Was dich anmacht

Если вы полагали, что с того самого их телефонного разговора Антон больше ни разу не предавался онанизмическим плотским утехам — вы не ошиблись. Не то чтобы он сознательно воздерживался. Скорее, не возникало подходящего момента, да и первые пару дней он, если честно, просто отходил от шока, а потом как-то не было времени. На первый взгляд может показаться, что речь идёт о длительном воздержании, но на самом деле прошло лишь четыре полных дня. А сейчас к своему завершению близился, вроде как, пятый. И раз уж мы плавно перешли к теме этого понедельника, то на повестке у нас... да, именно то, о чём вы подумали. Шастун всё ещё не отошёл от того разговора в кабинете, инициированного им же самим, и, в особенности, от последней фразы, ему адресованной и обещающей нечто, чего Антон, строго говоря, не заслужил — он ведь просто флиртовал! С этой мыслью он и проходил весь день, а значит, по-хорошему, следовало бы наконец разобраться. Что он в итоге понял? Заигрывать с Арсением нравилось. В моменте хотелось даже немножко вывести его из себя — не только из-за возможных последствий, о которых до сегодняшнего дня Антон не подозревал (окей, подозревал — не проецировал на конкретную ситуацию), но и просто потому, что надо было как-то проявлять инициативу, а таким способом получалось, как выяснилось, лучше всего. Не исключено, кстати, что Антон сам в своей голове выдал желаемое за действительное, а его любимый преподаватель вовсе не имел в виду того, что вообразил себе этот нерадивый студент (маловероятно). Но кто в праве за это осуждать? Кто без греха, тот пусть первый кинет камень, как говорится. Так или иначе воображение, получившее карт-бланш, услужливо рисовало самые различные варианты той потенциальной, чисто гипотетической корректировки поведения, а идея, которая начала оформляться в голове ещё по дороге домой, теперь стала конкретным намерением. Потому, когда вечер медленно опустился на город и за окном стемнело, Антон, подложив под спину подушку, устроился на кровати с ноутбуком — в комнате к тому времени горела только настольная лампа да гирлянда на окне, отбрасывая на стену тёплые, размытые тени. Он открыл браузер, и пальцы зависли над клавиатурой на пару секунд: нужно было обдумать, как именно сформулировать запрос, — а затем быстро вбил несколько слов в поисковую строку. Экран мгновенно заполнился различными миниатюрами, позволяя бегло оценить общий ассортимент результатов. То были видео с кожаными ошейниками, масками и массивными наручниками — явно студийные записи с профессиональным светом и излишне театральными позами. Кое-что выглядело откровенно пугающе: цепи, подвесные системы, люди в латексе с головы до ног. Отдельные кадры демонстрировали иглы, прищепки на самых неожиданных частях тела и багровые следы от ударов, напоминавшие скорее криминальную хронику, чем эротику. Антон морщился и прокручивал дальше — это было решительно не тем, что он искал. Где, блядь, нормальное порно? Ну, относительно нормальное. Поправка на жанр прилагалась по умолчанию; другой вопрос, что это умолчание в данном случае, видимо, допускало куда больше вольностей, чем Антон был готов принять. Он пропустил ещё несколько особенно жёстких вариантов, пока наконец не наткнулся на видео, показавшееся ему более-менее подходящим. На превью были двое мужчин, целующихся медленно и глубоко, и уже по тому, как один из них крепко и уверенно держал другого за затылок, Антон понял, что здесь есть и та динамика, которую он искал, и в то же время нет излишней жести, которая могла бы оттолкнуть. Он кликнул на видео, развернул на весь экран и, переместив ноутбук с колен на кровать, устроился поудобнее — теперь ничто не мешало сосредоточиться на просмотре и на том, ради чего этот просмотр, собственно, затевался. Первые несколько минут происходило что-то вроде прелюдии. Двое в кадре целовались неторопливо, тягуче, влажно. Тот, что повыше, мягко, но настойчиво направлял партнёра, задавая ритм и глубину, и второй откликался охотно, податливо, словно вверяя себя в чужие руки. Оторвавшись от его губ, ведущий потянул того за волосы, заставляя чуть запрокинуть голову, и припал губами к шее, проходясь поцелуями по коже от уха до ключицы. Ведомый отозвался на это тихим, протяжным стоном, всем телом подаваясь навстречу. Затем дом плавно толкнул его на кровать, нависая сверху, и позволил себе ещё несколько уже более торопливых и требовательных ласк — прошёлся ладонями по обнажённой груди, животу, задержался на бёдрах, несильно сжимая. Пальцы подцепили резинку домашних штанов, потянули вниз, оставляя саба полностью открытым. Небольшой его аккуратный член, прижавшийся к животу, влажно блестел от выступившей смазки, а головка заметно покраснела. Ведущий двумя пальцами обхватил ствол, провёл вверх-вниз — легонько, дразняще, на что саб отозвался тихим протяжным стоном, толкаясь бёдрами навстречу, но больше никакой стимуляцией награждён не был, — а потом перевернул партнёра на живот и, перехватив руки, завёл их к изголовью. В кадре мелькнули кожаные наручники с мягкой внутренней стороной, и через мгновение запястья сабмиссива оказались крепко зафиксированы. Проверив натяжение, доминант на несколько секунд исчез из поля зрения. Антон тем временем расстегнул молнию на своих джинсах, и, не снимая их полностью, просто приспустил вместе с бельём ровно настолько, чтобы высвободить уже наполовину твёрдый член. И когда дом снова появился в кадре, держа в руках сложенный вдвое ремень из тёмной кожи, Шастун не сдержал рваный вдох, — о да, именно этого он и ждал. Первый удар был резким и неожиданным — что для смотрящего Антона, что для сабмиссива на экране, который вздрогнул всем телом, втянул воздух сквозь зубы, но не закричал. На коже остался красный след. Доминант, не дав ему и секунды привыкнуть, ударил снова — чуть ниже, сильнее, с едва заметным оттягом, от которого тело лежащего прошило крупной дрожью, а из горла наконец вырвался короткий вскрик. — Блядь, — тихо выдохнул Антон, проводя по члену рукой. Он погладил головку, размазывая выступившую