительно кивнул и первым шагнул в темноту. — Ах… Новые… пациенты? — голос проклятия был похож на скрежет скальпеля по кости. Она была огромной — почти два с половиной метра роста. Изношенная, рваная форма медсестры едва прикрывала бледную, как у трупа, кожу, испещренную багрово-черными венами. Лицо скрывала марлевая повязка, а на глаза ниспадали сальные, смолисто-черные волосы. Её пальцы в обрезанных перчатках заканчивались уродливыми когтями. В левой руке она сжимала внушительный шприц, наполовину заполненный густой кровью, а в правой — изъеденный ржавчиной скальпель. Она стояла к нам спиной, сосредоточенно вычерчивая что-то на разложившемся трупе. Сама операционная из-за искажения пространства больше напоминала тронный зал, заполненный красно-черными миазмами. В два ряда, друг напротив друга, стояли десять коек. На каждой — иссушенное, искаженное агонией тело. Подростки, старики… Все те, кто совершил ошибку, переступив порог этой больницы. На пять секунд нас парализовало. Давление Особого ранга было настолько чудовищным, что инстинкты орали лишь об одном: беги или умри. Пропасть между этим существом и всем, что я изгонял раньше, была бездонной. Сама её аура, бьющая из-под ног черным пламенем, не оставляла иллюзий. Мы с Макото среагировали одновременно, нанося себе «отрезвляющие» раны, чтобы сбросить оцепенение. Мой кинжал глубоко вошел в бедро, заставляя кровь закипеть и вытолкнуть паралич. Макото же полоснул себя лезвием по шее, оставляя тонкую алым черту, и тут же перехватил катану в высокую стойку. Он поставил всё на один единственный контратакующий выпад. — Не успела подготовить новые места, но ничего. Импровизируем с тем, что есть, — проскрежетала она. Медсестра начала поворачивать голову. Медленно, с влажным чавканьем разрываемой плоти и сухим хрустом позвонков — угол был абсолютно неестественным, тошнотворным. Из её глазниц, полыхающих алым, сочилась вязкая черная субстанция имитирующие слезы. — Что ты здесь делаешь? — мой голос разрезал тишину операционной. Тело уже было взведено, как пружина, готовое к смертельному рывку. Существо полностью развернулось к нам и с пугающей обыденностью указало когтем на свою грудную клетку. — Я?.. Я работаю! — в её тоне прорезалось неуместное, безумное веселье. Она зажмурилась в лисьей улыбке. — В последнее время стало так сложно ориентироваться… А пациенты, — она бросила нежный взгляд на иссушенные трупы, — так любят спать. Ну, ничего. Каждый, кто пришел к нам, получит заслуженное лечение. И отдых. Она не осознает, кто она? Не понимает, что она — сгусток проклятой злобы? Это ломало мои представления о проклятиях. Обычно они — рабы инстинктов. Уничтожают, убивают и пожирают людей. Здесь же была искаженная человечность, что пугало в разы сильнее. Макото нервно мазнул взглядом по моему плечу, ища приказа. — Ты помнишь свое имя? — бросил я, надеясь на секундное замешательство. — Имя?.. Хм-м-м… — она уронила голову, обхватив её когтистыми лапами. Наш шанс. Макото сорвался с места. Его рывок был безупречен, удар сверху вниз должен был разрубить череп, но лезвие лишь высекло искру, оставив на коже твари жалкую царапину. Она даже не вздрогнула — лишь качнулась, как маятник, и с филигранной точностью вогнала шприц Макото прямо в плечо. «Проекция» Мир вокруг застыл, распадаясь на 24 кадра в секунду. Мой полупрозрачный белый силуэт прорезал пространство в низком старте. Ладонь коснулась её плеча, накладывая печать правила. Проклятие застыло, превращаясь в плоскую «2D» декорацию, лишенную объема. Моя правая рука — три выпада будто сливаются в один, быстрых, как росчерк пера. Кинжал с треском проламывает стеклянную поверхность плоской реальности, возвращая ей объем. Секунда возобновила свой бег. Три точки удара взорвались фонтанами черно-красной крови, словно замедленная съемка катастрофы. Один из всплесков крови случайно попадает на мою правую руку. — К-х-м! — она лишь поморщилась, будто от укуса осы. В ответ последовал чудовищный дугообразный взмах скальпелем. Горизонтальная линия разреза вскрыла грудь Макото, фонтан крови брызнул мне в лицо, а лезвие уже летело дальше, стремясь распороть и меня. «Проекция». Прости, Макото, но по моим расчетам, я не успею вытолкнуть тебя и уйти сам. Скользящий рывок назад. Даже ускоренная секунда позволяет лишь в последний миг отклонить голову, пропуская лезвие в миллиметрах от лица. Один легкий шаг — и я разрываю дистанцию. У Макото дела обстояли паршиво. Его плечо вздувалось на глазах, разрывая ткань униформы; мускулы под кожей пульсировали, наливаясь темно-фиолетовым, а затем мертвенно-черным цветом. Плоть была готова взорваться изнутри. Собрав остатки своей силы и воли, Макото выдал яростный боевой клич. Удар лбом в лицо твари, следом — сокрушительный пинок в корпус. И в момент касания пространство исказилось. Черная Молния. Вспышка черного разряда ознаменовала идеальное слияние проклятой энергии и физической силы в пределах миллионной доли