Обожглись друг о друга

Солнце палило нещадно. Оно висело над лагерем белым раскалённым диском, превращая воздух в дрожащее марево, а металлические ящики с боеприпасами, практически в пыточные скамьи в срочных условиях. Хьёга сидел на одном из них, и даже сквозь толстую кожу сапог чувствовал, как железо под ним дышит жаром, накопленным за долгие часы. Металл нагревался медленно, но неумолимо, и теперь жёг ягодицы и заднюю поверхность бёдер даже через одежду тупое, ноющее тепло, которое не причиняло настоящей боли, но не давало забыть о себе ни на секунду. Руки были заведены за спину и стянуты грубой верёвкой. Не туго , запястья не немели, кровь бежала по венам исправно, но плотно, надёжно. Последние фаланги пальцев едва выглядывали из-под витков, лишённые возможности даже пошевелиться. Он чувствовал каждое волокно пеньки, впивающееся в кожу. Чувствовал, как верёвка чуть ослабла от пота, а потом снова натянулась, когда он пошевелился. Чувствовал, как кончики пальцев немеют и покалывают ,не от недостатка крови, а от невозможности двигаться, от вынужденной неподвижности, которая сводила с ума больше, чем любая боль. Сломанные рёбра ныли глубоко внутри. Он не знал точно, сколько их сломано. Два? Три? Боль при вдохе расползалась по всей левой стороне грудной клетки, острая и тупая одновременно , острая при движении, тупая в покое. Каждый вздох давался с усилием, и он давно перешёл на поверхностное дыхание мелкое, частое, как у загнанного зверя. Так болело меньше. Так можно было терпеть. Левое плечо тоже болело. Не сломано, вывихнуто при падении, а потом вправлено грубо, без обезболивания, чьими-то жёсткими пальцами. Сустав распух и горел, кожа вокруг потемнела от внутреннего кровоизлияния. Каждое случайное движение отдавалось вспышкой боли, яркой и тошнотворной, и он научился не двигать левой рукой совсем. Обезвоживание. Вот что было хуже всего. Губы под маской-воротником потрескались и кровоточили. Язык распух и стал шершавым, как наждачная бумага, и каждое сглатывание отдавалось болью в пересохшем горле. Он не пил почти сутки. Может, больше. Время в лагере текло странно, то растягиваясь в бесконечность, то сжимаясь в одну маленькую но сплошную полосу страдания. Жажда прямо пульсировала в висках, заставляла голову кружиться, а мысли путаться. Он мечтал о воде. Не о свободе, не о мести, о глотке воды. Холодной. Чистой. Чтобы вылить её в пересохшее горло и почувствовать, как жизнь возвращается в каждую клетку. Но воды не было. Он сидел, сутулясь, уронив плечи вниз в маске вселенской, почти театральной усталости. Спина опиралась на соседние ящики, создавая иллюзию расслабленности. Маска-воротник скрывала нижнюю половину лица. Чёлка, слипшаяся от пота и засохшей крови, плотной шторой закрывала глаза. Пот стекал по вискам, по шее, собирался в ямке между ключицами, пропитывал остатки от меховых наплечников, точнее ткани что осталась от неё. Соль разъедала ссадины на коже, и те саднили непрерывно, напоминая о себе при каждом движении. Со стороны он казался сломленной куклой — бесполезный пленный, не понимающий ни слова по-английски, измотанный до состояния овоща. Лагерь гудел. — ...прочесали восточный сектор дважды. Никаких следов. Эти мелкие ублюдки будто сквозь землю провалились. — Снайдер говорит, со спутника видели движение у реки, но когда группа вышла, только камни и обманки. Опять манекены. — Месяц. Целый грёбаный месяц мы гоняемся за детьми с палками, и трубками, и у них всё ещё преимущество! Голоса плыли в раскалённом воздухе, смешиваясь с металлическим лязгом оружия и далёким стрекотом цикад. Хьёга не шевелился. Его дыхание оставалось ровным, поверхностным , так дышит человек, провалившийся в полусон от истощения. Но ухо, обращённое к говорящим, ловило каждое слово. Восточный сектор? Пусто. Это хорошо. У реки видели движение, Цукаса не дурак, он уже сменил