смазку, и продолжил смотреть. Верхний методично продолжал — удары сыпались ритмично, с одинаковыми промежутками, от которых Нижний пытался инстинктивно уйти, выгибая спину, безуспешно дёргая связанными руками и чуть заваливаясь на бок. Это, очевидно, не помогало — крепкая рука легла на талию, возвращая его на место. — Don't move, — произнёс Верхний, и его голос был совершенно спокоен. — Lie still, or I'll tie your legs too. And then we'll switch to the birch. You don't want that, do you? Нижний замер, тяжело дыша, и отрицательно замотал головой, уткнувшись лицом в скомканное одеяло, а Антон, медленно двигавший рукой в такт происходящему на экране, вдруг остановился. Потому что... что? Нет, он, конечно, понял тон — угроза была очевидна, — но само слово... Какие ещё, к чёрту, берёзы? Он заставил себя оторвать взгляд от экрана и потянулся за телефоном, вбивая слово в переводчик. Birch, или birch rods — розги. А, вот оно что. Так называемые берёзовые прутья, которыми пороли ещё в викторианской Англии. Антон хмыкнул, удовлетворённый разгаданной лингвистической задачей, и тут же, повинуясь секундному импульсу, переключил язык перевода на немецкий — die Rute или die Birkenrute, если буквально. Да, весьма необычный способ пополнения словарного запаса, кому скажешь — не поверят. «Интересно, это достаточно нишево?» — промелькнула в голове шутка, и Антон усмехнулся от этой дурацкой мысли. Ладно, возвращаясь к видео и признаваясь честно самому себе, сцены с розгами видеть не хотелось бы. К счастью, до них и не дошло — Верхний, видимо, тоже не горел желанием экспериментировать с ботаникой. Видео продолжалось. Дом управлялся с ремнём умело — работал методично, но не монотонно: менял силу ударов, иногда бил резко и быстро, не оставляя даже секундной паузы на передышку, иногда — с оттягом, заставляя саба вжиматься в матрас и хныкать. Тот уже не просто всхлипывал — он чуть ли не рыдал, просил, умолял, обещал быть хорошим, но Верхний оставался непреклонен. — You know why this is happening, — говорил он, и голос его звучал почти буднично, что делало происходящее ещё более... крышесносным, сказал бы Антон, если бы его сейчас попросили подобрать слово. — You earned every stroke. Be good and take it. Антон снова начал двигать рукой, уже быстрее, но всё ещё медленнее, чем требовало возбуждение. Он смотрел, как кожа саба наливается розовым, потом красным, слушал его сдавленные стоны, смотрел, как дом иногда поглаживает его по вздрагивающей спине между ударами — странный, почти нежный жест посреди экзекуции, — и представлял на месте этих двоих совсем других людей. Себя. И Арсения. Рука ускорилась. Он был уже близко — слишком близко, — когда понял, что видео ещё даже не дошло даже до середины. Пришлось остановиться, разжать пальцы и несколько раз глубоко вдохнуть, глядя в потолок и считая про себя до десяти. Он хотел досмотреть до конца. А экзекуция на видео между тем продолжалась. Постепенно сабмиссив перестал плакать — его дыхание оставалось частым, тело вздрагивало от каждого нового удара, но звуков он больше не издавал — крики стихли, сменившись глубоким, почти медитативным дыханием. Это было немного странно. Антон нахмурился — ему казалось логичным, что с каждым новым ударом должно становиться больнее, а значит, и реакции должны быть ярче. Но саб на экране, наоборот, будто уходил в себя, и даже когда ремень опускался особенно сильно, он лишь инстинктивно дёргался, но не пытался отстраниться. Ладно, Антону сейчас не до размышлений об актёрской игре. Он снова сосредоточился на происходящем. Когда дом наконец отложил ремень, саб лежал неподвижно, только спина поднималась и опускалась в такт дыханию. Его кожа от поясницы до середины бёдер была ярко-красной, с несколькими более тёмными полосами, но без крови. Дом отстегнул ремни, и саб, оказавшись на свободе, не сделал ни одной попытки подняться. Он остался лежать, глядя куда-то в сторону расфокусированным, плывущим взглядом. По щекам текли слёзы, но выражение лица было странно спокойным, почти безмятежным. Доминант, однако, не стал тратить время на сантименты. Он стащил партнёра с кровати на пол, и тот, всё ещё двигаясь будто в тумане, послушно встал на колени. Верхний уже избавился от брюк, и возбуждённый, истекающий смазкой член оказался прямо перед лицом сабмиссива. Тот, не дожидаясь дополнительной команды, открыл рот и принял его глубоко, до самого основания, явно привычным движением. У Антона перехватило дыхание. Эта картинка — красные, исполосованные ягодицы, заплаканное лицо, припухшие губы, насаживающиеся на член, — была до абсурдного, до умопомрачения горячей. Он снова начал двигать рукой, чувствуя, как яйца поджимаются, а внизу живота скручивается тугая спираль. В какой-то момент Нижний потянулся рукой к собственному члену — движение было бессознательным, почти автоматическим. Антон заметил это и понял, что сейчас произойдёт, за долю секунды до того, как это случилось. Верхний резко вышел из его рта, и дал несильную, но звонкую пощечину. Тот заморгал, в глазах наконец появилась осмысленность, сфокусированность — будто он только что вернулся в реальность. — Don't you dare, — произнёс дом, и голос его был жёстким, лишённым каких-либо ласковых интонаций, которые Антон слышал раньше. — Did I give you permission? No. Don't touch yourself. You haven't earned it, cause you've been a bad boy today. Антон кончил. Оргазм накрыл его внезапно, выбив из лёгких весь воздух разом, и он, стиснув зубы, зажмурился, позволяя волнам удовольствия прокатиться по телу. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что последняя фраза доминанта сыграла решающую роль. Да, определённые слова и правда могли прекрасно довершить и без того хорошую картину. Антон расслабился, переводя дыхание, и позволил себе пару минут просто лежать, не шевелясь. Грудь вздымалась и опускалась, сердце постепенно замедляло ритм, а в голове оставалась лишь приятная пустота. Видео на экране ещё продолжалось, но Антон уже не вникал — потянулся к ноутбуку и закрыл вкладку. Что ж, это было охуенно.

