Was dich anmacht

Утро воскресенья вползло в квартиру Антона вместе с бледным зимним светом, пробивающимся сквозь полузашторенное окно, и звуками с кухни — Дима, судя по приглушенному бормотанию и осторожному позвякиванию посуды, уже проснулся и пытался сообразить, где что находится. Антон перевернулся на другой бок, натянул одеяло до самого носа и приоткрыл один глаз. — Поз, ты если решил устроить утренний концерт на кухонной утвари, то хотя бы кофе сделай, — раздался с дивана хриплый голос Серёжи, приглушённый подушкой. — Я и делаю, — спокойно ответил подошедший через пару мгновений Дима. — А ты, между прочим, мог бы помочь. — Я после вчерашнего вообще не обязан никому помогать. Я должен лежать и страдать. — Ты выпил три банки пива и полтора сидра, с чего тебе страдать-то? — С похмелья! — У тебя не похмелье, у тебя лень, дурак, — закатил глаза Поз и удалился обратно на кухню. Антон не выдержал и фыркнул, окончательно просыпаясь. Он сел на кровати, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы после долгого лежания, и взъерошил и без того торчащие во все стороны кудри. Голова была ясной — спасибо вчерашней умеренности, которой он придерживался, памятуя о своём обещании Арсению. — Доброе утро, — сказал он, зевая. — Дим, раз уж ты такой инициативный — там в шкафчике слева кофе в зёрнах, кофемолка на подоконнике. — Нашёл, — отозвался тот, и кухня начала наполняться новыми звуками утренней рутины, а потом и ароматом свежесваренного кофе. Через пятнадцать минут они уже сидели за тем журнальным столиком, который вчера был заставлен бутылками и игровым полем, а теперь служил местом для завтрака (кухонный стол они, почему-то, решили проигнорировать). Антон раскопал в холодильнике остатки сырной нарезки, колбасу, хлеб и соорудил бутерброды. Серёжа, всё ещё помятый, но заметно оживший после первой кружки кофе, лениво жевал и сетовал на жизнь. — Завтра на пары, — простонал он. — Вы понимаете? Я ещё морально не готов. — А кто готов-то? — Антон пожал плечами. — Я бы предложил не идти, но, боюсь, декан не оценит наш энтузиазм. — Я тоже не оценю, — заметил Дима. — Хотя, соглашусь, каникулы и правда пролетели незаметно. — А тебе, Поз, вообще в радость обратно на учёбу, я знаю, — Серёжа ткнул в него пальцем. — Лишь бы лекции слушать да конспекты писать. Ботаник. — Не ботаник, а целеустремлённый, — поправил Дима с достоинством. — И без меня вы оба вылетели бы ещё на первом курсе. — Резонно, — сдался Матвиенко. — Не поспоришь. Антон тоже хотел было выразить солидарность с данными высказыванием, но телефон, лежавший на подлокотнике дивана, завибрировал, и он потянулся к нему, краем глаза заметив имя отправителя на экране. Арсений: Доброе утро. Как спалось? Есть планы на сегодня? Антон почувствовал, как внутри разливается тепло от такого простого сообщение с утра. Он быстро набрал ответ, стараясь не привлекать внимания друзей. Антон: Доброе! Спалось отлично, голова ясная, всё хорошо. Друзья ещё у меня, завтракаем. А что? Ответ пришёл через минуту. Арсений: Сегодня последний день каникул, и я подумал, что здорово было бы провести его вместе. На улице морозно и солнечно, есть предложение сгонять на каток в парке Горького. Как ты на это смотришь? Антон пару раз перечитал сообщение, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. Это же... это практически свидание. Их первое официальное свидание — после всего, что между ними произошло. Ну, официальное — громко сказано, но для себя он решил считать именно так. Антон: С удовольствием! Во сколько? Арсений: Давай в три у входа в парк. Антон: Договорились! До встречи) Он отложил телефон и поднял глаза, встретившись взглядом с Серёжей, который смотрел на него с выражением крайнего подозрения. — Шастун, ты опять лыбишься в телефон, — заметил он. — И это точно не мама, на этот раз ты меня не проведёшь. У тебя кто-то появился, я чую. — Не твоё дело, Матвиенко, — Антон показал ему язык и взял бутерброд. — Да ладно тебе, колись! — Серёжа подался вперёд. — Ты вчера тоже всё кому-то написывал, а потом ещё полночи разговаривал по телефону на балконе, я слышал, как ты выходил. — Может быть, — уклончиво ответил Антон. — Ну