позицию. Обманки сработали. Месяц они держатся. Месяц без возрождения, без права на ошибку. Он не двигал головой. Только где-то глубоко внутри, в тёмных водах его сознания, шла ледяная аналитическая работа. Мысли текли медленно, вязко ведь обезвоживание сказывалось, но всё ещё точно. Стенли стоял в тени брезентового навеса и курил. Сигарета тлела в углу рта, и дым сизый, горький, медленно поднимался вверх, растворяясь в дрожащем мареве. Он наблюдал. Он всегда наблюдал. Это было его проклятием снайпера , своеобразным профдеформацией, замечать то, чего не видят другие. И сейчас он смотрел на пленного. Парень не двигался. Совсем. Плечи опущены, голова чуть наклонена вперёд, спина ссутулена , классическая поза сломленного человека. Месяц назад они взяли его после того обвала. Единственный живой трофей. Единственный, кто не успел сбежать или не был убит их же бомбами. Единственный кто попал им в руки подставившись вместе их главного, единственного кого вообще смогли подхватить, и ни одного грёбаного слова по-английски. Только хрипы, шипение и редкие фразы на японском резкие, как удары клинка, и такие же непонятные. Бесполезный. Все уже решили: бесполезный. Не понимает. Не говорит. Скоро прибудут медики из другого лагеря, осмотрят, может, даже подлатают, всё равно толку ноль. Пусть гниёт в яме до конца войны. Или же в роли выходного заложника, ведь Царство Науки так безжалостно мила, что даже пленников не дадут в обиду всеми условиями. Стенли затянулся глубже. Бесполезный? Он вспомнил ту атаку. Вспомнил, как этот парень двигался на обрыве. Как единственный сообразил спуститься вниз, когда земля уходила из-под ног. Как бежал по осыпающемуся склону, перепрыгивая трещины. Как швырнул вперёд того белобрысого пацана с луком на голове, спасая его ценой собственного падения. Это не были действия пушечного мяса. Это были действия туза. Одного из тех, кого Царство Науки держит в рукаве до последнего момента. И теперь этот туз сидит на ящике с боеприпасами и притворяется мёртвым. Стенли прищурился. Караульные рядом снова заговорили, на этот раз о планируемой зачистке западного каньона. Говорили громко, не стесняясь. А чего стесняться? Пленный же не понимает. Он почти пропустил это. Почти. Там, где плечи должны были оставаться неподвижными, прошла едва заметная волна напряжения. Голова, всего на миллиметр, на толщину лезвия , повернулась в сторону говорящих. Ухо, обращённое к караулу, будто навострилось, впитывая быструю английскую речь на уровне носителя. Стенли перестал дышать. Сигарета в его зубах дрогнула. Ах ты сукин сын. Он смотрел ещё минуту. Потом ещё две. Караул продолжал болтать, обсуждая теперь точное время выдвижения группы и количество стволов. И каждый раз, когда речь заходила о цифрах, о координатах, о миссии в теле пленного происходила та же совсем микроскопическая реакция. Наклон. Слушает. Он понимает. Он всё это время понимал. Просто молчал, притворяясь глухой немой скотиной, и воровал их разговоры прямо у них под носом. Стенли почувствовал, как внутри закипает что-то горячее и едкое. Не гнев. Гнев, это эмоция, а он привык эмоции контролировать. Это было что-то другое. Что-то похожее на... одержимость. Он вышел из тени. Движения были медленными, ленивыми даже. Хищник, который никуда не торопится, потому что жертва уже в ловушке. Подошёл к караульным, вклинился в разговор, бросил пару фраз, сначала про погоду, буднично, почти зевая. А потом добавил точные данные: время выхода группы, количество бойцов, квадрат поиска. Заведомо ложные. Провокация чистой воды. И увидел. Пленный повернул голову сильнее. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ухо развернулось прямо к источнику звука. Он впитывал информацию, как губка, и где-то там, за этой чёртовой чёлкой, его мозг уже раскладывал цифры по полочкам. Стенли встретился взглядом с невидимыми глазами пленного. И Хьёга. Только потому что это был он, живой, мыслящий, хищный Хьёга, он понял. Понял, что спалился. Голова медленно, почти лениво вернулась в исходное положение. Плечи снова опустились. Маска безразличия. Даже не вины или самоунижение, просто сделал вид что ничего не было, либо же просто принял ситуацию. Слишком поздно. Челюсть почти не сжевала сигарету в зубах, но сдержалась как только рука потянулась к самому удобному сейчас оружию Стенли, которое может послужить не совсем обычных ситуациях. Рука легла на кобуру. — Всем отойти, — бросил он негромко. Караульные переглянулись, но спорить не стали. Они знали этот тон. Знали, что когда Снайдер говорит так, лучше отойти подальше и пожалуй даже не смотреть. Стенли вытащил пистолет. Первый выстрел грянул, когда Хьёга ещё не успел осознать, что именно происходит. Пуля вошла в деревянный борт ящика в сантиметре от его правого уха. Щепки брызнули в шею, прямо под воротник, острые, колючие, впивающиеся в кожу. Звук резкий, оглушающий, ударил по барабанным перепонкам, и правое ухо тут же заложило, мир с той стороны превратился в звенящий ватный кокон. Хьёга дёрнулся. Тело среагировало раньше разума, пытаясь вжаться, свернуться, прикрыться. Но связанные руки не дали. Верёвка впилась в запястья сильнее, когда он рванулся. Старые ссадины под ней открылись снова, и тёплая струйка крови побежала по ладони, скапливаясь между пальцев. Он почувствовал, как она щекочет кожу, как капля срывается с мизинца и падает на горячий металл ящика, испаряясь почти мгновенно. Сломанные рёбра отозвались вспышкой боли острой, перехватывающей дыхание. Он зашипел, почти зажмурившись сжимая зубы под маской, и заставил себя замереть. Не показывать. Не давать им видеть. Он мог только наклонить голову, подставляя под удар плечо правое, здоровое, и это выглядело... Жалко. Стенли подошёл ближе. Медленно. Каждый шаг, как удар метронома. Пыль скрипела под подошвами ботинок. Второй выстрел. Слева. Ещё ближе. Висок обдало жаром пороховых газов ,едких, обжигающих, пахнущих серой и металлом. Левое ухо тоже заложило, и теперь весь мир превратился в звенящую тишину, сквозь которую пробивался только стук собственного сердца быстрый, гулкий, также отдающийся в висках. Хьёга зашипел. Не от боли, от ярости. От унижения. Он дёрнулся снова, пытаясь отползти, но ящик за спиной не давал отступить. Металл вжался в позвоночник, острый край впился между лопаток. Он мог только сидеть и принимать это. Вывихнутое плечо пульсировало болью при каждом рывке. Рёбра ныли. Жажда сводила горло судорогой. Стенли остановился вплотную. Наклонился. Свободной рукой схватил пленного за чёлку, даже грубо, безжалостно, пальцы сжали слипшиеся от пота и крови пряди, и рванул голову вверх. Кожа на лбу натянулась, волосы затрещали, но Хьёга не издал ни звука. — Посмотри на меня, — сказал Стенли тихо. По-английски. Медленно, приказным тоном и почти по слогам. — Я знаю, что ты понимаешь. Хьёга не открыл глаз. Веки остались плотно сжатыми, веки и ресницы дрожали. Пот стекал по лбу, попадал в микротрещинки на пересохших губах, и соль жгла мелко, настойчиво, как напоминание о том, что он всё ещё жив. Он дышал часто, поверхностно, но лицо под маской оставалось каменным. Стенли смотрел на него. Искал. Взгляд снайпера скользил по телу пленного, оценивая ущерб. Сломанные рёбра — дышит осторожно, грудная клетка поднимается неравномерно, левая сторона отстаёт. Обезвоживание, губы под маской наверняка потрескались до мяса, кожа на скулах сухая и серая, под глазами тёмные провалы. Истощение, мышцы едва держат тонус, плечи дрожат от напряжения, хотя он даже не двигается. Гематомы, ссадины, следы от верёвок. Старый ожог на предплечье, видимо, ещё с обвала, когда на него упало что-то горячее. Синяк на челюсти, расплывающийся жёлто-фиолетовым пятном. Царапины на шее, где маска-воротник не прикрывает. Живого