От яблони до трона

Лето 1821 года. Кишинёв. Жара в стояла такая, что даже местные собаки, обычно брехливые и горластые, попрятались в тень и отказывались выходить на солнце. Пушкин, в одной рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными по локоть рукавами, сидел в съёмной квартире, обмахиваясь какой-то бумагой, и читал письмо. Это было послание от Жуковского — длинное, на четырёх страницах, полное новостей, наставлений и мягкой заботы, которую Василий Андреевич умел вкладывать в каждую строчку. «...Александр, друг мой, пишу вам из Царского Села, где мы теперь обитаем на летний сезон. Николай Павлович задумал строительство небольшого розария — уверяет, что это необходимо для «инженерных изысканий», но я подозреваю, что он просто хотел порадовать Александра Фёдоровну, которая боготворит белые розы. Маленький Саша растёт и уже знает буквы. Мари делает первые шаги и, кажется, будет упрямицей — вся в отца...» Пушкин улыбался, читая эти строки. Он представлял себе Аничков дворец, зелёный сад, лебедей в пруду, Николая Павловича с чертежами, Василия Андреевича с книгой, Александру Фёдоровну с детьми. И ему вдруг стало тепло — несмотря на кишинёвскую духоту, несмотря на пыль и мух, несмотря на тоску по дому. — Барин, вы опять не ели! — раздался ворчливый голос от двери. Никита, старый слуга, вошёл с подносом, на котором стояла тарелка с чем-то, что отдалённо напоминало обед. — Третий день кормлю вас, как младенца, а вы всё носом в бумагу. — Никита, отстань, — отмахнулся Пушкин, не отрываясь от письма. — Тут Василий Андреевич пишет, что они в Царском Селе. Там, наверное, прохладно. Пруд. Лебеди. А тут... — он оглядел комнату: мухи на подоконнике, засохшая чернильница, паутина на потолке, — тут даже мороженое тает быстрее, чем его приносят. — Мороженое! — фыркнул Никита. — Вы вчера послали мальчишку за этим вашим мороженым, а он принёс лужицу. Потому что пока добежал — оно растаяло. Я вам говорил: нечего тратить деньги на глупости. — Это не глупости, Никита. Это цивилизация. В Петербурге мороженое не тает. Там его подают в серебряных вазочках с фруктами и сливками. — Так и ехали бы в свой Петербург, — проворчал слуга. — Ссылка, — Саша вздохнул. — Ты помнишь? Меня сослали! — А, ну да. — Никита поставил поднос на стол. — Ешьте. Остынет. — Оно и так не горячее. — Вот и хорошо. Значит, не остынет. Пушкин посмотрел на тарелку, вздохнул и принялся за еду. Никита, удовлетворённый, вышел, бормоча что-то про «молодых господ, которые не берегут себя».