скажи! — не сдавался Серёжа. — Кто это? — Не скажу, — Антон откусил бутерброд. — Всё, давайте, чай, как говорится, дохлебывайте и уебывайте, у меня ещё дела. Дима, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вдруг прищурился. — У тебя на сегодня появились планы? — спросил он, и в его голосе звучало ровно то же любопытство, что и у друга, только облечённое в более спокойную форму. — Свидание, что ли? — тут же подхватил Серёжа, сверкая глазами. — Шастун, у тебя свидание? — Никаких комментариев, — Антон выставил вперёд ладонь. — Когда придёт время, вы всё узнаете. А пока — реально допивайте кофе и проваливайте. Мне надо успеть собраться. Серёжа попытался ещё что-то выпытать, но Антон был непреклонен. Дима, кажется, понял, что давить бесполезно, и переключился на остатки завтрака. Через полчаса друзья уже были готовы уходить — Серёжа сидел на полу, завязывая шнурки, а Дима поправлял шарф перед зеркалом. На прощание они ещё раз попытались подколоть Антона, но тот лишь отмахивался, обещая «потом всё рассказать», и, наконец, выпроводил их за дверь. Когда квартира опустела, он прислонился спиной к стене и выдохнул. Тишина, наступившая после шумного утра, была почти осязаемой. Он стоял так с минуту, улыбаясь своим мыслям, а потом, встряхнувшись, отправился собираться. Душ взбодрил окончательно — прохладные струи воды смывали остатки сна. Антон тщательно вымыл голову, побрился и нанёс какой-то уходовый крем. С выбором одежды он провозился дольше обычного. На каток нужно было что-то тёплое, удобное, но не слишком громоздкое, и при этом... ну, чтобы выглядеть хорошо. Чтобы Арсений посмотрел на него и... что? Антон не знал, чего именно хотел. Соответствовать, наверное. Арсений же всегда так стильно одевается, хотелось быть хоть капельку на него похожим. В итоге он остановился на чёрных джинсах, тёплом оливковом свитере, шарфе крупной вязки того же цвета, какой-то шапке и любимом пуховике. К половине третьего он уже шагал по заснеженным улицам в сторону парка. Морозный воздух пощипывал щёки, снег хрустел под ногами, солнце, хоть и низкое, отражалось от белого покрывала яркими бликами, заставляя щуриться. В парке было людно — семьи с детьми, парочки, компании друзей, — но суета эта была радостной, совсем не похожей на будничную толчею. Антон издали заметил Арсения — высокую фигуру в тёмно-синем пальто. Он листал что-то в телефоне, стоя неподалёку от входа на каток, а заметив Антона, убрал гаджет в карман и улыбнулся. — Привет, — Антон подошёл, чувствуя, как внутри всё трепещет от этой улыбки. — Привет, — Арсений окинул его быстрым внимательным взглядом. — Отлично выглядишь. Фух, значит не зря провёл полчаса перед зеркалом. Старания не были напрасны, Арсений оценил. — Спасибо, — Антон расплылся в улыбке, надеясь, что, помимо «отлично», не выглядит теперь ещё и как дурак. Ну почему рядом с Арсением он чувствовал себя влюбленной школьницей? — Ты тоже, как обычно. Ну, в том смысле, что обычно ты всегда выглядишь круто, и сегодня не исключение. Боже, может ему лучше лишний раз не открывать рот? В ответ на это Арсений лишь тихо рассмеялся, поблагодарил за комплимент, и затем сказал: — Ну что, пойдём переобуваться? Они прошли в зону проката, где можно было оставить вещи, взяли коньки, и вскоре уже стояли на льду. Антон сделал первый шаг, оттолкнулся — и поехал легко, плавно, чувствуя давно забытое, но такое знакомое ощущение скольжения. Он в детстве немного занимался хоккеем в секции, где тренер гонял их до седьмого пота, но где он впервые по-настоящему полюбил лёд. С тех пор прошло много лет, но тело, как ни странно, всё помнило — как держать равновесие, как переносить вес, как входить в поворот, не теряя скорости. Арсений, ехавший рядом, был весьма удивлен. — А ты хорошо катаешься. Я думал, тебя придётся учить. — Я в детстве хоккеем занимался, — Антон улыбнулся через плечо. — Правда, недолго, но какие-то навыки остались. А ты? Тоже очень неплохо стоишь. — У меня есть небольшой опыт в фигурном катании, — Арсений сделал изящный разворот, оказываясь лицом к Антону, и поехал спиной вперёд — легко и непринуждённо, будто всю жизнь только этим и занимался. — Когда-то