До рассвета

      Со временем пришло многое.        Его страх. Его боль. Его горе.       Пришло и прошло.        Его радость. Его счастье. Его любовь.       Неизменными остаются двое: его ненависть и его трусость.        Обнуление мира — новая веха в пути потерь — чем-то похоже на сон, сумбурный такой из детства. Он распадается на слои и слабо узнаваемые фигуры, скручивается калейдоскопом цветов трагедии и полностью гаснет, обращаясь в кодовые строки.        Каослана, словно мальчишка, по случайности зашедший за полотна кулис и свет софитов, тихонько садится в отдалении и смотрит. Он знает эту картину наизусть, неизменно чудовищную и притягательную.       Мечтает однажды не стоять за кулисами.         Выйти под шум — гибель мира за аплодисменты, — склонить уставшую спину вперёд в благодарном поклоне и распасться на символы, поодиночке не несущие смысла.        Иногда мир расправляется быстро, иногда процесс замирает тремя непонятливыми точками в конце строки и погружает его в ожидание и темноту.       Ликург однажды так и сказал: ты давно не их человек, а сил хватило только бросить в ответ взгляд.        Он всегда был их. А они были его.        Строчки кода, лицами живых застывшие по опаленным окраинам его сердца.       Их данные мелькают слишком быстро, в неизменном порядке и времени обработки. Замечаешь это со временем. Заучиваешь их странные, неказистые в угловатости имена.  >>>PoleMos600 >>>PhiLia093 >>>OreXis945 >>>HapLotes405 >>>SkeMma720 >>>EleOs252 >>>NeiKos496       Каослана бы хотел их на пергамент записать и заложить меж рёбрами, сложенным в квадратик, да нет больше ни пергамента, ни рёбер.       А отголосок былой тоски просыпается только здесь — в темноте за миг до сотворения мира. Или не совсем тоска — давно забыты все оттенки чувств, а он никогда не был любителем теоретики. Ненависть осталась и превратилась в основу его измерения: Ликурга он ненавидит больше всех, скипетр, их исток и тюрьму, чуть меньше, потому что это машина. Ненавидит мир, эонов, каждого Фаенона, ещё не убитого долгом.       И только тут, в темноте.       Ненависть обращается на себя.        Спаситель по плечи в золоте. Сосед греха во имя мира.       И тогда — после темнотытемнотытемноты и двенадцати имён, которые он ненавидит — разгорается свет.        Разгорается Элизия Эйдес порогом бессмысленного пути.        Каослана всегда появляется в отдалении. Золотые колосья проходят сквозь его тело безмятежным покачиваем, пока формирование Амфореуса завершается.         Издалека видны дома, часть их съедается небольшим холмом. Если достаточно сосредоточиться, то можно вспомнить вплоть до запаха хлеба чёткую картину его первого детства.        В отличие от всего остального, оно никогда не меняется. Прописанный до мелочей протокол или, быть может, слишком предсказуемые переменные. Никогда не интересовался. Никогда не решался всмотреться дальше >>>>>Загрузка координат: Элизия Эйдес<<<<<       Он отворачивается и идёт по знакомой дорожке в ждущее его никуда, покуда не придёт время вернуться и залить это место огнём.        Каослана, не увидевший рассвета, не позволял чему-то, кроме смерти, привести его домой.       Такова его трусость.        Лишь нужна исполнить долг открывает невидимую тропинку к звону колокольчиков и запаху моря, открывает, чтобы изничтожить его.        В цикл, чьё число ещё не перевалило за сотню, Каослана подумал: если я не вернусь, то могу не называть это своим домом. Смотреть, как горит не-твой-дом не так больно.        Дом остался далеко позади, в циклах и годах прочь отсюда, но в груди не переставая пекло от каждого вдоха знакомых отроду земель, поэтому Каослана назвал это ненавистью. Фаенон никогда не ненавидел.       Та горючая злоба, горе, замест воздуха заливающее лёгкие, плетёная алыми нитями вина петлёй на шее — не имели ничего общего с ненавистью. С пылающим Разрушением под кожей.        С чудовищной дрожью рук, застрявшими в горле словами, кипятком, опаляющим ресницы слезами абсолютного гнева, с тем, как человечность навсегда покидает иссушённое тело.        Ненависть — его порок и удел.        Несмываемая клякса красноты в корне кода.        Не быть прощённым и не отмыться — лишь возненавидеть себя наперёд остальных.        Огни Гарбанифоро брызжат на маску пятнами бликов и тёплого света, и Каослана не произносит в руинах последней мечты: я бы тоже хотел умереть.       Никогда не произносит.       Никогда не прощается.       Непроизнесённое — Дамоклов меч, то и дело рассекающий скальп. В глубине пепельно-серой души он мечтает, что однажды они разорвут ему глотку.