секунды. Удар возведенный в степень 2.5, пришелся не только по телу, но и по самой душе проклятия. Мой телохранитель говорил, что он в лучшем случае может её создать раз в месяц. По чистой абсурдной удаче. Медсестру отбросило: затылок дернулся вперед, глаза закатились, а тело на миг превратилось в изломанную, беспомощную куклу. — Кх-Аргх! Наоя-сама…! Кровь в шприце — это…! Кх! КХА-А-А-А!!! — крик Макото перешел в хрип. В его глазах читалась первобытная ненависть. Не теряя ни мгновения, он перебросил катану в левую руку и одним слитным движением под корень отсек себе правую руку вместе с плечом. «Проекция». Третья за бой. Мир снова застыл в раскадровке. Моя правая рука была залита её кровью — едкой, ядовитой субстанцией, которая уже начала пожирать рукав и вгрызаться в кожу. Еще секунда — и я растворюсь в этой кислоте. Рывком срываю с себя остатки верхней одежды и бросаюсь на ошеломленного врага. Последняя «безопасная» секунда истекла. Я набрасываю пропитанную ядом тряпку прямо на лицо медсестры, и мой кинжал с хрустом входит в её череп, вбивая тварь в пол. Она рухнула навзничь, раскинув руки в форме «звезды». Я тут же бросился к Макото. Дело было дрянь. Кровь толчками покидала его тело через обрубок плеча. Он пытался создать импровизированную пробку из проклятой энергии, чтобы остановить кровотечение, но настоящая проблема была в другом… — Кхм…! Тч! Мои дела… совсем плохи… да? — прохрипел Макото. Я промолчал. Не хотелось ни сквернословить, ни озвучивать очевидное. Его кожа стала мертвенно-бледной, а черно-фиолетовая сеть раздувшихся вен на шее ясно говорила: зараза, которую вколола тварь, уже достигла сердца. Ампутация лишь ненадолго отсрочила неизбежное. Мы пятились назад. Макото шел, согнувшись пополам, опираясь то на кончик катаны, то на склизкую стену. Его дыхание — рваное, жадное — заполняло коридор предсмертным хрипом. — Наоя… Наоя, оставь меня. Я уже обречен. — специально обращается без уважения статуса, так как ощущал приближения конца. Хочет чтобы я его запомнил, да? Я позволил ему сползти по стене. Он замер, судорожно хватая ртом воздух, и в его глазах застыл немой вопрос. Он не понимал, почему я просто стою и смотрю на него с этой тяжелой, выжженной изнутри грустью. — Дело вовсе не в героизме, Макото, — тихо произнес я. — Ты так и не понял? Мы были обречены в ту секунду, когда переступили порог. Я обернулся. Красный огонек над дверью операционной вспыхнул с новой силой. Медсестра поднималась — неестественно, сломано, в лучших традициях хорроров про оживших мертвецов. Физические повреждения для неё были лишь досадной помехой. И снова ударили барабаны. Ту-дум. Ту-дум. Ритм оборвался в тот миг, когда она совершила чудовищный, смазанный рывок вперед. Из моей ладони, напитавшись вытекающей кровью, сформировался кинжал — мой «Красный Клык». Я выставил блок, точно рассчитав траекторию, но разница в массе была фатальной. Скальпель с сухим звоном выбил мой клинок и глубоко полоснул по груди. Боль, похожая на раскаленные корни, мгновенно проросла от раны по всему телу. — Вам обоим требуется… отдых… — проскрежетала она. В её левой руке вместо шприца сформировалась жуткая перчатка. На каждом пальце — длинные иглы, соединенные трубками с конусообразным сосудом на предплечье. Красно-черная жижа внутри бурлила. Она собиралась испытать этот коктейль на мне. «Проекция!» Я попытался уйти, убежать и оставить Макото, но где-то в глубине души, я знал, что это конец. Здесь виновата не моя особая удача, а мое собственное невежество. Любопытство хирурга пересилило рациональность мага. Моя единственная надежда была на то, что она отпустит меня и выберет что-то более простое и легкое, но на девятый шаг выхода из образа проекции моя спина пробивается пятипалой ладонью. Пять ржавых, мерзких и отвратительных игл впрыскивают неизвестный состав в мою грудную кровеносную систему. — Тч… П-проклятье… и почему… я ощущаю…? Вместо ожидаемой вспышки боли пришла тяжелая и ватная сонливость. Перчатка ввела не яд и не кислоту. Она отключила нервные окончания, погружая сознание в липкий кисель. Наркоз… Ах, а она действительно настоящий врач… Сознание утопало, погружаясь всё глубже в вязкую тьму. Я не сопротивлялся. Я добровольно позволял бездне тянуть меня на дно в попытке увидеть, ощутить и, наконец, вспомнить то, что так старательно прятал. Отличить сон от реальности было легко, но покинуть это марево я не мог. Кто-то удерживал меня здесь. Ах, ну конечно. Это был я сам. Мне нужно вспомнить причину и снять с себя личину того, кто должен обязательно играть лишь на одной или другой стороне. Пробуждение в во втором мире было странным. Бескрайние возможности, несмотря на то, что я буквально очнулся в мусорном баке. Малолетний сирота без гроша, без связей, без прошлого. И это было… прекрасно. Лишь потеряв всё, мы обретаем истинную свободу. Для меня было открыто всё и вся. Никто и ничто не было способно меня остановить. Ну, а когда кровь стала моей формой