***

Утро вторника началось для Антона в полной темноте — как, впрочем, и любое зимнее утро, если просыпаться в начале седьмого. За окном не было ещё даже намёка на рассвет, только редкие жёлтые огни в доме напротив и уличный фонарь, отбрасывающий на стену размытый оранжевый прямоугольник. По-хорошему, можно было бы перевернуться на другой бок, натянуть одеяло до ушей и попытаться выжать из остатков сна ещё хотя бы полчаса, но организм, кажется, решил, что выспался. Поэтому Антон лежал, глядя в потолок, и думал о том, что сегодня первой парой значится немецкий. По сути — обычное занятие по расписанию, коих в прошлом семестре было дофига и больше. Но теперь всё как будто бы ощущалось иначе — не кардинально, не так, чтобы мир перевернулся, а скорее как если бы в привычной комнате незаметно передвинули мебель: вроде всё на своих местах, а периферийным зрением замечаешь, что что-то теперь по-другому. Потому что сейчас между ним и Арсением появилось то, чего не было раньше. Какая-то новая оптика, сквозь которую каждое их взаимодействие приобретало некий дополнительный объём. Антону теперь позволялось больше вольностей, чем любому другому студенту. Ну, вот хотя бы, если порассуждать, кто ещё мог бы в лицо преподавателю заявить о намерении зарабатывать оценки через постель? Нет, никаких намёков на фаворитизм со стороны Арсения Сергеевича на занятиях, конечно, не будет (ну, может, разве что, больше внимания его персоне) — это очевидно, о чём тот вчера сам и сказал, но, тем не менее, внутренние ощущения особенности происходящего от этого не становились незначительнее. Шастун, по-прежнему лёжа в кровати, потянулся, разминая затёкшие мышцы, а затем нашарил рукой телефон. Никаких уведомлений, кроме системных, не было. Арсений, судя по всему, ещё спал, что было, в общем-то, ожидаемо — их утренняя переписка до сих пор всегда инициировалась Арсением, и Антон впервые за всё время, видимо, проснулся раньше него. Антон: Доброе утро! Ответа не последовало. Антон отложил телефон на тумбочку и, перевернувшись на бок, уставился в стену. В комнате было тихо, только где-то вдалеке на кухне гудел холодильник да батареи пощёлкивали, разгоняя тепло. Он полежал так с минуту, а затем попытался занять себя чем-то: вновь взял телефон, проверил погоду, полистал ленту, прочитал пару новостей, — но мысли всё равно возвращались к предстоящей паре. В конце концов он сдался и просто лежал, прислушиваясь к звукам просыпающегося за окном города, пока не получил новое уведомление. Арсений: Доброе. Ты чего так рано проснулся? У тебя всё в порядке? Антон улыбнулся этой внимательности со стороны Арсения, да и вообще — было приятно, что тот поинтересовался его состоянием, но поводов для беспокойства всё же не наблюдалось, хотя и не исключено, что Антон действительно проснулся раньше на нервной почве. Антон: Всё в порядке, просто у меня сегодня первой парой любимый предмет с любимым преподавателем, вот и не спится :) Арсений: А ты ещё и льстец, оказывается. Любимый преподаватель, конечно, польщён, но всё равно не понимает, зачем просыпаться в такую рань. Ты хоть выспался? Антон: Ага. Полон сил и энергии, готов к труду и обороне и так далее по списку. К этому сообщению Антон прилепил смайлик, отдающий честь. Арсений: Ладно, охотно верю. Тогда увидимся на занятии. Не опаздывай :) Антон усмехнулся и отложил телефон. И правда, даже несмотря на столь ранний подъём, если он не хотел опоздать, то действительно стоило бы начать собираться. Он сходил в душ, приготовил нехитрый завтрак — яичницу с тостами и кофе, — поел, оделся и вышел из дома с запасом, которого хватило бы на то, чтобы добраться до университета дважды. Фонари на улице ещё горели, и их свет отражался от заледенелого асфальта, дробясь на тысячи мелких искр. Идти привычной дорогой было скучно, поэтому он выбрал путь длиннее: свернул в соседний двор, прошёл через сквер, где под снегом угадывались очертания летних клумб, миновал пешеходный мост и вырулил на центральную улицу. Город понемногу просыпался, загорался свет в окнах домов, спешили на автобус люди, собачники выгуливали своих питомцев, а где-то вдалеке был слышен трамвай. Антон шагал неторопливо, засунув руки в карманы пуховика, и глазел по сторонам, пытаясь угадать, кто из прохожих — студент, кто — офисный работник, а кто, может быть, такой же бессонный романтик, который просто гуляет без цели. Ладно, последних, всё-таки, не наблюдалось. Скажи он кому, что добровольно лишил себя лишних сорока минут сна ради бесцельного шатания по морозу, — у виска бы покрутили. И были бы правы, наверное. К корпусу он подошёл за двадцать минут до начала пары. В гардеробе было непривычно пусто — основная масса студентов ещё не подтянулась, и только пара человек толклись у зеркала. Антон разделся, поправил волосы и направился к аудитории, надеясь, что Арсений уже там. Хотя, зачем тому приходить так рано? Обычно, если это первая пара, Попов появлялся со звонком — минута в минуту, а до этого, наверное, сидел на кафедре или в преподавательской. Правда, можно было припомнить несколько случаев, когда Антон приходил и заставал Арсения Сергеевича, сидящим за столом и готовящимся к занятию, но полной уверенности в достоверности этого факта не было, потому что Шастун обычно приползал не раньше чем за пять минут до начала, и то при лучшем раскладе, так что статистика была, мягко говоря, нерепрезентативной. В любом случае — он надеялся, и, как оказалось, не напрасно. В аудитории было три человека, не считая преподавателя. Двое с потока — Виталик и Света, — сидели за четвёртой партой у стены, склонившись над одним телефоном, и что-то тихо обсуждали, а Лена Ветрова с какой-то стати оккупировала первую парту прямо перед преподавательским столом и что-то рассказывала Арсению Сергеевичу, который слушал её с вежливым, и, даже можно сказать, заинтересованным выражением лица, которое обычно адресовывал студентам во внеучебных разговорах. Светлые волосы одногруппницы были распущены, и она время от времени заправляла прядь за ухо — жест, который Антон видел миллион раз и который раньше не вызывал у него ровно никаких эмоций. Но сейчас, когда он стоял в дверях и наблюдал эту сцену, что-то неприятно кольнуло его где-то под рёбрами, но он тут же мысленно одёрнул себя. Вообще-то Лена всегда со всеми милая и общительная, и то, что она сидит за первой партой, — ну, она всегда там сидит. А поправляет волосы наверняка потому, что они ей попросту мешают. У Антона ведь самого кудри вечно в глаза лезут, но он же не думает, что это какой-то особый жест. Тем более — почти все девчонки так себя ведут, поэтому вряд-ли здесь кроется какой-то личный интерес к Арсению Сергеевичу. Ну, то есть, интерес, конечно, есть, но это общий интерес, он распространяется на всех преподавателей мужского пола, которые выглядят хоть сколько-нибудь привлекательно, и Арсений здесь — очевидная цель номер один, его все на потоке обожают, это не новость, а Антон не то чтобы имел на что-то право... с чего бы? Они ведь не встречаются, а то, что между ними происходит, не предполагает на данный момент никакой эксклюзивности. Поэтому непонятно откуда взявшуюся ревность Антон решил запихнуть куда подальше, и прошёл в аудиторию, нацепив на лицо самое безмятежное выражение, на какое был способен. — Guten Morgen, Anton, — произнёс Арсений, едва заметив его, и тепло улыбнулся. — Schön, dich zu sehen. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Антон кивнул, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но не улыбнуться в ответ, конечно, не мог. — Привет, Лен. Ветрова обернулась и махнула ему рукой. — Привет, Шастун, ты чего так рано? Обычно ты влетаешь в аудиторию за минуту до звонка. — Решил изменить привычкам, — ответил он и уже собрался было пройти к своему привычному месту на третьем ряду, где они обычно сидели с Серёжей и Димой, но не успел сделать и трёх шагов, как голос Арсения остановил его. — Anton, warum so weit? Komm, setz dich näher. Es gibt so viele freie Plätze. Антон скептически выгнул бровь и позволил себе короткую усмешку. — Скажите спасибо, что я вообще пришёл на первую пару, — заявил он, но вместо того, чтобы продолжить путь к своему законному месту, развернулся и направился обратно. Он обошёл первую парту с другой стороны, поставил рюкзак на пол и без лишних церемоний уселся на свободное место рядом с Леной, даром что почти вся аудитория была в его распоряжении. Ну а что? Раз уж выпала возможность повыебываться, то грех ею не воспользоваться. Лена покосилась на него с лёгким удивлением, но ничего не сказала — только чуть подвинула свою тетрадь, освобождая ему больше пространства. — Ich wusste, dass du kommen würdest, — сказал Арсений, чуть склонив голову на бок, и, будто намеренно игнорируя этот выпад с пересадкой, на которой сам же, на минуточку, и настоял (хоть и вряд-ли ожидал, что Антон воспримет просьбу так буквально, и сядет прям напротив), продолжил. — Du bist mein fleißigster und zuverlässigster Student — kein einziges Mal hast du im letzten Semester gefehlt. Антон хмыкнул, польщённый, но стараясь не подавать виду. — Всё ещё впереди. Может, я просто жду подходящего момента, чтобы начать прогуливать. — А это, кстати, больше похоже на правду, — вмешалась Лена, и её голос звучал весело, по-дружески. — Арсений Сергеевич, вы не обольщайтесь насчёт Шастуна. Удивительно, что на немецкий он так стабильно ходит, потому что на том же английском увидеть Антона — настоящий подарок, а если с ним ещё и Матвиенко есть, то это вообще праздник. Мы с девчонками иногда спорим, явятся они или нет. Лена говорила это с улыбкой и явно не со зла. Она не была крысой, не стучала и не пыталась выставить Антона в дурном свете. Скорее, просто поддерживала лёгкий, шутливый тон беседы, и Антон знал это, потому что на первом курсе они с ней... довольно неплохо общались. Так что сейчас, когда она решила его немножко потроллить при Арсении Сергеевиче, он не обиделся — скорее, почувствовал лёгкий укол совести, потому что по сути-то Лена была права. Хотя, до Серёжи ему, конечно, далеко — вот уж кто действительно мастер находить причины не появляться в университете. — Ach so. Nun, wenn ich euer Kurator wäre, würde ich die Anwesenheit aller Studenten viel genauer überwachen, — заметил Арсений, переводя взгляд с Лены на Антона. — Und deine ganz besonders, Anton. — К счастью для меня, вы не мой куратор, — Антон закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. — Das stimmt. Aber weißt du, Anton... — Арсений сделал короткую паузу, и в его глазах появилось то самое выражение, которое Антон вчера наблюдал в кабинете, — ....mit welcher Erziehungsmethode man früher Schüler folgsam gemacht hat? Антона бросило в жар. Он прекрасно понял, о чём говорил Арсений, и тон, с которым была произнесена эта фраза, придавал ей какой-то совершенно особый, запредельный уровень двусмысленности. А то, что вокруг них уже начинали собираться другие студенты, делало этот разговор почти неприличным, и от того, что он каким-то невероятным образом продолжал их вчерашнюю беседу, у Антона предательски запылали кончики ушей. Так, ладно, что там про почти-неприличие? Почти — это потому что никто из посторонних, конечно, не догадывался о подтексте. Они слышали просто шутливую перепалку между преподавателем и студентом, но Антон вдруг подумал, что если бы кто-то из присутствующих знал, что именно между ними происходит... хотя бы частично, хотя бы в общих чертах, то этот диалог звучал бы как форменное неприличие. Поэтому Шастун не стал долго думать и взял себя в руки. Он выпрямился на стуле, посмотрел Арсению прямо в глаза и спокойно, почти небрежно, перешёл на немецкий: — Mit Birkenruten? Он сделал короткую паузу, позволив слову повиснуть в воздухе, а затем добавил: — Или, если кого-то вдруг интересует английский вариант, то birch rods. Лена, которая всё это время слушала их диалог с лёгким недоумением, окончательно растерялась, переводя взгляд с Антона на Арсения и обратно, явно пытаясь понять, что это за слово такое, но спрашивать вслух не стала. Очевидно, это был в её огород камень, или не она две минуты назад упрекала Шастуна в плохой посещаемости первого иностранного? А Арсений смотрел на Антона с нескрываемым удивлением. — Woher kennst du dieses Wort? — спросил он, и было заметно, что ответ его действительно интересует. Антон пожал плечами с самым невозмутимым видом, на какой только был способен. Это была маленькая победа, хоть он и не смог бы сейчас чётко сформулировать, спроси его кто, над чем именно он эту победу одержал, и в чём заключалась его выгода. Шастун просто выебнулся словами, которые узнал вчера из порно, а сегодня они удивительно кстати пришлись в разговоре — забавное совпадение, не более. Но этого факта ведь никто не знал, так что со стороны всё выглядело просто как демонстрация эрудиции. А ещё, добавив английский эквивалент, он тонко намекнул, что слухи о его плохой посещаемости английского сильно преувеличены — смотрите, мол, я даже такие слова знаю. Но всё же, в выигрыше ли он? Додумать эту мысль Антон не успел, потому что дверь аудитории распахнулась, и на пороге возникли Серёжа с Димой. — Guten Morgen! — бодро возвестил Матвиенко, и Антон чуть не рассмеялся от того, насколько это было вовремя. Друзья появились ровно в тот момент, когда ему нужно было срочно отшутиться, перевести разговор в другое русло, или вообще сделать вид, что предыдущей темы не существовало. — Morgen, — кивнул Дима и, поправив очки, первым заметил Антона на первой парте. Его брови поползли вверх. — Шастун, ты чего... Серёжа тоже замер, уставившись на Антона так, будто тот в клоунском костюме в университет пришёл, ей богу. Хотя, это наверняка вызвало бы меньше вопросов. — Шастун, — медленно произнёс он, — ты сидишь на первой парте. — Правда? А я и не заметил, — Антон состроил удивлённое лицо. — С Леной, — добавил Дима, и по его тону было неясно, констатирует он факт или спрашивает. — Я не кусаюсь вообще-то, — отозвалась она наигранно-обиженно. Антон, пользуясь тем, что ось внимания немного сместилась, уже собрался было встать и перебраться на привычное место, но Арсений — будь он неладен, — видимо, решил не прерывать эту игру. — Anton, — окликнул он его, и голос прозвучал до отвратительного невинно, — wohin willst du denn? — Я... эм... к друзьям, — сказал Шастун, поднимая взгляд, и жопой чуя какую-то подставу. — Antoscha, — продолжил Арсений с той же обманчиво-ласковой интонацией, и Антон мысленно застонал от этого обращения, — bleib sitzen. Du hast doch selbst diesen Platz gewählt, oder? Что, серьёзно?! Они же не в школе, Арсений не имеет никакого права указывать ему, где сидеть, и уж тем более — называть его Антошей при всём честно́м народе! Хотя, ладно, со вторым пунктом — это уже доёб. Понятно, что для всех остальных это звучало как шутка — ну, подумаешь, препод немного подкалывает студента, — но для Антона это был удар ниже пояса. И, судя по выражению лица Арсения, тот прекрасно это осознавал. — Ладно, — выдавил Антон, медленно опускаясь обратно на стул, не имея ничего возразить. Серёжа и Дима переглянулись. — Ну, как знаешь, — пожал плечами Матвиенко и направился к их привычной третьей парте. — Не скучай. Позов бросил на Шастуна оценивающий взгляд, но ничего не сказал, и последовал за Серёжей, оставляя друга сидеть впереди. Лена тем временем, повернувшись назад, обратилась к девочкам со второй парты: — Я сегодня тут посижу. Она сказала это таким тоном, будто её выбор не был предопределён заранее. Хотя, кто знает, собиралась ли Ветрова изначально всю пару провести здесь, или пересела бы к подругам, если бы не сложившиеся обстоятельства в виде одногруппника, к которому та, видимо, испытывала сочувствие — не иначе, и тот, кстати, был ей весьма благодарен. Сидеть в одиночестве прямо перед Арсением, который сегодня находился в каком-то особенно игривом настроении, было бы испытанием, к которому Шастун сейчас был решительно не готов. Он украдкой бросил взгляд на преподавателя, который уже успел отвернуться, и, как ни в чём не бывало, что-то пролистывал в своих записях. Вот же ж... Но тот, будто почувствовав, что на него смотрят, на секунду поднял глаза и едва заметно Антону улыбнулся. Ладно. Может быть, сидеть на первой парте не так уж и плохо.