места нет. Кроме одного. Взгляд Стенли упёрся в полоску обнажённой кожи между краем тяжёлой кожаной юбки и голенищем высокого сапога. Внутренняя сторона бедра. Там, где кожа тоньше всего. Где никогда не бывает мозолей. Где нервные окончания лежат близко к поверхности. Где даже лёгкое прикосновение отдаётся во всём теле. Ствол пистолета ещё дымился после выстрелов. Металл был горячим, не раскалённым докрасна, но достаточно, чтобы оставить след. Стенли чувствовал жар, исходящий от дула, даже через воздух. Он прижал дуло к бедру. Сначала Хьёга почувствовал просто тепло. Обычное тепло металла, которое сменилось жжением за считанные долю секунды, так быстро, что мозг не успел разделить эти ощущения. А потом... Шипение. Он услышал шипение, это его кожа горела, его плоть плавилась под раскалённым металлом, и звук был тихим, почти интимным, как шёпот. Запах ударил в нос мгновением позже сладковатый, тошнотворный запах горящей человеческой плоти, смешанный с вонью порохового нагара. Боль пришла не сразу. Сначала было онемение шоковое, обманчивое, когда нервные окончания просто сгорели и не успели послать сигнал. А потом она накатила, огромная, всепоглощающая, белая от ярости боль, которая затопила всё тело от бедра до макушки. Крик, который вырвался у Хьёги, был сдавленным. Он попытался сдержать его, по какой то больной привычке как бы это не звучало, по рефлексу воина с самого детства, но тело всё равно предало. Хриплый, сорванный вой вырвался откуда-то из самой глубины диафрагмы, процарапал пересохшее горло и выплеснулся наружу, приглушённый маской. Глаза распахнулись. Тёмно-фиолетовые. Почти чёрные в резком солнечном свете. Расширенные от боли зрачки, в которых на мгновение мелькнуло что-то древнее, животное, чистый, незамутнённый ужас существа, которое поняло, что его убивают. Стенли увидел эти глаза. Впервые ,по-настоящему увидел. Не щёлки, не тень под чёлкой, а полный, распахнутый взгляд, в котором смешались боль, ненависть и что-то ещё, что-то, что заставило снайпера на секунду замереть. Но только на секунду. Хьёга ударил правой ногой. Резко, мощно, используя всю оставшуюся в теле силу, а её было немного, но адреналин сделал своё дело. Мышцы бедра сократились, посылая тело вперёд, каблук сапога врезался Стенли в бедро ,прямо в мышцу, туда, где проходят крупные нервы. Боль была острой, но короткой. Военный, не ожидавший такой прыти от полумёртвого пленного, отшатнулся, теряя равновесие. Но Хьёга забыл о своих руках. Связанный, лишённый баланса, он не смог удержать равновесие на ящиках после такого резкого удара, не успев поставив ноги в стоячую позицию. Тело качнулось, накренилось, рёбра взвыли от резкого движения, вывихнутое плечо прострелило болью до самых кончиков пальцев, и он рухнул на спину. Ящики за спиной поехали, один из них с грохотом упал, рассыпая патроны по пыльной земле. Хьёга ударился затылком обо что-то твёрдое, в глазах вспыхнули белые искры. Воздух из лёгких которого и так было мало из-за быстрых вдохов, выбило разом. Пыль взметнулась вверх, забивая нос и рот, оседая на влажных от пота щеках. Он лежал, глядя в белое от зноя небо, и грудная клетка ходила ходуном, пытаясь загнать в лёгкие хоть немного ценного воздуха. Каждый вдох отдавался болью в сломанных рёбрах, острой, режущей, как будто осколки костей впивались в лёгкое изнутри. Обожжённое бедро пульсировало в такт сердцебиению, посылая волны тошнотворной боли по всей ноге. Мышцы дрожали от перенапряжения. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязные разводы на висках. Стенли выпрямился. Сигареты во рту больше не было. Он уронил её, когда получил удар. И вместе с ней , он чувствовал это почти физически, упал последний барьер, удерживающий его ярость в рамках военного протокола. Теперь не было правил. Не было допроса. Был только он, этот упрямый ублюдок на земле, и пистолет в руке. Он шагнул к лежащему Хьёге. Опустился рядом, резко, грубо, коленом прижимая его правую ногу к земле, лишая возможности снова ударить. Вес взрослого мужчины на бедре, прямо рядом со свежим ожогом, Хьёга зашипел сквозь зубы, дёрнулся, но вырваться не смог. Мышцы под коленом Стенли напряглись, задрожали, но сил уже не было. Пистолет в руке снайпера всё ещё был горячим. Он схватил правую ногу Хьёги, свободную, не прижатую коленом, как раз ту которая и была "целой" и ранее оказывала сопротивление, и рванул в сторону, разводя бёдра. Движение было грубым, лишённым какой-либо осторожности. Вывихнутое плечо пленного вжалось в землю, и он застонал, низко, глухо, сквозь стиснутые зубы. Стенли упёрся коленом между его ног, не давая свести бёдра, не давая закрыться, не давая спрятать уязвимую плоть. Выстрел. Рядом с левым ухом. Грохот, оглушительный, близкий , ударил по нервам. Земля брызнула в щёку, мелкие камешки впились в кожу. Хьёга дёрнулся почти всем телом, зажмуриваясь до цветных кругов перед глазами. В ушах снова зазвенело, и теперь он почти не слышал ничего, кроме этого звона и стука собственного сердца. Выстрел. Рядом с правым. Пуля вошла в землю в считанных сантиметрах от виска. Он почувствовал, как вибрация от удара прошла сквозь почву, сквозь его собственный череп, отдаваясь в зубах. Горсть горячей земли осыпалась на шею, за воротник, смешиваясь с потом и мелкими шепками, более ранних гостей этого места. Стенли наклонился ниже. Его дыхание, горячее, пахнущее табаком и кофе , коснулось лица Хьёги. — Хватит притворяться, — сказал он тихо, почти интимно. — Я знаю, что ты каждое слово ловишь. Знаю, что ты не немой. И знаю, что ты заговоришь. Хьёга молчал. Только дышал , часто, рвано, чувствуя, как сломанные рёбра трутся друг о друга при каждом вдохе. Чувствуя, как ожог на бедре горит всё сильнее, потому что кожа вокруг него натягивается при каждом движении. И снова дуло, теперь уже раскалённое добела после нескольких выстрелов подряд, совсем недавних причём ,легло на внутреннюю поверхность бедра. На этот раз на правую ногу. Ту самую, которую Стенли удерживал разведённой, не давая свести. Металл коснулся кожи, и Хьёга почувствовал, как плоть под ним мгновенно сжимается, скукоживается, пытаясь убежать от источника боли. Но бежать было некуда. Стенли держал крепко. Он держал дуло прижатым. Не убирал. Смотрел, как кожа краснеет, сначала просто розовеет от жара, потом наливается алым, воспалённым цветом, потом белеет по краям, где ожог, а потом начинает дымиться. Тонкая струйка дыма либо же пара поднялась от точки соприкосновения металла и плоти, сладковатый, тошнотворный запах горящего мяса снова ударил в ноздри. Хьёга закричал. Это был уже не сдавленный вой. Это был настоящий крик , хриплый, сорванный, полный боли и бессильной ярости. Он рвался из горла, царапая пересохшие связки, и даже маска не могла его заглушить. Тело извивалось под Стенли, пытаясь вырваться, уйти от источника боли , инстинктивно, животно, без всякого контроля разума. Мышцы спины выгибались дугой, несмотря на протест сломанных рёбер. Пятки скребли по земле, поднимая пыль. Связанные руки за спиной вжимались в острые края камушков на земле, и те впивались в ладони, оставляя новые порезы. Стенли держал. Он навалился всем весом на ногу Хьёги, прижимая её к земле. Свободной рукой перехватил его за талию, не давая выгнуться слишком сильно , пальцы впились в бок, прямо поверх синяков, и Хьёга взвыл громче. Снайпер чувствовал, как под его ладонью дрожат мышцы пленного , мелкой, непрерывной дрожью предельного напряжения. Чувствовал, как рёбра ходят ходуном под кожей при каждом судорожном вдохе. Чувствовал, как бьётся сердце , быстро, испуганно, как у пойманного зверя. Он не отпускал. Дуло прожигало кожу всё глубже. Боль перестала быть острой , она стала всеобъемлющей, растекающейся по всей ноге, по всему