силы, развития и эволюции это был лишь вопрос времени прежде чем уже лично я буду принимать решения. Лечить, защищать, наблюдать, калечить, убивать…? Я был способен делать всё это и никто и ничто не было мне указан. Я лишь поступал по своему. Потому что я ощущал, что это было правильно. Но это была ложь. Моя любимая ложь в которую я любил верить. Сама роль героя никогда не прельщала меня своей зыбкостью. Сегодня ты — идол и защитник, а завтра одна осечка, один неверный жест — и толпа с упоением нарекает тебя монстром. Моя способность уже в чреве лишала перспективу на обычную и тихую жизнь. Каждый герой зависит от чужого мнения. Злодей или Антигерой в этом плане честнее. Он не спрашивает разрешения, не ищет оправданий и не судит по совести или морали. Он просто действует, ведомый личными желаниями и целями. Возможно, эти цели аморальны или жестоки в глазах общества, но именно это делало таких личностей для меня понятными, удобными… осязаемыми. Власть, деньги, желание прожить на миг дольше остальных — в этом есть искренность. Настоящая и откровенная честность. Меня очаровывало «Зло». Ведь оно — один из истинных двигателей процесса. Без тьмы нельзя создать свет; без антагониста не родится герой. Люди лгут себе, говоря, что любят только добродетель, но на самом деле они жаждут хороших злодеев. Я наслаждался этим бесконечным спектаклем. Я вырезал скучных подонков и исцелял тех, чья натура казалась мне многогранной. Когда я осознал, что «Зло» — понятие сугубо субъективное, я обрел истинную свободу выбора. Моя сила стала ключом к дверям, за которыми ковалось будущее. Я был влюблен в испытания, в искусство сражения и эстетику оружия. Потому что лично для меня боль — это единственное неоспоримое доказательство жизни. Разрушение же было лишь инструментом, позволяющим сохранить это хрупкое и тонкое воплощение «Мира». Страдание, имеющее цель, доказывало мою решимость и преданность моим принципам. Моя техника требовала крови и мук, и я принимал это как за благословение. Я впитывал чужие жизни, становясь их частью. Но эта хаотичность пугала окружающих. Им хотелось ясных ответов и прямых путей, а не видеть бесконечное множество истин, которые я нес в себе. — Ты не можешь меня убить, «Скарлет». Красный плащ с капюшоном скрывал тело, с головы до ног замотанное в белые бинты. Металлические прутья, повинуясь её воле, с визгом вырывались из стен, пронзали мою плоть и пригвождали меня к месту, не давая сделать и шага… дальше… туда, где кипела жизнь. Я хотел видеть. Хотел чувствовать. Хотел испытать их всех! Подарите мне результат, достойный он или нет! Покажите свои истинные лица перед ликом смерти! Позвольте мне стать тем самым оружием, которое человечество веками ковало во имя созидания и разрушения. Мое тело, ведомое инстинктом силы, расплавилось, стекая по прутьям густой красной жижей, и вновь воплотилось перед ней. Ванда Максимофф. Алая Ведьма. Моя дорогая Скарлет. — Я знаю, что не могу убить тебя, — её голос дрожал от напряжения, — но я могу отправить твою душу так далеко, что ты никогда не найдешь дорогу назад. Ищи другое место для игр, Красный ******. Твой эгоизм, твоя жадность и безумное желание сохранять на своей игральной доске и Светлые, и Темные фигуры делают тебя слишком опасным. Для всех нас. — Какая жалость, — я театрально поклонился, источая почти искреннее сожаление. — Какая жалость, что из нас двоих именно я хочу освободить Магнето, который сражался за вас, пока люди пытались стереть нас с лица земли. Дженоша — лишь один из их бесчисленных грехов, Ванда. Я лгал себе, что у моего попадания сюда нет причины. Я знал её с самого начала. Любой изгой, не принимающий сторону, считается безумцем. Нелогичный, неконтролируемый, опасный. Слишком хаотичный и неконтролируемый для злодеев и абсолютно невыносимый для героев. Бесконечный, вечный и мертвенно-тихий кровавый океан. Мой истинный дом. Зеркало моей души. Я дремал. В этом вязком полусне я лежал на боку, не желая возвращаться в реальность. Половина моего лица и тела была погружена в мутную алую воду — полупрозрачный черно-красный океан крови, в которой медленно дрейфовали скелеты, трупы и извивающиеся, полуживые формы низшего бытия. Наоя — настоящий владелец этого имени — выглядел рядом в этой «воде» со мной крошечным, жалким и ничтожным. Он отчаянно дергал меня за руку. Нет, не чтобы утопить. Даже эта слабая душа осознавала пропасть между нами. В его глазах застыл первобытный страх и мольба. Он хотел, чтобы я поднялся. Чтобы «Я» наконец проснулся. — ~Ладно-ладно, встаю~. Я лениво потянулся, зевнул и начал подниматься. Мои стопы уверенно коснулись зеркальной глади кровавых вод. Над океаном догорал черный закат, источая блаженное багровое сияние. Мой личный манифест: любой свет можно задушить тьмой, и эти начала вечно будут рвать друг друга на части, истекая кровью в борьбе за господство. Настало время. Пора снять лимиты с разума… или с того, что здесь называют душой. Удивительно, как