***

Звонок прозвенел ровно в девять, и Арсений Сергеевич, отложив бумаги в сторону, поднялся из-за стола. Аудитория к этому моменту уже заполнилась — все шестнадцать студентов расселись по местам и приготовились внимать. — Also, guten Morgen noch einmal an alle, — произнёс преподаватель, обводя аудиторию взглядом. — Ich hoffe, ihr hattet alle eine wunderbare Winterpause, kehrt ausgeruht und voller Energie zurück und, wie man so sagt, bereit für alles, was da kommt. На последних словах он как бы невзначай посмотрел на первую парту — точнее, на одного конкретного её обитателя, и Шастун, поймав этот мимолётный, совершенно невинный взгляд, в котором ко всему прочему читалось что-то вроде «я знаю, как ты провёл каникулы, и я знаю, что ты знаешь, что я знаю», мысленно застонал. Он ведь специально это делает, ну. А ещё Арсений явно отсылается к их утренней переписке, в которой объект его подтруниваний бодро рапортовал о том, что полон сил и энергии. Вот ведь мерзавец, дословно запомнил, поменяв, разве что, идиому на более подходящую тому языку, на котором говорил. Антон с трудом подавил желание в ответ на это показать ему средний палец. Не то чтобы он всерьёз злился — скорее, это был порыв, продиктованный возмущением, сразу, однако, разбившийся о несколько непреодолимых препятствий. Во-первых, они на паре. Во-вторых, подобный жест в адрес преподавателя — это как минимум нарушение субординации. В-третьих, за такое наверняка влетит, причём не только замечанием в журнал. Поэтому Антон ограничился тем, что демонстративно закатил глаза и откинулся на спинку стула со сложенными на груди руками, надеясь, что это выглядит достаточно красноречиво. Судя по тому, как дрогнули уголки губ Арсения в сдерживаемой улыбке, — да, достаточно. — Also, bevor wir mit dem neuen Thema anfangen, möchte ich eine kleine mündliche Umfrage machen, — объявил он, и по аудитории прокатился коллективный вздох обречённости. — Nichts besonders Schwieriges — ihr sollt einfach über eure Winterferien erzählen: wie ihr die Zeit verbracht habt, was ihr gemacht habt, und so weiter. Ich möchte von jedem von euch ein paar Sätze hören. Тема действительно была банальной, но в этом и заключался её смысл — идеальный способ втянуть студентов в разговор после длительного перерыва. Антон, тем не менее, мысленно выругался. Ну конечно. Вчера, когда он пытался выведать у Арсения план на сегодняшнее занятие, тот ловко ушёл от ответа, — очевидно, специально, чтобы не дать ему возможности подготовиться заранее. Впрочем, ладно, справедливости ради, в таком же положении находились и все остальные, так что жаловаться было бы глупо. Да и плюс ко всему, с говорением-то у Антона теперь стало получше — не в последнюю очередь благодаря разговорному клубу, куда он исправно ходил последние пару месяцев. Поэтому что-нибудь да ответит. Сымпровизирует, в конце концов. — Wer möchte anfangen? — спросил Арсений Сергеевич, взяв в руки журнал группы. Разумеется, руку подняла Катя Анисимова. Антон даже не удивился — кто ж ещё мог быть таким инициативным? Хотя, если бы других желающих не нашлось — опрос всё равно начали бы с неё, следуя алфавитному порядку. Катя встала со своего места, — облюбовала тоже, кстати, первую парту с другой стороны, — поправила волосы и начала свой рассказ. — Meine Familie und ich sind nach Sotschi gefahren, in ein Skigebiet. Es war wunderschön, aber ehrlich gesagt wäre ich lieber in den Alpen gewesen, irgendwo in Österreich oder in der Schweiz. Vielleicht nächstes Jahr. Она говорила с такой интонацией, которая одновременно звучала уверенно и немного свысока — так, будто сам факт её пребывания на горнолыжном курорте был каким-то достижением. Лена, сидевшая рядом с Антоном, чуть наклонилась к нему и едва слышно шепнула: — Она будто специально рисуется перед Поповым, тебе не кажется? Слава богу. Не один он это заметил. Шастун молча кивнул, радуясь, что обрёл союзника в лице Лены. Ему и самому частенько казалось, что любой рассказ Кати выглядел как презентация собственных достоинств, и то, что соседка по парте была с Антоном солидарна, лишь подтверждало правдивость этих суждений. Анисимова тем временем продолжала: — Und außerdem habe ich angefangen, ein Buch von Remarque im Original zu lesen. Ну нет. Ради всего святого — лишь бы не... — «Drei Kameraden», — с гордостью произнесла Катя, и Антон едва удержался от того, чтобы не стукнуться лбом о парту. Ну, разумеется. Какая ирония. Конечно, Катя не могла выбрать другую книгу — ей понадобилась именно та, которую сейчас читал Антон, и которую тот уже привык считать их с Арсением личной, особенной темой. Ладно, не то чтобы он обладал эксклюзивными правами на Ремарка, разумеется, но приятного в этой новости всё равно было мало. — Она определенно делает это специально, чтобы обратить на себя побольше внимания Сень-Сергеича, — настала очередь Шастуна наклоняться к Лене. — А я тебе о чём! — эмоционально добавила она, что, однако, не укрылось от преподавателя, который бросил на первую парту короткий, красноречивый взгляд, явно требующий тишины. Шастун тут же выпрямился, изображая прилежного студента. — Danke, Katja, sehr interessant, — кивнул Арсений, дослушав студентку, и перевёл взгляд на Антона. — Übrigens, es gibt noch jemanden hier, der dasselbe Buch angefangen hat, — произнёс он спокойно. — Nicht wahr, Anton? В аудитории повисла короткая пауза, и Шастун почувствовал, как на него оборачиваются несколько человек. — Ja, stimmt, — выдавил Антон, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Dann habt ihr ja etwas, worüber ihr euch austauschen könnt, — продолжал Арсений, очевидно не понимая, какую реакцию это вызовет. — Oder vielleicht könnt ihr das Thema in unseren Gesprächskreis mitbringen. Ага, щас. А хуй не пососать? Катя, уже садившаяся на своё место, бросила на Антона короткий взгляд, в котором явно читалось всё что угодно, кроме энтузиазма по поводу перспективы обсуждать с ним литературу. Антон, в свою очередь, вновь приблизился к Лене и, достаточно тихо, чтобы услышала только она, прошептал: — Да я б с ней срать рядом не сел, не то что Ремарка обсуждать. Лена тихонько