давно учился, ещё в младшей школе. Мне нравилась эстетика, грация движений, но потом я вырос и забросил это дело. Последний раз катался в Берлине прошлой зимой, вроде вернул некоторые утраченные навыки. — Ого, — Антон уважительно кивнул. — Ну тогда давай, показывай, на что способен. — Вызов принят. Они дурачились на льду около часа. Антон, вспомнив детство, предложил сыграть в догонялки — и Арсений, к его удивлению, тут же согласился. Они носились по катку, лавируя между другими посетителями, смеялись, когда кто-то из них чуть не врезался в компанию подростков, и запыхались так, что пришлось сделать передышку у бортика. Антон, раскрасневшийся, с выбившимися из-под шапки кудрями, тяжело дышал и улыбался во весь рот. — Ты быстрый, — признал Арсений, тоже запыхавшийся, но явно довольный. — А ты манёвренный, — парировал Антон. — И вообще, кто в догонялках на коньках ездит спиной вперёд? Это нечестно. — В догонялках все средства хороши, — Арсений усмехнулся и вдруг, не предупреждая, снова оттолкнулся ото льда. — Так что догоняй! — Эй! — Антон рванул за ним, смеясь, и почти настиг его у дальнего бортика. Но в последний момент Арсений, развернувшись, поймал его за руку — и потянул на себя. Антон, не ожидавший такого манёвра, по инерции влетел прямо в него, и они оба едва удержали равновесие. На секунду — буквально на одно мгновение — Антон оказался прижатым к груди Арсения, почувствовал тепло его тела даже сквозь слои одежды, и ощутил его дыхание на своей щеке. — Попался, — негромко произнёс Арсений, глядя на него сверху вниз. Антон замер. Сердце колотилось — то ли от беготни, то ли от этой близости, то ли ещё от чего. Он смотрел в голубые глаза Арсения, чувствуя, как щёки заливает румянец, и молился, чтобы это можно было списать на мороз. — Так нечестно, — нашёлся наконец с ответом Антон. — И вообще, водил я. Арсений отпустил его, потянулся рукой к одной из торчащих из-под антоновой шапки кудряшек, аккуратно поправив. От этого жеста Шастун был готов расплавиться. Боже, что с ним сегодня делает Арсений? — Ладно, тогда ничья. Пойдём, выпьем чего-нибудь горячего. Антон кивнул, не в силах больше вымолвить ни слова. Они переобулись, сдали коньки и подошли к небольшому киоску у катка, над которым вился ароматный пар с пряными нотками корицы, гвоздики и цитрусовых. Арсений купил два горячих глинтвейна, и они отошли к скамейке под заснеженным деревом, с которой открывался вид на каток. — Держи, — Арсений протянул ему стаканчик. — Согревайся. Антон взял напиток, сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по всему телу. Вкусно. Они сидели, глядя на скользящие по льду фигуры, и молчали. Но то было уютное молчание — такое, какое бывает с человеком, с которым не нужно заполнять каждую паузу словами. Антон думал о том, что чувствует себя с Арсением легко, несмотря на их довольно странную историю. Рядом с ним не было неловкости. Только тепло, комфорт и трепетное ощущение правильности происходящего. — Завтра на пары, — сказал наконец Антон. — Даже не верится. Каникулы пролетели как один день. — Согласен, — Арсений кивнул. — У меня завтра с утра две лекции и семинар, так что я тоже наслаждаюсь последним свободным днём. И рад, что провожу его с тобой. Антон улыбнулся. Это было взаимно. Они допили глинтвейн, и Арсений, взглянув на часы, поднялся. — Темнеет уже. Давай я отвезу тебя домой. Я на машине. — О, — Антон тоже встал. — Да, давай. Они направились к парковке. Антон ещё издалека заметил автомобиль Арсения — черный порш, который стоял у тротуара, поблёскивая боками в свете фонарей. Антон, конечно, слышал, что у Арсения есть машина, но одно дело слышать, и совсем другое — видеть это чудо немецкого автопрома воочию. — Охренеть, — выдохнул он. — Это твоя? — Моя, — Арсений открыл дверь с пассажирской стороны. — Купил ещё в Германии, перегнал сюда. Садись. Антон забрался внутрь с благоговением, оглядывая кожаный салон, деревянные вставки на приборной панели и мягкую подсветку. — Крутая тачка, — сказал он, когда Арсений сел за руль и завёл двигатель. — Очень крутая. — Я уже привык к ней. Но рад, что смог тебя впечатлить, — Арсений включил печку, и