долго мне удавалось притворяться этим самовлюбленным мальчишкой по имени Наоя. Ладонь непроизвольно легла на лицо, пытаясь скрыть, запечатать эту мерзкую, предвкушающую ухмылку. Чистый, неразбавленный кайф от близости боли, страданий и смерти. Всё, что этот мир пытается навязать тебе, можно с легкостью вернуть обратно. Истина в том, что каждый получает по заслугам. Разумеется, в те моменты, когда это удобно мне. В остальное время? Искреннее лицемерие и ложь. Я буду использовать «Зло» себе во благо. Пока мне это не надоест. Пробуждение вышло максимально скверным. Она нашла для меня кровать. Черные жгуты, тугие и липкие, намертво пригвоздили мой торс, живот и ноги к металлическому каркасу. В левую вену была вбита игла капельницы, но этот аппарат работал на износ в пользу самой «больницы». Из меня выкачивали жизнь, замещая её густой, чужеродной проклятой кровью. Она не усваивалась, она вытесняла мою суть, превращая тело в иссушенную, пустую мумию. Единственный шанс выжить — это принять правила игры. Навязать сражение там, где эта тварь считает себя хозяйкой. Мне нужно забрать, поглотить и подчинить ту кровь, которой питается это место. И в этот миг комфортная иллюзия операционной окончательно рассыпалась. Стены, пол и потолок обнажили свою истинную природу — сплошная, пульсирующая плоть. Розовая, сочащаяся сукровицей масса сокращалась в такт биению невидимого сердца. Из стен, словно вены, выходили органические трубки, обвивающие конусные капсулы капельниц. Здание не просто было оккупировано проклятием — оно само было желудком, перемалывающим глупцов, рискнувших переступить порог. Тело слабело, немело, пытаясь снова соскользнуть в спасительное забытье наркоза. Яд был создан для «милосердной» смерти — тихой, спокойной, незаметной. Но тени тех, кто погиб здесь до меня, не были согласны. Они не имели ртов, но я слышал их крик — беззвучный, разрывающий душу вопль в слепой надежде, что кто-то услышит, спасет, даст им шанс сбежать. Я закрыл глаза, принудительно усмиряя хаос в мыслях. В моем внутреннем взоре проявились две нити: тонкие, бесконечно длинные и враждебные друг другу. Моя кровь. И её кровь. Мне нужно было создать между ними симбиоз, а затем, вывернув саму суть своей энергии наизнанку, заставить тело поглотить проклятую субстанцию. — Трансмутация Тела в Душу. Это было безумие. Чистый и неразбавленный риск. Один неверный шаг — и я окончательно перестану быть человеком, навсегда став частью этого проклятого улья. Обмен был честным: зло на зло, тьма на тьму, кровь за кровь. Капельница захлебнулась. Направление потока изменилось, и теперь уже я высасывал энергию из самого здания. Негативный поток хлынул в мои жилы, принося с собой первобытную, ядовитую ярость. Хотелось рвать, крушить и стирать в порошок всё сущее. Значит, именно это чувствуют Проклятья каждую секунду своего бытия? — Кх! М-х-м! Тч! Тело колотило в конвульсиях, зубы скрежетали, готовые разломаться на части. Изо рта хлынула густая черная жижа — излишки, «мусор», который мой организм отказался принимать. Как только эта плесень покинула меня, я почувствовал, как тьма внутри затихает, подчиняясь моей воле. Я запечатал её в глубине своего естества. Я — человек. И я выбираю свой путь сам. Я буду вечно танцевать на этой грани, переходя с одной стороны на другую, выдумывая себе причины и предназначения. Пусть это будет ложью, но эта ложь — мой щит. В этом мире и так достаточно монстров. Не стоит плодить новых. Здесь слишком много способов развлечься, чтобы сводить всё к примитивному циклу разрушения. Кровь в пакетах закончилась. Черные ремни с треском лопнули, не выдержав давления моей обновленной силы. Тело стало пугающе легким и могущественным. Если раньше я скрывал свою суть, то теперь я горел в этой мгле ярче любого проклятия. Я сел на койке. Оказалось, эта «заботливая» тварь успела переодеть меня в белый больничный халат. Благо, хоть белье оставила. Я перевел взгляд на соседнюю кровать. Макото… Он был мертв. Иссушенный бледный труп. Она даже аккуратно перевязала его культю, но «лечение» убило его. Она просто не понимала разницы между спасением и забоем. — Пациенты не должны покидать свою постель, — раздался скрежет её голоса. Она стояла в дверях — истинное «Сердце» этой больницы, её связующее звено, подпитываемое агонией падших. Медсестра наконец решилась раскрыть все свои карты. В пугающе спокойной, почти механической манере она полоснула себя по запястью, обрушивая на меня поток заговоренной крови. Я сделал короткий шаг в сторону. Моя ладонь легла на затылок, пальцы впились в плоть, нащупывая основание костного мозга. Одним медленным, выверенным движением я вырвал собственный позвоночник. Влажный хруст разорванных связок потонул в гуле проклятой энергии. Кость в моих руках мгновенно удлинилась, сегменты срослись и изогнулись, принимая форму боевой косы. Спина отозвалась вспышкой жара — потерянный скелет регенерировал за доли секунды, подпитываемый