прыснула, прикрывая рот ладонью, и Антон заметил, как у неё задрожали плечи от сдерживаемого смеха. В этот момент он поймал себя на мысли, что, оказывается, соскучился по их общению — вот такому, лёгкому, без напряга, какое было между ними на первом курсе. — Anton, hast du etwas hinzuzufügen? Möchtest du es mit der ganzen Gruppe teilen? — голос Арсения прозвучал скорее с любопытством, чем с настоящим недовольством, но Шастун на это всё равно состроил максимально невинное выражение лица. — Nein, nichts. — Wie schade, — преподаватель чуть склонил голову набок, но, к счастью, не стал развивать эту тему, возвращаясь к журналу и вызывая следующего студента. Опрос продолжился и вскоре настала очередь Лены, которая, встав и поправив рукав свитера, выдала вполне достойный рассказ. — Meine Ferien waren ruhig. Ich habe viel Zeit mit einem Freund von mir verbracht — wir sind durch die Stadt spaziert, haben die Weihnachtsmärkte besucht. Das Wetter war schön, kalt, aber sonnig, und ich habe einfach die freie Zeit genossen. Она села, и Антон, дождавшись, когда Арсений вызовет следующего студента, наклонился к одногруппнице, и с совершенно серьёзным лицом спросил: — А он точно друг, или он тебя поёбывает? — Шастун! — прошипела она, легонько пихая его кулаком в плечо, но было видно, что шутку поняла. — Я же сказала прямым текстом — друг, ты чё докапываешься! — Ну ладно, ладно, верю, — Антон поднял руки в примирительном жесте, всё ещё ухмыляясь, и уже хотел было добавить что-то ещё, но в этот момент до него долетел спокойный, чуть насмешливый голос Попова: — Anton, du bist heute aber besonders gesprächig. Шастун поднял глаза. Ну вот, кажется, час расплаты настал. — Da du offensichtlich so viel zu sagen hast, lass uns die Reihenfolge ändern. Steh auf und erzähl uns von deinen Ferien. Антон открыл было рот, чтобы возразить — вообще-то он был в конце списка, и его очередь подошла бы только минут через двадцать, не раньше, — но осёкся. Ему ведь было, что рассказать. Поэтому он встал, расправил плечи и, глядя прямо на Арсения, начал монолог. — Also... Meine Ferien waren wirklich gut. Ich habe das neue Jahr mit der Familie gefeiert, ganz klassisch — wir haben «Iwan Wassiljewitsch wechselt den Beruf» und «Ironie des Schicksals» geschaut, und viel leckeres gegessen. Und Wunderkerzen waren auch da. В аудитории послышались смешки — несколько человек явно узнали в этом описании собственные праздники. Атмосфера немного разрядилась, и Антон почувствовал, как спадает первое напряжение. — Außerdem habe ich ein bisschen Gitarre gespielt, bin mit Freunden in einem Club gewesen, und habe zusammen mit ihnen einen Spieleabend veranstaltet — das war ziemlich lustig. Так, пока нормально идём. Noch war ich im Kino — da lief «Metropolis» von Fritz Lang. Das war wirklich beeindruckend, vor allem mit einem guten Begleiter. Тем самым хорошим сопровождающим был, как известно, Арсений, поэтому не упомянуть этот факт Антон ну никак не мог. А затем... он сделал паузу — буквально на секунду, — набрал в грудь побольше воздуха, и, не давая себе шанса передумать, выпалил: — Und... ich glaube, ich habe angefangen, mich in eine Person* zu verlieben. Он сказал это. Он сказал это! Wir waren auf der Eisbahn, vor ein paar Tagen, — добавил Шастун, и голос его прозвучал мягче, чем он сам ожидал. — Es war... romantisch. В аудитории повисла лёгкая, заинтересованная тишина, но на происходящее вокруг Антон не обращал решительно никакого внимания, чувствуя лишь, как колотится сердце, и смотрел только на Арсения, который, на удивление, оставался как удав спокойным, будто не ему тут только что в любви признались! — Anton, — тот чуть склонил голову набок, и мягко, почти интимно, так, как никогда не обращался ни к кому из студентов (хотя, может, Антон просто уже едет кукухой), спросил. — Sag mal bitte, wann genau hast du bemerkt, dass du angefangen hast, dich zu verlieben? Антон сглотнул. Более волнующим, чем само признание, было то, что они продолжают обсуждать свои чувства при пятнадцати свидетелях. — Die Sympathie war schon länger da, — ответил он, старательно подбирая слова, — aber so richtig... formiert hat sich das Gefühl erst in den letzten Tagen. Nach dem Sonntag, glaube ich. Da hat es in meinem Kopf bestätigt, dass es für mich ernst ist. Арсений медленно кивнул, будто сам себе даже, и, ни секунды больше не раздумывая над ответом, произнёс: — Ich bin mir sicher, dass die Person, von der du sprichst, ähnliche Gefühle für dich hegt. У Антона перехватило дыхание. Он стоял, не в силах больше ничего сказать, и чувствовал, как на лицо наползает совершенно дурацкая, неконтролируемая улыбка. Хотелось прыгать и кричать от радости. Арсений только что ответил на его признание! Боже, боже, боже. — Setz dich, Anton, — завершил преподаватель их диалог, и, дождавшись, пока тот опустится на стул, вернулся к списку. — Fahren wir fort. Он вызвал следующего студента, будто ничего не произошло, и занятие потекло дальше. Антон сидел, глядя перед собой, пытаясь вернуть сердцебиение в пределы нормы. Лена рядом с ним покосилась на него и едва слышно сказала: — Ого, Шастун. А в тебе, оказывается, ещё не умер романтик. Он хотел было ответить, что сам тут чуть не умер, но в этот момент ему в затылок прилетел скомканный лист бумаги, заставляя обернуться. Серёжа, сидевший через ряд позади, смотрел на него с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Он провёл большим пальцем по горлу — жест был красноречивее любых слов, и Антон понял, что на перемене его ждёт допрос с пристрастием. Оставшаяся часть пары прошла в относительном спокойствии, если так вообще уместно выразиться, учитывая произошедшее до. Арсений, надо отдать ему должное, завершив опрос, как ни в чём не бывало принялся объяснять что-то про конструкции с модальными глаголами; чертил на доске схемы, задавал вопросы аудитории. Вот как у него получается так спокойно на всё реагировать?! — Für heute reicht es, — наконец произнёс он за пару минут до звонка, закрывая журнал. — Vergesst nicht, die Übungen auf Seite 47 bis Morgen zu machen. Und, Anton, — он поднял глаза, и голос его прозвучал