***

Дни в Кишинёве тянулись медленно, как патока. Пушкин работал — дописывал «Кавказского пленника», начатого ещё в Крыму. Поэма получалась мрачной, байронической, но ему нравилось. Он чувствовал, что растёт — как поэт, как человек. Он много читал, много писал, много думал, но ещё больше... чудил. Без этого жизнь в ссылке была бы невыносима. Однажды, когда жара стала совсем нестерпимой, он решил, что спасение есть: городской фонтан. Большой, мраморный, с каменными львами по бокам. Саша, недолго думая, направился к нему с твёрдым намерением окунуться. Но фонтан не работал. Вода в нём стояла зелёная, затхлая, а на дне плавали какие-то листья. Пушкин постоял, посмотрел, понюхал, потрогал воду пальцем — и отшатнулся. — Дьявол, — констатировал он мрачно. Пришлось искать другие способы охлаждения. Александр купил веер и ходил с ним по улицам, обмахиваясь, как старая кокетка. Местные жители косились на странного молодого человека, который то читал стихи вслух, то пытался объяснить лавочнику разницу между ямбом и хореем. — Ямб, — говорил Пушкин, жестикулируя, — это когда ударение на второй слог: та-ДА, та-ДА, а хорей — на первый: ДА-та, ДА-та. Понимаете? Лавочник, который торговал арбузами, посмотрел на него как на сумасшедшего. — Мне всё равно, барин, — отвечал он, — лишь бы арбузы брали. Ямб ваш — он хоть сладкий? — Не очень, — признался поэт и купил арбуз просто для того, чтобы не выглядеть полным идиотом. Вечерами он ходил в местный трактир, где собирались офицеры и местная знать. Там он читал свои стихи — сначала по просьбе, потом по привычке. Но если в Петербурге его слушали затаив дыхание, то здесь, в Кишинёве, к его поэзии отнеслись... своеобразно. Однажды он прочёл отрывок из «Руслана и Людмилы» — и в ответ услышал от местного помещика: « — Это хорошо. Очень хорошо! У нас тут одна барыня тоже стихи пишет. Про коров. Может, вам познакомиться? Пушкин вежливо отказался. В другой раз он попытался объяснить местным офицерам, кто такой Байрон. — Это великий английский поэт, — говорил он, — он писал о свободе, о страсти, о море. — О море? — заинтересовался один из офицеров. — Про рыб? Пушкин закрыл лицо руками и заказал ещё вина. Но были и светлые моменты. Письма от друзей. От Жуковского — длинные, полные новостей и наставлений. От Пущина — короткие, но тёплые. Даже от Кюхельбекера — длиннющие, на десять страниц, с обязательной новой одой. Пушкин читал их, перечитывал, хранил в особой шкатулке, и каждое такое письмо было для него глотком свежего воздуха. В один из вечеров, сидя на крыльце своего дома и глядя на закат, он вдруг подумал о... том самом важном офицере. Как его там... Александре Христиановиче! Наверное, сидит опять в каком-нибудь трактир в женских объятиях, заказывает шампанское и ворчит. Славный малый. Пушкин усмехнулся. Ему бы сюда, в Кишинёв. Саша бы ему экскурсию провёл. Может быть они бы даже вместе полезли в неработающий фонтан или пошли объяснять лавочнику разницу между ямбом и хореем. Или просто сидели бы на крыльце, пили вино, смотрели на закат и молчали. Да, было бы хорошо. Саша тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и достал бумагу. Нужно продолжать писать. «Кавказский пленник» ждал. Поэт склонился над листом и начал писать. Ночь опускалась на Кишинёв — душная, южная, полная стрекота цикад, а где-то далеко, в Варшаве, в это же самое время Бенкендорф, ещё не знавший, что о нём думают за тысячу вёрст, сидел на веранде с Вяземским и смотрел на те же звёзды.