океаном поглощенной крови. Я выставил косу перед собой, раскручивая её так быстро, что она превратилась в гудящий костяной диск. Желтые искры брызнули во все стороны, когда мой импровизированный щит отразил шквал её скальпелей. Тварь вскинула свободную руку, и с потолка на меня дождем посыпались шприцы, хирургические ножи и массивные черные иглы. — Кровавый Щит. Я поднял ладонь, материализуя над головой багровую плоскость. Железо со звоном застряло в вязкой защите. Не давая ей перехватить инициативу, я сделал широкий, властный шаг вперед. — Шипы. Из пола передо мной рванул ряд багровых пиков. Скорость сыграла с проклятием злую шутку: она насадила себя на них всем весом, не успев затормозить. От удара повязка на её лице лопнула, обнажая разорванный до ушей рот, усеянный рядами игловидных зубов. — Полная синхронизация требует времени, — спокойно и просто произнес я, глядя в её пустые глазницы. — Поэтому мне приходится озвучивать каждый шаг. Но благодаря тебе я научился преобразовывать искусство воли в осязаемую реальность. Для блага или вреда? Неважно. Она не ответила. Проклятье словно не замечала ни своего положения, ни торчащих из спины шипов. С диким усилием она сорвалась с острия, и её плоть начало регенерировать прямо на моих глазах. — Ты вполне сносно манипулируешь кровью, — констатировал я, наблюдая за её мгновенной регенерацией. — Повышение чувствительности, паралич, усиление тела до предела…? Ты можешь заставить плоть взорваться или погрузить её в абсолютный наркоз. Но всё это — лишь базовые умения. Поверхностные знания дилетанта. Она замерла. На изуродованном лице застыл немой вопрос. Похоже, она до последнего отрицала свою природу, искренне веря в миссию спасения. Любопытный феномен — проклятие с комплексом мессии. — Я… я вовсе не причиняла вреда, я лишь… — проскрежетала она. — Взгляни правде в глаза, — мой голос ударил наотмашь. — Ты — Проклятие. Вспомни. Пробудись. Она не стала спорить. Медленно опустив взгляд, она осмотрела свои когтистые лапы, иссохшие трупы на койках и пульсирующую плоть стен. Осознание пришло вместе с чудовищным визгом, от которого лопнуло единственное черное стекло в зале. Яростный конус черно-красной энергии прошил потолок. Тварь сорвалась с места, несясь на меня в первобытной злобе. Я не шелохнулся. Она была моим идеальным манекеном, на котором я вспоминал основы своего искусства. — Создавать оружие из крови — это основа. Истинное мастерство требует воображения и жесточайшей фокусировки. Я закрыл глаза на долю секунды, запуская Трансфигурацию Тела. Тело начало стремительно меняться, подгоняя параметры под мой идеальный боевой образ. Мой рост увеличился, мускулы вздулись, покрываясь сетью напряженных вен. В разгаре трансформации я не мог ответить на её выпад. С двух рук она выполняет по мне крестовой взмах. Моя обнаженная грудь вспыхнула, высвободила кровь, и в след за этим в низкой стойке бегуна проткнула в выпаде с двух рук насквозь мою грудь. — Карма, — я выставил указательный и средний пальцы, направляя их сначала на свои раны, а затем на неё. — Вуду. В то же мгновение её грудная клетка взорвалась. Идентичные разорванные раны проступили на её теле, заставляя тварь захлебнуться уже собственной кровью. Она была шокирована, но всё еще жива. Пользуясь её замешательством, я перехватил её запястья и вложил всю силу нового тела в сокрушительный хук в её голову. Удар выбил раскрошил, раздробил и разломал на мелкие осколки с кровью её челюсть. Проклятие отлетело, несколько раз подпрыгнув на полу, как тряпичная кукла, и с глухим ударом впечаталось в стену и вызвала на пару секунд грохот и тряску как от землетрясения. Моя правая рука не выдержала нагрузки — кулак был раздроблен, а кости пальцев искажены. Тело еще не успело полностью адаптироваться к такой мощи. Но спустя пару секунд, под аккомпанемент сухого хруста, кисть вернула себе привычную форму. — Кровью можно влиять не только на плоть, но и на разум. Щелчок пальцами — и структура её восприятия рассыпалась. Необязательно говорить или выкрикивать команды, когда жест может стать безусловным сигналом к исполнению приговора. Медсестра резко замедлилась. На каждый её отчаянный спринт пол отзывался лесом багровых кольев, вырастающих точно под её стопами. Скорость спринта не превышала человеческую от того это и выглядело крайне жалко и почти нелепо — бежать прямо на меня. Левый большой палец хрустнул о мой средний палец. — Изменение структуры. Кровавые пики, уже обретшие плотность кости, мгновенно перетекли в жидкую, густую и невыносимо липкую форму. Они облепили её, вспыхивая бушующим пламенем. Словно живая смола, вгрызающаяся в сущность. — КХЬ-Я-Я-Я! А-А-А-А-а-а-а! — её визг захлебнулся в огне. Ни ярость, ни ненависть не могли заглушить и потушить эту агонию. Чистая, первобытная боль сожжения. Я не дал крови испариться; она впитывалась в её проклятую суть, становясь частью её «Я». Чем выше твой опыт и понимание искусства, тем глубже ты