буднично, словно он просил задержаться любого другого студента, — bleib bitte noch kurz, ich muss mit dir etwas besprechen. Лена бросила на одногруппника короткий сочувственный взгляд — она, кажется, решила, что Антона ждёт выговор за болтовню во время занятия, — и начала собирать вещи. Антон кивнул ей, мол, всё в порядке, и остался сидеть. — Шастун, ты это... — начал вдруг подошедший Серёжа, и осёкся, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Ладно. Мы в столовку за кофе, будем тебя там ждать. У тебя есть время подумать над объяснениями. Дима молча кивнул, подтверждая, что присоединяется к этому ультиматуму. Когда дверь за последним студентом закрылась — в аудитории повисла та особенная, гулкая тишина пустого учебного помещения, в которой каждый звук кажется громче, чем он есть на самом деле. Антон продолжал сидеть, не в силах заставить себя подняться. Пульс, наверное, скакал где-то на отметках за пределами нормы, и он сам себе не мог не признаться, что немного волнуется. Да что там — не немного. Он волновался так, будто ему предстояло сдавать экзамен, к которому он не готовился. Преподаватель тем временем что-то дописывал в своих бумагах — несколько секунд затишья, которые сейчас казались вечностью. — Антон, — голос Арсения прозвучал неожиданно близко, хотя тот по-прежнему сидел на своём кресле. — Подойди ко мне, пожалуйста. Интонация была спокойной, но подтекст был очевиден. Это было мягким, облечённым в вежливую форму, но оттого не менее непререкаемым указанием. И, боже, как же это действовало на Антона каждый грёбаный раз. Он поднялся, стараясь, чтобы движения не были слишком резкими, и подошёл к преподавательскому столу, остановившись ровно напротив Арсения. Их разделяла только деревянная столешница — не так уж много, но достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее уязвимым. — Солнце моё, взгляни на меня. Что ж, попытка разрядить ситуацию засчитана. Шастун поднял глаза. Попов смотрел на него без привычного уже игривого прищура — серьёзно, внимательно и очень, очень тепло. — Антон, — голос Арсения звучал так, будто он собирался сказать действительно что-то важное и хотел, чтобы собеседник его услышал. — Ты уверен в том, что сказал на занятии? Если вдруг тебе кажется, что ты поспешил с этими словами, что сказал их под влиянием момента, или что это было продиктовано ситуацией, а не твоим настоящим желанием... — он сделал короткую паузу, давая словам осесть, — то это совершенно нормально. Я ничего не требую от тебя сиюминутно. Мне важно, чтобы ты был уверен в том, что говоришь. Чтобы это было не спонтанным порывом, а твоим взвешенным, осознанным решением. Антон слушал и в который уже раз поражался тому, насколько бережно Арсений подходил к этому вопросу — не давил, не требовал, и всегда, всегда, оставлял пространство для маневра. И именно поэтому Антон был уверен в своём решении как никогда. — На тысячу процентов, — сказал он, и голос прозвучал гораздо твёрже, чем можно было от самого себя ожидать. — Я абсолютно уверен. — Хорошо, — Арсений кивнул, принимая этот окончательный ответ, а затем вдруг поднялся с кресла и, обойдя стол, встал перед Антоном. Антон инстинктивно развернулся, следя за ним взглядом, и сделал полшага назад, запоздало осознавая, что оказался в ловушке: Арсений упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от Антона, окончательно отрезая ему пути к отступлению. — Однако, — продолжил Попов, и в его голосе снова появилась та самая игривая интонация, которая сводила Шастуна с ума, — ты кое-что забыл, Антон. — Что? — выдохнул тот. — Ты так и не сказал мне, откуда знаешь то слово. Антон моргнул. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что Арсений, чёрт возьми, посреди всего этого вернулся к тому, что было до пары, — и почувствовать, как щёки заливает румянец. — Самообразование, — пробормотал он, отводя взгляд куда-то в сторону. — Читаю много. Арсений тихо, почти неслышно рассмеялся, и Антон ощутил этот смех кожей, потому что они стояли так близко, что любое движение одного немедленно отзывалось в другом. — Знаешь, Антон... — Арсений чуть наклонил голову, и его дыхание коснулось виска, — ...я, кажется, уже говорил, как сильно мне нравится видеть тебя смущённым? Ну это уже ни в какие ворота. Просто возмутительно, что этот Арсений Сергеевич себе позволяет! Антон, собрав остатки храбрости — или, наоборот, окончательно растеряв всякое благоразумие, повинуясь совершенно иррациональному порыву, вместо того, чтобы ответить словами, просто подался вперёд и... поцеловал его. Всего на мгновение ему показалось, что он совершает непоправимую ошибку, но все сомнения вмиг разлетелись вдребезги, потому что Арсений ответил — будто только этого и ждал. Его ладонь легла на затылок Антона, пальцы зарылись в кудри, чуть сжимая их у корней, и это прикосновение было настолько правильным, настолько именно тем, чего Антон ждал все эти недели, что у него подкосились колени. Арсений целовался так же, как делал всё остальное: уверенно, спокойно, но сейчас с той самой сдерживаемой страстью, которая ощущалась в каждом движении. Он углубил поцелуй, чуть надавив на затылок Антона, их языки сплелись, и тот тихо, сдавленно простонал — потому что это было охуенно, и он уже не мог сдерживаться. Он ведь столько раз прокручивал в голове похожие сценарии, но реальность оказалась в сто раз лучше любых фантазий. Арсений прикусил его нижнюю губу — легко, но достаточно ощутимо, чтобы у Антона по телу пробежала дрожь, — и тут же зализал место укуса языком. Шастун вцепился пальцами в край стола позади себя, потому что ноги держали уже с трудом, и в этот самый момент Попов подхватил его под бёдра, легко, словно тот ничего не весил, и усадил прямо на стол. Антон, не теряя ни секунды, обвил Арсения ногами, притягивая ближе, сокращая расстояние до нуля. Их губы снова встретились, и поцелуй стал ещё глубже, ещё жарче, ещё настойчивее. Пальцы Арсения всё также оставались в волосах Антона. Он перебирал кудри, чуть оттягивая, а второй рукой скользнул по его спине, от лопаток до поясницы, прижимая к себе крепче, так, что Шастун готов был расплавиться от переизбытка