***

Идея отправиться в Бахчисарай пришла Пушкину внезапно — как, впрочем, и большинство его идей. Он сидел в кишинёвском трактире, обмахиваясь веером, и слушал рассказ заезжего купца о заброшенном ханском дворце, где среди развалин журчит фонтан слёз, построенный когда-то влюблённым ханом в память о наложнице. Этого было достаточно. Через два дня он уже трясся в старой коляске по пыльной бессарабской дороге, а рядом с ним, на облучке, ворчал Никита. — И куда вас опять понесло, барин? — бубнил старый слуга, уворачиваясь от веток. — Сидели бы в Кишинёве, писали на бумаге, так нет — в такую жару тащиться невесть куда, к каким-то татарам! — Это не татары, Никита, это история, — возражал Саша, щурясь на солнце. — Там, говорят, фонтан есть, построенный в память о любви. Представляешь? Хан — дикий, необузданный человек — плакал о своей наложнице и велел воздвигнуть фонтан, чтобы каждая капля напоминала о ней. — Фонтан, — Никита фыркнул. — В Кишинёве тоже фонтан есть. Только он не работает. И вода в нём зелёная. — Вот именно! — Пушкин торжествующе поднял палец. — А в Бахчисарае фонтан работает. И он — как символ! Символ вечной любви. Я напишу об этом поэму. — Вы сначала доедьте, — пробормотал Никита, — а то, не дай бог, по дороге цыгане ограбят. Как выяснилось, Никита был не так уж далёк от истины. К вечеру второго дня пути их коляска застряла в грязи у брода через мелкую речушку, и пока Пушкин, весело напевая, пытался помочь вытолкать колесо, из ближайшей рощицы высыпался целый табор. Цыгане были весёлые, шумные, с гитарами и бубнами. Они окружили путников, загалдели, засмеялись. Пушкин, никогда не упускавший случая пообщаться с «живым народом», тут же забыл о коляске и принялся расспрашивать их о жизни, обычаях и песнях. Цыгане, польщённые вниманием молодого барина, пригласили его в табор — «отведать хорошего вина, послушать песен». Никита, который за свою жизнь повидал всякое, пытался отговорить барина, но Пушкин уже сидел у костра, пил терпкое молодое вино и слушал, как старая цыганка поёт что-то протяжное, тоскливо и прекрасное. Он был в восторге. Он забыл о времени. Он забыл о Бахчисарае. Он забыл обо всём. Когда на утро Александр Сергеевич всё-таки проснулся, с головной болью, то обнаружил, что лежит на траве, прикрытый чьим-то платком, а рядом сидит мрачный Никита и пересчитывает оставшиеся деньги. — Что случилось? — простонал Пушкин. — Ничего особенного, — буркнул Никита. — Вы вчера пели с цыганами, плясали, а потом проиграли все свои деньги в карты какому-то чернявому. И часы. И перстень. И жилет. И себя, собственной персоной. Хорошо хоть штаны вам оставили. — Как — проиграл? — Пушкин сел, схватившись за голову. — Карта не шла? — Не шла. Вот они и обрадовались, — Никита вздохнул. — Пришлось мне вас выкупать. Отдал последние. Так что теперь мы без гроша и до Бахчисарая пешком пойдём. Если цыгане не передумают и не вернут коляску. К вечеру следующего дня, грязные, уставшие, но не сломленные, путники добрались до Бахчисарая. Ханский дворец оказался именно таким, каким Пушкин его представлял, — и одновременно совсем другим. Заброшенный, полуразрушенный, он стоял среди заросших садов, и в его пустых залах гулял ветер. Но в центре внутреннего двора, окружённый мраморными плитами, журчал знаменитый фонтан. Тот самый. Фонтан слёз. Саша замер перед ним, потрясённый. Капли падали одна за другой — медленно, печально, словно и правда оплакивали ушедшую любовь. Он стоял и смотрел, и в его голове уже начинали складываться строки. А потом он поскользнулся, на мокром мраморе, и с громким плеском рухнул прямо в бассейн фонтана. — Барин! — Никита кинулся к нему, но Пушкин уже сидел в воде, мокрый до нитки, и хохотал. — Вот оно! — крикнул он, разбрызгивая воду. — Вот оно, Никита! Я понял! Фонтан должен быть не просто символом печали! Он должен быть живым! Он должен плакать, как плачет человек! Я напишу об этом поэму! Я назову её «Бахчисарайский фонтан!» — Вы сначала вылезьте, — проворчал Никита, — а то простудитесь и поэму не допишете. Пушкин вылез, отряхнулся, и, даже не переодевшись, достал из сумки чудом уцелевшую бумагу и принялся писать — прямо там, у фонтана, под палящим солнцем, под мерный плеск воды. Никита только вздохнул, сел в тени и стал ждать. Он знал: когда на барина находит вдохновение, остановить его невозможно.

