Обезьяны с гранатами

— Собираешься убить меня? Манами встрепенулась. Что? О, нет. Конечно нет. Она уже поняла, что не сможет ни при каких обстоятельствах. Старалась, правда старалась, когда поняла, что необходимо всё это закончить раз и навсегда. Он носил лицо Сугуру, говорил как Сугуру и целовал её как Сугуру, но Сугуру не был. Вот почему Манами должна была убить лже-Гето: границы самообмана размылись, стали нечёткими и зыбкими. Тонула, как в песках. Как в болоте. Как в ледяной воде. Надави на макушку, удержи на дне ванной. Трижды — когда Манами позволяли остаться в покоях на ночь, и она, устроив голову на обнажённой груди, слушала, как бьётся фальшивое сердце. Дважды — когда поворачивался спиной, и пальцы впивались в монетку так сильно, что рёбра пробивали кожу остротой. Единожды... Манами улыбнулась в ответ: так, наверное, умирающие звери скалились, зная, что им недолго осталось. Грустная история о лисице, попавшей в капкан. Отгрызла себе лапу, проползла долгий путь и издохла в лучине реки. В любом случае бы умерла — останься в капкане, выберись из него... Но хотела на своих правилах. — Боюсь, не получится. — Тогда зачем тебе эта игрушка, дорогая? Брось её. Калейдоскоп вспышек, где Манами смотрела на саму себя — чеканящую шаг, с бешеными глазами, с ледяным выражением лица, отдающую такие приказы, что хмурились девочки, неодобрительно качал головой Лару и тревожно закусывал щёку изнутри Неги. Мигель назвал её перебежчицей. Лживой шлюхой. Подсти-илкой. Манами не понравилось. Это было несправедливо, ведь она всегда любила Сугуру и только Сугуру; ни один мужчина, ни одна женщина — никто не мог получить и десятой доли того, что она испытывала к своему почившему боссу. — Это для меня. Крутануть запястьем, проворачивая рукоятку оружия, ударить себя в живот, не сомневаясь ни единого мгновения, рухнуть на колени... Манами всегда делала, что до́лжно. Она была хорошей девочкой. Верной, как собака. Хнычущая, скулящая сучка, упрашивающая Сугуру её погладить. Или покры- Родное лицо расплылось — из-за выступивших слёз и потери крови. Пронеслось растерянное недоумение, дрогнули тёмные дуги бровей. Манами, закусившая язык, улыбнулась ещё раз. Зубы не так давно выбелила и было особенно жутко смотреть на то, как они испачкались в крови. Куда попадают самоубийцы? Она ударила ещё раз и провернула лезвие в ране так, что впору заверещать от боли. Не было необходимости второго удара, просто наказывала себя. Так страшно: лишиться Сугуру год назад и умирать на глазах незнакомца со знакомым лицом, не оплакать своего господина как следует. Третий стал решающим. Манами завалилась вперёд, поскребла ногтями в инстинктивной попытке подняться. Выдохнула — разнёсся булькающий, влажный звук. — Очень глупый поступок, дорогая. — Да пошёл ты, — Манами сплюнула кровь; горели живот и горло, — нахер, ур... Урод! — Урод? А мне казалось, я тебе нравлюсь. Стонала ты очень искренне. Сплюнула ещё раз. Брезгливо скривила переставшие слушаться губы. — В отличие от оригинала, — уже что-то посмертное, — ты членом пользоваться не умеешь. Гето-сама меня прилично трахал, а тут — обнять и плакать... — Но ведь я и есть твой Гето-сама, дорогая. — Кусок дерьма ты, а не Гето-сама! И хватит уже... Он никогда меня так не называл. Я не «дорогая». Да, прочувственная предсмертная речь. Достойная Евы Браун. Давайте похлопаем... Правда Кендзяку, преступивший через мёртвое тело Манами Суды, пылкости её не оценил. А такая красивая женщина была! Упрямая, как осёл. И преданная, как собака.