можешь задать планку этого влияния. Еще один щелчок. Пламя потухло. Она замерла, зависнув на месте обугленным черным изваянием. Чужая кровь открыла мне её память. Я увидел эту больницу десятилетия назад. Оккупация какой-то группировкой. Бойня: мафия вырезала персонал, детей и больных ради нелепой мести — врачи не спасли их босса, а значит, виновны все. Японские гангстеры тех лет не знали чести, руководствуясь лишь фанатичной лояльностью. Все данные смерти создали идеальное место для формирования спящего проклятого «предмета» — заброшенной больницы. Но сама манифестация этой медсестры до последнего цеплялась за остатки невинности. Это была её мечта — спасать людей. Иронично и почти смешно: в свой первый официальный рабочий день она плакала на коленях под дулом пистолета, жалуясь бандитам, что это «нечестно». Она так и не успела понять, что значит быть врачом. — Стирание… Формирование фальшивых воспоминаний… Интеграция… — я дирижировал её сознанием, как на сложнейшей операции. — Готово. Остался последний штрих. Я громко хлопнул в ладоши. Тело медсестры лопнуло, исчезая в ослепительной багровой вспышке. Но её душа не развеялась — она осталась здесь, темная, блуждающая в моей крови. У меня была мысль создать фамильяров или оставить её для экспериментов, но в голову пришла идея получше. Куда более изящная. — Создание. На полу наши потоки крови встретились, сплетаясь в сложный пульсирующий узор. Алая материя пенилась, обретая плотность и форму, пока передо мной не возникла обыкновенная, на первый взгляд, черная кошка с пронзительными красными глазами. Моя техника не просто дала ей плоть, она наложила на неё слой «нормальности», скрывая истинную природу проклятия от любого магического взора. — М-мяу?.. — Ну-ну, не бойся, — я протянул ей свою руку. В этом маленьком теле всё еще теплились остатки человеческой личности, но её память была выжжена и переписана. Теперь она была чистым листом. Любое создание, порожденное таким образом, неизбежно будет тянуться к своему творцу. — Иди ко мне, — она неуверенно подступает и встает рядом со мной. Все ещё любопытно и интересно наблюдает за мной. Придумаю ей имя чуть-чуть позднее. Сейчас у меня нет на это времени. Я почувствовал, как напряжение спадает. Удерживать пиковую форму «Изгоя» становилось всё труднее — нынешний сосуд по имени «Наоя» еще не был готов к таким нагрузкам. Нужно было срочно придумать правдоподобную легенду для клана, но у судьбы, как оказалось, было особое чувство юмора. — Кх… М-х-м… Тихий хрип заставил меня обернуться. Мой телохранитель. Я был уверен, что он мертв, но Макото оказался куда крепче, чем я думал. На грани гибели его тело инстинктивно запустило процесс автономной циркуляции: проклятая энергия имитировала кровоток, поддерживая подачу кислорода и электрических импульсов в мозг. Организм вцепился в жизнь мертвой хваткой, адаптировав принцип «переливания» ради выживания. Потрясающий феномен. — Макото?.. Ах ты, везучий сукин сын. В награду за стойкость я решил вернуть напарнику руку. Манипуляция кровью и плотью позволила восстановить утраченное, напитав его тело жизненной силой, необходимой для выживания. Но теперь пришло время для «грима». Я материализовал красный скальпель. Точный надрез здесь — шрам в форме лезвия у самого глаза, чудом не задевший зрачок. Здесь — рваная рана, тут — глубокая гематома. Главное — баланс. Слишком легкие ранения вызовут подозрения, слишком тяжелые — вопросы самому факту выживания. Никто не должен догадаться, как мы выжили после такой кровопотери. — Моя очередь… Я перекинул Макото через плечо и направился к выходу. Со смертью «Сердца» здание мгновенно утратило морок. Пульсирующая плоть исчезла, оставив лишь пыльные руины, тишину и покой. Я просто прибрал мусор, оставленный людьми прошлого. У самого порога из лужи тени протянулась изящная алая рука, подавая мне мою «раскладушку». Я раскрыл её, набрал номер, принудительно вызывая в горле спазм и привкус крови. Мой голос должен звучать на грани обморока. — Наобито… отец… задание в больнице… адрес в СМС… Я… К-ха! — Наоя?! Наоя! — рявкнула трубка. Я театрально рухнул лицом на дорожную пыль, не разрывая соединения, чтобы он «услышал» мое падение. — Изменение структуры, — прошептал я едва слышно. Тело послушно вернулось в образ хрупкого подростка. Моя разорванная одежда, сломанный кинжал, изувеченная катана, которую Макото всё еще сжимал в беспамятстве. Всё на месте. Макото будет щедро вознагражден за свою доблесть и храбрость перед лицом смерти. Всё прошло гладко. Совет клана и отец проглотили легенду о встрече с Проклятием первого ранга. В этой истории не было пробелов, потому что её написал я, а остальным было удобнее списать всё на удачу. В клане Зенин привыкли к риску — это их хваленая «самурайская честь», которой они прикрываются четыре сотни лет. Кто-то втайне жалел, что я выжил, метя на мое место, другие — искренне зауважали за бесстрашие. А я лишь смотрел на них и мягко улыбался про себя. Спектакль продолжается. Два года спустя. 