***

В Аничковом дворце было тихо. Дети уже спали, Александра ушла к себе с книгой, а Николай и Жуковский сидели в гостиной у камина. Василий Андреевич только что закончил читать вслух письмо от Пушкина — то самое, где Саша описывал свои кишинёвские и бахчисарайские приключения: цыган, кражу, выкуп, фонтан и Никиту, который грозился уволиться. — Боже мой, — Николай качал головой, — он когда-нибудь успокоится? Его же чуть не украли. Цыгане. Настоящие. И он пишет об этом так, словно это прогулка в парке. — Это же Саша, — Василий улыбнулся. — Ты разве не привык? Он из всего делает приключение. Даже из ссылки. — Но цыгане! — Николай всё ещё не мог успокоиться. — Он пишет, что коляску украли! И он проиграл сам себя! И что Никита выкупил его за пять рублей и петуха! Как можно вообще в такое вляпаться? — Это дар, — серьёзно ответил Жуковский. — Особый дар, которого у нас с тобой, увы, нет. — Слава богу, — буркнул Николай. Жуковский взял со столика другое письмо — только что распечатанное, с варшавской печатью. Это был Бенкендорф. Василий Андреевич пробежал его глазами и невольно усмехнулся. — Ну? — Николай подался вперёд. — Что пишет наш опальный генерал? — Сейчас зачитаю. — Жуковский откашлялся и начал: «Василий Андреевич, пишу вам из Варшавы, где, кажется, все вокруг сговорились не давать мне работать. Жара стоит такая, что чернила сохнут быстрее, чем я успеваю подписать приказ. Вяземский таскает меня по садам, театрам и кондитерским, утверждая, что это культурная программа. Вчера он заставил меня съесть какое-то мороженое с нелепым названием. Вынужден признать, оно было... съедобным. После этого в театре ко мне привязалась некая дама, с которой я, по её словам, танцевал в Париже в четырнадцатом году. Она преследовала меня весь вечер и оставила свой адрес. Я не пошёл. Отдельная головная боль — княгиня Лович. Она добра, умна и, кажется, видит меня насквозь. Вчера Её Светлость заявила, что я «слишком много думаю о долге». Удивительно, но она чем-то напоминает мне Александру Фёдоровну. Та же кротость, за которой скрывается стальной стержень. Буду рад, когда эта инспекция закончится и я смогу вернуться к своим кирасирам. Там хотя бы никто не пытается меня женить, накормить или затащить в театр. Ваш А.Х.Бенкендорф. P. S. Как там Николай Павлович? Надеюсь, он не слишком утомляет вас своими чертежами. Напомните ему, что спать иногда полезно». Николай, слушавший это с выражением крайнего любопытства, расхохотался. — Он ворчит. Варшава, сады, кондитерские, какая-то дама, а он ворчит. Ему дали почти отпуск, а он рвётся обратно на службу. Безнадёжный человек. — Весь в тебя, — заметил Жуковский. — Что?! — Ты тоже не умеешь отдыхать, — Василий улыбнулся. — Но я хотя бы научил тебя спать по ночам. Иногда. Николай хотел возразить, но осёкся. Возразить было нечего. Жуковский аккуратно сложил оба письма — одно, полное приключений и смеха, от Пушкина, другое, полное ворчания и скрытой нежности, от Бенкендорфа, — и положил их одно на другое. Два человека. Два Александра. Один — в Кишинёве, другой — в Варшаве. Оба — и изгнанники, и люди, которых он любил и за которых волновался. Оба — такие разные. Один не имеет ничего и радуется каждому дню, каждой мелочи. Другой имеет все блага — и не может позволить себе расслабиться. И оба, каждый по-своему, скучают по дому. По тем, кого они там оставили. Оба пишут письма и ждут ответа. И он хранит их письма, как доказательство того, что мир, при всём своём безумие и мрачности, всё ещё полон любви. — Знаешь, — сказал вдруг Жуковский, не отрываясь от писем, — я думаю, они бы подружились. — Кто? — не понял Николай. — Александр Сергеевич и Александр Христофорович. Может когда оба вернутся в Петербург устроить им встречу? — Если к этому времени Александр Христофорович сам не притащит этого поэта в мой дворец под покровом ночи. — Всё может быть. — Ты фантазёр, — покачал головой Николай. — Но я тебя люблю. — Я знаю, — улыбнулся Василий. — Ты мне говоришь это каждый день, но я не против послушать ещё раз. Великий князь подошёл, сел рядом и просто поцеловал его.