салон начал наполняться теплом. — Подождём, пока прогреется? Арсений, кажется, только и делал, что впечатлял Антона. Что ж. — Конечно. Буквально через минуту Антон почувствовал, как морозное покалывание на щеках постепенно проходит, поэтому стянул шапку с шарфом, и пригладил непослушные кудри. — Кстати, — Арсений потянулся к бардачку, — я же обещал тебе кое-что. Он достал книгу в мягкой обложке и передал Антону. «Drei Kameraden» — та самая, о которой они говорили в ресторане на прошлой неделе. Арсений тогда сказал, что даст ему экземпляр для практики языка. Антон улыбнулся, проведя пальцами по обложке. — Спасибо! Я уже забыл, если честно, а ты помнишь. — Я всегда помню свои обещания, — Арсений улыбнулся краешком губ. — Тем более что это повод отвлечь тебя от той сомнительной литературы, которую ты читаешь. Ремарк куда полезнее для языка, поверь. — Вообще-то ты говорил, что изучать язык можно даже с плохими книгами, — возразил Антон, тем не менее прижимая подарок к груди. — Ну, может это я так, для красного словца,— усмехнулся Арсений и, убедившись, что машина прогрелась, плавно выехал с парковки. Ехали они недолго — минут пятнадцать по заснеженным улицам, под тихую музыку из колонок. Антон смотрел в окно на проплывающие огни и чувствовал себя как никогда счастливым. Когда машина остановилась у его подъезда, Антон на мгновение замялся, не зная, как попрощаться. Но Арсений решил эту дилемму за него — вышел из машины вместе с ним и, когда Антон обернулся, сделал шаг навстречу и заключил его в объятия. Это было не мимолётное, формальное прощание — нет, Арсений обнял его, крепко прижимая к себе, так, будто хотел удержать этот момент. Антон обнял в ответ, уткнувшись носом в шарф Арсения и вдыхая запах мороза и знакомого парфюма. — Спасибо за сегодня, — сказал Арсений, отпуская его. — Это был чудесный день. — И тебе спасибо, — Антон улыбнулся. — Спасибо, что позвал. — Dann gute Nacht, Anton. Vielleicht sehen wir uns morgen an der Uni. Немецкий у его подгруппы только во вторник, а значит, Арсения он может и не встретить завтра. Хотя, будет здорово, если им всё же удастся пересечься. — Hoffe bis morgen. Антон зашёл в подъезд, поднялся в квартиру, разделся и первым делом включил чайник. Потом достал телефон и увидел, что чат «Трое в лодке» разрывается от сообщений. Матвиенко: Шастун, ну чё, как прошло твоё свидание??? Позов: Серёжа, ты слишком настойчив. Но мне тоже интересно. Матвиенко: ВОТ ВИДИШЬ! Даже Диме интересно! Рассказывай давай! Антон усмехнулся и набрал ответ. Шастун: Чудесно. Очень хорошо прошло. Но я вам всё равно ничего не расскажу, отвалите нахрен) Матвиенко: ЭЭЭЭ!!! То есть мы должны довольствоваться этой крохой информации?! Позов: Я рад за тебя, Антон, правда. Когда будешь готов рассказать — мы слушаем. Шастун: Спасибо, Дим. Серёжа, бери пример с Позова. Всем пока, я отдыхать. Он отложил телефон и улыбнулся. У него были лучшие друзья на свете — пусть и слишком любопытные. Вечером, после ужина и душа, Антон устроился на диване с книгой Ремарка в руках. Открыл первую страницу, вчитался в первые строки — и тут же почувствовал разницу. Язык этого писателя оказался сложнее. Антон читал медленно, иногда возвращаясь к сложным оборотам, но общий смысл, вроде, улавливал. И, что самое главное, ему было интересно. Приходилось, правда, периодически открывать переводчик, но кто говорил, что будет легко? Он погрузился в чтение настолько, что не заметил, как за окном окончательно стемнело, а часы показывали уже начало одиннадцатого. Отложив книгу, он выключил свет и лёг в постель, но сон не шёл. Мысли, которые весь день маячали где-то на периферии, наконец нагнали его в темноте. Антон лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове последние несколько месяцев — всё с того самого дня, когда он ляпнул дурацкую шутку. Тогда это действительно казалось просто эпатажем, способом выделиться и обратить на себя внимание нового препода. Кто бы мог подумать, что эта фраза, брошенная небрежно, станет отправной точкой для целой цепочки событий, которая в итоге приведёт его туда, где он был сейчас. Из модели пяти стадий принятия неизбежного выделялись три