телу, заполняющей каждую клетку. Хьёга чувствовал, как плавится его плоть под металлом , медленно, неумолимо, и ужасно больно. Чувствовал, как ожог расползается шире, захватывая здоровую кожу вокруг. Чувствовал, как что-то мокрое течёт по бедру, не кровь даже, что-то другое, какая-то прозрачная жидкость, которую выдавливает из умирающих клеток жар. Он продолжал кричать, пока голос не сорвался в хрип. А потом сопротивление кончилось. Не потому что Хьёга сдался. Просто тело исчерпало последние резервы. Мышцы обмякли , сначала ноги, потом спина, потом плечи. Он перестал выгибаться и просто лежал, вдавленный в пыльную землю, дрожа всем телом. Дыхание выровнялось поверхностное, частое, как у загнанного зверя. Грудная клетка вздымалась и опадала мелкими, рваными толчками. Он перестал бороться и начал терпеть как мог. Глаза снова закрылись. Брови сведены к переносице. Лицо под маской превратилось в застывшую маску боли , рот приоткрыт, губы дрожат, по вискам текут струйки пота, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Он ушёл глубоко внутрь себя, будто по привычке, туда, где не было ни раскалённого металла, ни унижения, ни этого сумасшедшего снайпера с его молчаливой одержимостью. Туда, где была только тьма и счёт. Счёт секундам. Счёт ударам сердца. Счёт всему, что он вернёт, когда выберется. Стенли убрал пистолет. Металл отлип от кожи с тихим, влажным звуком. На внутренней стороне бедра остался ожог, идеально ровный, повторяющий форму дула. Кожа вокруг него вздулась волдырями, края раны почернели, а в центре виднелось что-то белое , то ли подкожный жир, то ли обнажённая фасция. Стенли посмотрел на свою работу. Выражение его лица не изменилось, всё та же холодная сосредоточенность, с которой он смотрел в оптический прицел. Только зрачки были расширены, а дыхание стало чуть глубже обычного. Он встал. Отряхнул колено. Поднял с земли раздавленную сигарету, покрутил в пальцах и отбросил в сторону. Будто эта сигарета лично испортила ему день. Караульные молчали. Они видели всё. И в их глазах читался не ужас ,и не осуждение. Только понимание: этот пленный только что перешёл из разряда «бесполезный трофей» в разряд «личное дело Снайдера». — Медиков сюда, — бросил Стенли, не оборачиваясь. Голос был ровным, будничным даже. — Пусть осмотрят. И принесите воды. Караульный моргнул, не веря своим ушам. — Медиков? После... — Он мне нужен живым, — перебил Стенли. Достал из пачки в кармане мелких поясных сумок которые обычно предназначены для патронов новую сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Дым заполнил лёгкие, принося почти физическое облегчение. — Если сдохнет от заражения или обезвоживания, я не узнаю того, что мне нужно. Так что медиков. И воду. И нормальную еду. Он больше не общий пленный. Пауза. — Он мой. Караульный кивнул и быстрым шагом направился к палатке связистов. Стенли остался стоять, глядя на лежащего в пыли Хьёгу. Тот не шевелился. Только грудь всё так же вздымалась в рваном ритме, да на внутренних сторонах бёдер наливались алым свежие ожоги, идеально ровные, как клеймо. Хотя казалось наблюдающим будто это и есть клеймо. Через десять минут пришли медики. Их было двое, уставшая женщина средних лет с седыми прядями в волосах и молодой парень, её помощник. Они принесли с собой походную аптечку, канистру с водой и чистую ткань. Увидев Хьёгу, женщина на секунду замерла, но ничего не сказала. Только губы сжались в тонкую линию. Она опустилась на колени рядом с пленным. Осторожно, почти нежно приподняла его голову, поднесла к губам флягу с водой. — Пей, — сказала она тихо. — Медленно. Маленькими глотками. Хьёга не реагировал несколько секунд. Потом губы дрогнули, приоткрылись, и он сделал первый глоток. Вода потекла в пересохшее горло, и это было самым прекрасным ощущением за последние довольно жестокие к нему сутки. Холодная, чистая, живая вода. Он