21 Января 2002 год Два года пролетели незаметно. За это время я ещё больше вырос и за это время я не особо много выходил на задания или миссия. Наобито, мой отец, после того случая в заброшенной больнице стал излишне щепетилен: миссии теперь выдавались порционно, только проверенные и гарантированно соответствующие рангу. Я не жаловался. Свободное время я конвертировал в тренировки, чтение и инвестиции. Моя «зелень» на бирже цвела, а влияние на ключевых людей в правительстве и бизнесе росло. Маги правят тенями, но миром правят те, у кого в руках капитал. Вчера был особенный день. Мисаки успешно родила близнецов. Во время обнаружения её положения наш клан был вынужден по понятной причине заменить её. Какая-то Каору-сан, её знакомая. Спокойная, сдержанная и самую малость нервная. Ей была непривычна моя тихая, спокойная и почти добрая насмешливая натура. У меня было какое-то неприятное предчувствие, а потому уже сегодня я хочу обратиться к Мисаки, но лишь после тренировок. Во время обеда. Я уже привык выполнять этот стандартный приятный комплекс. Мой голый мускулистый спортивный торс блестел от пота и падающих с неба снежинок зимы. На мне лишь спортивные мешковатые штаны и массивные кроссы с шипами. Для занятия мыслей в голове использовал новенький кассетный плеер с проводными наушниками. Слушал местную красивую классику: Mayonaka no Door / Stay With Me. — ~У неё такой ангельский голос.~ — хорошо что местный интернет позволил мне вовремя с ней связаться. Так уж сложилось, что у неё был рак шейки матки, что должен был забрать её еще год назад, но я решил, что этот голос стоит того, чтобы помочь ей своей магией крови. Моя «доброта» продлила её жизнь, а мне подарила эстетическое наслаждение во время тренировок, занятий и отдыха. Я бежал по белой дорожке, вызывая очевидный хруст снега под ногами. Изо рта вырывался густой пар, а мокрая челка лезла в глаза. Впереди маячила «моя» гора. Всего восемьсот метров в высоту, но для кого-то она все ещё была тяжелым испытанием. Сколько раз я поднимался на неё за эти два года? Тысячи? Десятки тысяч раз? Мой уже привычный ритуал. Я бросил взгляд на наручные часы, закрепленные на внутренней стороне запястья. Пора возвращаться. Время — единственный ресурс, который я не привык тратить впустую. Сполоснув разгоряченное тело в душевой, я сменил спортивную форму на новый комплект: черная водолазка плотно облегала торс и шею, подчеркивая выверенные твердые линии мышц, а черные штаны и легкие кеды завершали образ. В своей комнате я не спеша приготовил кофе. Аромат свежемолотых зерен заполнил пространство; я плеснул в чашку немного холодного молока — не только чтобы сбить температуру, но и чтобы придать напитку нужную мягкость и нежность. Сделав первый глоток, я вышел в коридор особняка. Путь лежал к апартаментам Мисаки. Мне не требовалось разрешений или приглашений — статус будущего наследника делал любые формальности излишними. Проходя мимо главной тренировочной площадки, я невольно замедлил шаг. Там, под аккомпанемент резких выкриков, десятки учеников синхронно опускали и поднимали боккэны. Деревянные мечи со свистом рассекали воздух, ударяя в такт яростному ритму. Мой взгляд на пару секунд задержался на фигуре инструктора — Нобуаки Зенин. Один из ведущих мастеров фехтования, он буквально светился спесью, упиваясь собственным талантом. Нобуаки едва скрывал презрение, глядя на меня; его задевало, что я выше по статусу и, что греха таить, сам факт, что я талантливее его. Я не отказал себе в удовольствии поиздеваться. Остановившись у края площадки, я медленно, почти торжественно поднял кружку с кофе, приветствуя его. Мои губы сами собой растянулись в мягкой, лисьей улыбке. Нобуаки тут же скривился. Его лицо на миг превратилось в маску глухого раздражения, и он с силой скрестил руки на груди, стараясь не смотреть в мою сторону. Очередной раунд психологической войны остался за мной. Левой свободной рукой я резко отодвинул нужную дверь. Каштановый полумрак прихожей перетекал в анфиладу комнат. Простая гостиная, душевая и спальная комната. Я не скрывал своего приближения, позволяя звуку шагов заранее обозначить мое присутствие. Фусума спальни разошлась в стороны с сухим шелестом. Мисаки стояла спиной ко мне, склонившись над колыбелью. Её плечи мелко дрожали. — Мисаки-сан?.. — негромко позвал я. Она медленно, с каким-то оцепенением обернулась. Лицо — восковая маска, по которой размазаны следы засохших слез. В руках она сжимала обычный кухонный нож. При виде меня её пальцы разжались; сталь с глухим звоном ударилась о татами. Мисаки, словно лишившись сил в ногах, рухнула на колени. — Что случилось? — я уже читал эту ситуацию как открытую книгу, но мне нужно было, чтобы она сама произнесла эти слова. Фундамент нашего союза должен был быть заложен на честности, а не на догадках. Я не собирался терять такие фигуры. — Мой муж… — её голос был едва слышным