пункта — отрицание, когда поначалу Антон не верил в истинность своих новых интересов, затем торг, во время которого он надеялся, что звучание немецкого в подобном контексте — действительно просто безобидный фетиш, о котором раньше просто не приходилось догадываться, и, наконец, принятие, которое пришло, на удивление, быстро, и всё расставило по местам. Гнева и депрессии за это время у Антона не наблюдалось — эти две стадии он удачно проскочил. Да и было бы весьма глупо злиться или печалиться из-за того, что в какой-то момент своей жизни ты выяснил, что тебя самым бессовестным образом заводит собственный преподаватель немецкого — особенно когда интерес к Теме возник у тебя из дурацкого любопытства, а он просто оказался тем человеком, который знает о ней достаточно, чтобы всё это случайное стечение обстоятельств обрело конкретное, очень убедительное лицо и голос. А если прибавить сюда ещё и открытие, что роль сабмиссива откликается где-то глубоко и очень настойчиво, то оставалось только смириться и продолжать дрочить себе на здоровье, потому что кто как хочет — так и дрочет, правильно ведь? И, что примечательно, Арсений — который, конечно же, догадывался о том, куда ветер дует, — ни разу не намекал, не давил, не подталкивал. Видел, возможно, то, что сам Антон за собой не замечал, — и молчал. Единственный раз позволил себе что-то вроде предостережения — когда заговорил о психологической составляющей и добровольности, но это действительно было ровно тем, чем казалось: советом от человека, который понимает, что перед ним сидит кто-то, кто в эту тему только-только заходит и пока не очень-то смыслит, где границы. Потом — конференция, кино, ресторан. Можно, конечно, трактовать это по-разному: то ли Арсений и правда видел в нём подающего надежды студента, которому хочется показать большой мир немецкой культуры, то ли всё-таки хотел узнать его чуточку ближе. Как бы то ни было, за рамки это никогда не выходило. Даже когда Антон сам, у клуба, в лёгком подпитии и порыве откровенности, задал провоцирующий вопрос, и получил на него прямой ответ, мол, да, практиковал, да, доминант, — а затем и сам, осмелев, признался, что тоже заинтересовался Темой, причём, кажется, с вполне конкретной, сабмиссивной стороны, — Арсений и тогда не сделал ничего. Услышал, принял к сведению, и продолжил вести себя так, будто ничего сверхъестественного не произошло, — хотя теперь-то у него точно сложились все пазлы этой картины. Замечал ли он, как Антон, бывало, реагировал на определенный тон, — вспомнить даже тот сессионный экзамен? Наверное, да. И таких мелких эпизодов набралось порядочно, и Арсений, будучи человеком наблюдательным, явно понимал, что происходит с Антоном, и иногда даже позволял себе чуть-чуть играть с этим. Та же просьба написать, когда доберётся до дома, была продиктована искренней заботой — но сказана была именно тем тоном, от которого Антон плыл. Арсений точно знал это, и, очевидно, не стал отказывать себе в маленьком удовольствии понаблюдать за реакцией. И когда тем же вечером Антон не написал, Арсений позвонил ему — действительно хотел убедиться, что тот добрался нормально. Просто совпало — до смешного удачно, до нелепого вовремя, — что Антон к этому моменту был уже в том самом состоянии, которое не смог скрыть. Тогда Арсений повёл этот разговор так, как повёл, потому что был уверен, что Антон хочет именно этого. И это действительно было так. А на следующий день они говорили. Словам через рот, спокойно и по-взрослому, и снова не было ни давления, ни попыток форсировать события — только предложение при желании попробовать, и в любой момент иметь возможность остановиться. Антон повернулся на бок, обнял подушку и улыбнулся в темноту. Всё-таки удивительно, как человек, с которым его связывало, казалось бы, лишь учебное расписание, стал кем-то настолько значимым и важным. Засыпая, он думал о том, что завтра они обязательно увидятся. И хотя это будет формальная обстановка, где они снова будут играть роли преподавателя и студента, он уже точно будет знать, что между ними есть что-то ещё — тёплое, личное, настоящее. Может быть, Антон начинал по-настоящему влюбляться?