пил, захлёбываясь, кашляя, проливая на подбородок и маску, и женщина не убирала флягу, пока он не напился. Потом она занялась ожогами. Сначала промыла раны водой , Хьёга зашипел, дёрнулся, но смолчал. Потом нанесла какую-то мазь из аптечки , густую, прохладную, пахнущую травами и спиртом. Боль от прикосновений была почти такой же сильной, как от самого ожога, но он терпел. Только мышцы под её пальцами дрожали и напрягались. — Рёбра сломаны, — сказала она, не спрашивая, а констатируя. Её ладони осторожно прошлись по грудной клетке Хьёги, ощупывая каждое ребро. Он дёрнулся, когда она нажала на левую сторону, и из горла вырвался сдавленный стон. — Два, может, три. Нужно бинтовать, иначе лёгкое можно проткнуть. — Плечо вывихнуто, — добавил помощник, осматривая спину пленного. — Вправляли, но плохо. Сустав воспалён. Если не поправить, рука напрочь перестанет работать. Женщина кивнула, продолжая работать. Она бинтовала рёбра Хьёги, туго, но не слишком, чтобы не мешать дыханию. Каждый оборот бинта отдавался новой вспышкой боли, и он закрыл глаза, считая про себя. Раз. Два. Три. Бинт ложился на кожу, фиксируя сломанные кости, не давая им двигаться при каждом вдохе. Боль постепенно менялась, из острой, режущей, она становилась тупой, давящей, но терпимой. Плечо вправляли вдвоём. Помощник держал Хьёгу за туловище, не давая дёргаться, пока женщина резким, точным движением вставила головку плечевой кости обратно в суставную сумку. Хруст. Вспышка боли яркая, ослепляющая, на грани потери сознания. Хьёга застонал, впиваясь зубами в собственную маску, губы видимо уже было жалко раз и так были растресканы в край, чувствуя, как по подбородку течёт слюна. А потом боль схлынула, оставив после себя только ноющую пустоту и странное облегчение. Рука снова была на месте. — Теперь ожоги, — вздохнула женщина, разглядывая внутренние стороны бёдер. — Глубокие. Очень глубокие. Здесь нужны антибиотики, иначе заражение неизбежно. И шрамы останутся на всю жизнь. Она работала молча, аккуратно, не задавая вопросов. Смазывала ожоги заживляющей мазью, накладывала стерильные повязки, закрепляла их пластырем. Хьёга лежал неподвижно, позволяя ей делать свою работу. Он никогда не мешал работам врачей, неважно сейчас было даже ,чьей стороны. Только когда она касалась особенно чувствительных мест, его мышцы непроизвольно сокращались, а дыхание сбивалось. Стенли стоял в стороне и медленно курил. Он смотрел, как медики возятся с пленным, и в его глазах не было ни капли жалости. Только расчёт. Холодный, трезвый расчёт хищника, который понимает: загнанная добыча должна отдохнуть перед следующей охотой. Женщина закончила через полчаса. Поднялась, отряхнула колени, посмотрела на Стенли. — Ему нужен покой. Много воды. Еда. И никаких... допросов. Минимум три дня. Иначе он просто не выдержит. Вы его почти убили. Стенли выпустил струйку дыма. — Три дня, — повторил он. — Хорошо. Через три дня продолжим. Женщина поджала губы, но ничего не сказала. Собрала аптечку и ушла вместе с помощником, бросив на прощание долгий, тяжёлый взгляд на лежащего в пыли пленного. Хьёга остался лежать под палящим солнцем. Ожоги на бёдрах горели даже под повязками глухой, пульсирующей болью которым кричали нервы, которая отдавалась в пах и низ живота. Рёбра ныли под бинтами при каждом вдохе. Плечо саднило, но уже не так сильно, как раньше. Вода в желудке была тёплой и казалась настоящим чудом для организма. Он медленно разлепил веки. Фиолетовые глаза смотрели в выцветшее небо. Стенли Снайдер ещё не знал, какую цену он только что назначил за свою одержимость. Но Хьёга уже вёл счёт. А где-то на краю лагеря, в тени брезентового навеса, Стенли докуривал третью сигарету подряд и думал о том, что у этого пленного , единственного за целый месяц, глаза были не чёрными. Тёмно-фиолетовыми. Как грозовое небо перед бурей. И он хотел увидеть их снова.