хрипом. — Он сказал, что я бесполезна из-за того, что я не родила наследника. Эти близнецы… они обречены. В этом клане их ждет лишь боль и страдания. Будет милосерднее убить их сейчас, чем позволить им вырасти в ненависти к себе, ко мне и к клану. Она выплевывала эти слова, заставляя себя верить в эту ложь. Плохая актерская игра. Она могла обмануть фанатиков клана, но уж точно не меня. Я подошел ближе, глядя на неё сверху вниз, но в моем взгляде не было презрения — только бесконечное спокойствие. — Я не в силах прочувствовать вашу боль, Мисаки-сан, но я могу помочь вам принять… себя. Перестаньте лгать. Не заставляйте себя ненавидеть их только потому, что им было уготовано родится девочками. Это верх глупости. Я сделал паузу, давая ей возможность это принять и осмыслить. — Поддерживайте их. Любите. Будьте их опорой, несмотря ни на что. Обещайте мне это. Вам не скрыть от меня свою любовь и заботу которую вы к ним испытываете. Я лично наблюдал за рождением близнецов. Мой крошечный фамильяр — багровая муха, затерявшаяся в тенях потолка, — фиксировала каждую деталь. До того как в палату вошел их отец, Мисаки была… счастлива. Называйте это материнским инстинктом или гормональным всплеском, но это была чистая правда. Она прижимала к себе эти хрупкие белые свертки так нежно и одновременно крепко, словно боялась, что они растворятся в воздухе. Она мгновенно сломалась. Мисаки подалась вперед, обхватив меня руками, и снова рухнула на пол, уткнувшись лицом в мое плечо. Из её груди вырвался отчаянный и надрывный вой. Слезы теперь текли безостановочно, пропитывая ткань моей водолазки. Я молча принял это объятие. Не жаловался, не отстранялся — просто наложил ладони на её дрожащие плечи, предоставляя ей свою простую опору и поддержку. — Да, им будет нелегко, — негромко продолжил. — Жизнь вообще редко бывает честной штукой, особенно здесь, для таких, как вы. Каждому из нас приходится за что-то сражаться. Вы не исключение. Не смейте опускать руки. — Почему… почему вы так добры ко мне, господин? — прохрипела она, не поднимая головы. — Кто-то должен, — с ироничной усмешкой протянул я и уже устало вздохнул от всей этой картины. Я не верил, что она действительно смогла бы довести дело до конца — каноничный сценарий и родительские инстинкты обычно сильнее минутных порывов. Скорее всего, она бы очнулась в последний миг, но остаток жизни провела бы, раздираемая противоречиями. Я просто сэкономил ей годы самобичевания и собственных противоречий. — Если серьезно, Мисаки-сан, считайте это вложением. В будущее. Нашему клану рано или поздно придется принять изменения. Захотите ли этого вы, захочет ли этого мой отец или сам клан? Для меня это было неважно. — Это… это хорошо или плохо? — она нашла в себе смелость задать этот наглый и почти дерзкий вопрос. Я посмотрел на неё сверху вниз — взгляд был почти ядовитым, пропитанным тем самым сарказмом, который я так долго в себе копил. — Хорошо или плохо? — переспросил я, и в моем голосе звякнул металл. — Мисаки-сан, понятия «добро» и «зло» оставьте для детских сказок. Особенно здесь, когда её грань не особо хорошо видна. Я предлагаю клану «эффективность», а вам «стабильность». Для вас лично это означает лишь одно: ваши дети будут не просто жить, а свободно выбирать. Неужели вам этого недостаточно? — Тогда… я больше не стану притворяться, — Мисаки подняла голову, и в её глазах впервые за долгое время блеснула сталь. — Я дам им всё, что необходимо. Я буду их щитом. А вы?.. — А я, — я сделал паузу, поправив рукав водолазки, — я буду тем, кто покажет им истинную реальность их положения. Когда придет время. — Я понимаю. Она глубоко вздохнула, поднимаясь с колен. Движения стали точнее, увереннее. Взяв со стола платок, она принялась приводить себя в порядок. Словно по сигналу, тишину комнаты прорезал двойной детский плач — требовательный и звонкий. Мисаки тут же метнулась к колыбели, отвечая на него мягким воркованием. — Мне пора, — бросил я, направляясь к выходу. — Будьте осторожны, Наоя-сама, — её голос догнал меня у самого порога. — Ваше внимание к нам… оно не пройдет бесследно. Последствия могут быть не самыми благоприятными. Я остановился, но не обернулся. — Мне плевать. Мнение идиотов меня не интересует, а трудности давно стали частью моей рутины. Я буду присматривать за вами. Не молчите. Говорите мне всё, что считаете важным. Я принял вас под свое крыло. Не игнорируйте, не терпите и не смейте меня избегать. На этой ноте наш диалог был окончен. По крайней мере, для меня. *От автора маленькая вставка для пояснения понятия «души» и «тела». В мире JJK есть такой колоритный персонаж как Махито. Он может воздействовать напрямую на душу, что позволяет ему с помощью проклятой энергии превращать в людей во что угодно. В его случае в мутантов и монстров. Здесь «обратное» влияние. Кровь тела преображается в духовную / проклятую для создания «обмена», что позволяет ему менять проклятые души, как Махито меняет людей.