ощущений. Буквально растечься лужицей. Потому что теперь Арсений целовал его медленно, без спешки, будто всё время этого мира неожиданно стало принадлежать только им двоим, будто за дверью не было университетского коридора, и других студентов, и вообще никого больше во вселенной не существовало. Они целовались ещё столько-то — Антон не считал, сколько именно, да это было и не важно, — пока Арсений наконец не разорвал поцелуй. Разорвал нехотя, явно через силу, и это было очевидно потому, что дыхание у него было таким же сбитым, как у Антона, и в глазах читалось неподдельное желание, которое скрыть было невозможно. Шастун потянулся было обратно, но Попов лишь покачал головой, делая шаг назад, отстраняясь. — Давай-ка притормозим, — сказал он, и его голос звучал ниже обычного. — Мы всё-таки в учебном заведении. Антон разочарованно застонал, откидывая голову назад, но спорить не стал. Потому что Арсений был прав. Потому что они в аудитории, и дверь не заперта, и вообще всё это было слишком... слишком. По-прежнему тяжело дыша и пытаясь собрать мысли в кучу, Антон спрыгнул со стола. Ноги всё ещё были ватными, но он устоял — уже хорошо; поправил толстовку, чуть натянув её вниз по очевидным причинам, которые предпочёл бы сейчас не афишировать, но которые, увы, были заметны. Попов проследил за этим движением взглядом, и гаденько так, многозначительно ухмыльнулся. — Что? — буркнул Антон, закатывая глаза и надеясь, что голос звучит более уверенно, чем он себя чувствует. — Имею право. — Безусловно, — Арсений, кажется, и впрямь наслаждался его смущением. — Я ничего и не говорил. — У тебя на лице всё написано. — На моём лице написано только то, что ты мне очень нравишься, Антон. Всё остальное тебе мерещится. Шастун не нашёлся, что на это ответить. Повисла короткая пауза, во время которой он пытался одновременно успокоить дыхание, вернуть лицу нормальный цвет и осознать вообще масштабы того пиздеца, который только что произошёл. — А... что теперь? — спросил он наконец, немного не докрутив мысль, но Арсений, кажется, его понял. — Теперь, придерживаясь правила активного согласия, я должен спросить у тебя, Антон, будешь ли ты со мной встречаться? — Буду, — выдохнул он, улыбаясь во весь рот, и чувствуя, как всё оставшееся напряжение разом покидает его тело, и на душе становится совсем радостно и легко. — Тогда подробности, — Арсений взял его за руку и легонько сжал пальцы, — обсудим немного позже, хорошо? А сейчас... я надеюсь на твоё благоразумие. Иди, друзья ждут. Антон кивнул, закинул рюкзак на плечо и направился к двери, пытаясь придать лицу выражение, подходящее для выхода в люди. А когда шёл по коридору, весь в своих мыслях, то ощущал себя, наверное, самым счастливым человеком в мире. — Шастун! — Лена нагнала его через пару минут. — А что Попов-то от тебя хотел? Антон к этому моменту успел уже более-менее взять себя в руки. — Да про книгу спрашивал, — ответил он с самым невозмутимым видом. — Ту, которую, как выяснилось, мы с Катей вместе читаем. Сказал, что на разговорном клубе можно обсудить, спросил моё мнение. — А, понятно, — Лена кивнула, и было видно, что этот ответ её полностью устроил. Она помолчала немного, а потом, явно обдумывая что-то, сказала: — Слушай, Антон... я была бы не против сидеть с тобой на немецком и дальше, ну, если ты захочешь, конечно. Антон моргнул, не зная, что на это ответить, но Лена, заметив его замешательство, быстро добавила: — Это чисто дружеское предложение. Мы же с тобой не в ссоре и не в обиде друг на друга, да? Несмотря на то, что между нами было в прошлом году. Она имела в виду ту неловкую, короткую историю на первом курсе, о которой они оба предпочитали не вспоминать. Антон тогда думал, что после того, как они расстались, между ними навсегда останется напряжение, но сейчас, глядя на Лену, он понимал, что всё прошло. Может быть, это хороший повод начать всё с чистого листа? Ну, в плане дружбы, разумеется. У них ведь действительно был хороший коннект, который за всё то время, что они не общались, не канул в небытие — это подтвердилось сегодня на паре. А ещё — и это был, пожалуй, самый весомый аргумент, согласись он на предложение, — это означало, что, стало быть, в таком случае, придётся сидеть прямо перед Арсением, и это, учитывая новые обстоятельства, было бы совсем не лишним. — Не в обиде, конечно, — ответил он после недолгих раздумий. — Так что да, я не против. Лена просияла и, махнув ему на прощание рукой, убежала по своим делам, а Антон продолжил путь к столовой, где за угловым столиком его уже ждали Дима и Серёжа. Ждали, надо сказать, с такими лицами, будто только что говна поели, честное слово. Когда только успели пообедать? Неужели Антона настолько долго не было? Он уже собирался было озвучить эту гениальную шутку, но не тут то было. Матвиенко опередил его, едва Шастун опустился на стул напротив. — И когда ты собирался нам рассказать? — О чём рассказать? — попытался оттянуть неизбежное Антон. — О том, что ты снова сошёлся с Ленкой! Так, стоп. Что нахуй? Ему точно не послышалось? — В смысле? — искренне удивился он, не вполне догоняя, как друзья вообще к этому пришли. — В прямом, — отрезал Дима, и теперь осознать серьезность происходящего можно было уже лишь по тому, что Позов редко переходил на такой тон. — Не прикидывайся, что не понимаешь. Когда мы зашли сегодня в аудиторию, то застали тебя, сидящим с Леной на первой парте, причём со звонком пересесть ты вовсе не пожелал. На занятии вы всё время перешёптывались, а во время опроса она рассказала про какого-то друга, с которым гуляла на каникулах. Ты тоже что-то скрывал от нас про свои свидания, а теперь заявляешь, что влюбился. По-моему, всё кристально ясно, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к очевидному выводу. Антон замер. До него только сейчас, с запозданием, начало доходить, как всё это выглядело со стороны. Картинка складывалась — и складывалась она в совершенно логичный, но абсолютно неверный пазл. Пазл, в котором Антон и Лена снова вместе. — Пиздец, — только и смог выдавить из себя Антон. Как он будет выпутываться из этой ситуации, он пока не представлял.