От яблони до трона

Май 1817 года. Санкт-Петербург. Василий Андреевич Жуковский, с тщательно переписанными конспектами и подобранными текстами, с лёгким трепетом входил в светлые, солнечные покои принцессы Шарлотты. Он ожидал встретить робкую ученицу, смущённую сложностью русского языка, но принцесса встретила его с улыбкой, без тени смущения. — Господин Жуковский, я готова штурмовать русская грамматика, — очень старательно проговаривая слова, произнесла она на русском, после чего не сдержалась и перешла на немецкий. — Надеюсь, вы не будете со мной столь же суровы, как мой жених на плацу с солдатами. Жуковский, несколько ошарашенный таким началом, пробормотал: — Ваше Императорское Высочество, я надеюсь, что наши занятия будут приятными и... не столь утомительными.

***

Тем временем на плацу великий князь Николай Павлович, отдавая солдатам очередной приказ к действию, думал вовсе не о строевой подготовке. «Как там у них? Не слишком ли Василий Андреевич строг? Поняла ли Шарлотта его объяснения? Чёрт, почему я не могу быть в двух местах сразу?!» — Ваше Высочество! — раздался голос адъютанта. — Вторая рота построена для смотра! Николай вздрогнул, сурово нахмурился, чтобы скрыть своё смятение, и рявкнул: — Вижу! Приступить к перестроению!

***

В покоях Шарлотты царила совсем иная атмосфера. После первого часа занятий, посвящённого основам грамматики, девушка, откинувшись на спинку стула, с хитрой улыбкой произнесла на русском: — Мой Николай, должно быть, сейчас ходить по плацу как тигр в клетке и волноваться за нас. Жуковский сдержанно кашлянул. Ему, человеку тонкой душевной организации, такие фамильярности казались неуместными. — Ваше Императорское Высочество, я не думаю, что нам следует... — О, полно вам, господин Жуковский! — рассмеялась она, снова переходя на немецкий для выражения более точной мысли. — Мы же не на придворном приёме. Я просто читаю его как открытую книгу. Вы замечали, что когда он о чём-то беспокоится, у него дёргается левая бровь. Прямо вот так. — Она комично дёрнула своей изящной светлой бровью. — И я уверена, он хмурится, даже когда спит. Василий хотел было возразить, оправдать Колю, но посмотрев на её лицо — не злое и насмешливое, а полное нежности и тёплого, игривого понимания, понял: она не стремиться его унизить. Наоборот, все эти мелочи вызывали у неё только умиление. — Он... иногда говорит и о вас, — продолжила Шарлотта. — Неужели? — глаза Василия Андреевича вспыхнули любопытством, в сердце предательски пропустило удар. Он тоже перешёл на немецкий — И что ваш жених говорит обо мне? Только, прошу, без прикрас! Принцесса мягко улыбнулась, видя его волнение. — Ну... однажды он сказал, что вы... «единственный человек при дворе, с которым можно говорить, не ощущая потребности надевать парадный мундир на душу». Вопреки приличиям Василий Андреевич тихо, от души рассмеялся. — Как на него похоже! Ужасно романтично, но высказано с инженерной точностью. А ещё? Девушка, довольная его реакцией, не удержался и рассказал самый забавный эпизод. — А ещё был случай... Что я застала его, ещё давно в Берлине... В неглиже, — заговорщиским шёпотом призналась она. — Он тогда так покраснел, что стал похож на красное румяное яблоко! Василий вновь не сдержал улыбки, как это было похоже на Николая. Его алый румянец на щеках при смущение поэт всегда считал очаровательным. — Мой бедный, бедный Николай! Он тогда весь ужин избегала моего взгляда, хотя смущаться должна была я! — притворно возмутилась девушка. — Его Высочество обладает особым обаянием, — заметил Василий, окончательно расположившись к беседе, — мы с вами, Ваше Высочество, два чёрствых сноба по сравнению с ним. Я также знаю, что в обход немецкой литературы, он предпочитает русскую, но исключительно с счастливыми финалами. Ту, где всё логично и справедливо. Принцесса внезапно стала серьёзной. Её глаза блестели. — Тогда, господин Жуковский, наш с вами долг — обеспечить ему этот счастливый конец в жизни. Не только в книгах. Согласны? Василий Андреевич смотрел на эту юную женщину, в чьих глазах читались не только веселье, но и стальная воля, и безмерная любовь к его сложному, неуклюжему другу. Он склонил голову в почтительном, но тёплом поклоне. — Согласен, Ваше Императорское Высочество. Это будет лучшая из когда-либо написанных нами с вами баллад. В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился сам Николай, всё ещё в запылённом мундире, с лицом, выражавшим самую искреннюю тревогу. — Ну, как? Всё в порядке? Никаких... трудностей? Девушка и Василий переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые, чуть загадочные улыбки. — Всё прекрасно, Ваше Высочество, — сказал Жуковский. — Мы как раз... строили планы на будущее. — Да, мой друг, — подхватила принцесса, подходя к жениху и смахивая невидимую пылинку с его эполета. — Обещаю, нас ждать только счастливый конец. Теперь идти и переоденься, ты запах лошади и беспокойства. Николай, смущённый, но явно обрадованный общей атмосферой в комнате, позволил себе улыбнуться. Его взгляд скользнул по Василию и задержался на мгновение дольше, чем следовало. Поэт стоял у окна, и солнечный свет золотил его волосы, заставляя их сиять. Николай поймал себя на том, что залюбовался, и поспешно перевёл взгляд на свою невесту. — Я только зашёл убедиться, что урок прошёл хорошо, — пробормотал он. — Пойду переоденусь. Он уже взялся за ручку двери, когда Жуковский тихо произнёс: — Ваше Высочество. Николай обернулся. Их глаза встретились. В этом коротком взгляде было всё: и благодарность, и надежда, и что-то ещё, невысказанное, что заставило сердце поэта биться чаще. — Вы... вы хорошо выглядите сегодня, — промолвил поэт, и голос его дрогнул. Николай улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой. — Спасибо вам, Василий Андреевич. Я рад, что вы здесь. Шарлотта, наблюдавшая за этой сценой, не проронила ни слова, но в её глазах мелькнула тень понимания — острая, как вспышка молнии. Она увидела то, что, возможно, не должна была увидеть. — Господин Жуковский, — мягко сказала она, когда дверь за Николаем закрылась, — вы быть у нас на обед? Николай быть счастлив. — Если позволите, — поклонился Жуковский, не поднимая глаз. Она подошла к нему и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Он очень одинок, господин Жуковский. Не показывайте вида, что замечаете, но... будьте рядом. Пожалуйста. Василий поднял на неё изумлённый взгляд. В её лице не было ни упрёка, ни подозрения. Только искренняя просьба. — Я буду, — сказал он. — Всегда. Она кивнула и, улыбнувшись, вернулась к столу, где ждали книги и тетради.

***

Июнь 1817 года. Санкт-Петербург. Лето вступило в свои права, и город, наконец, стряхнул с себя весеннюю сырость. В Царскосельском лицее отгремел выпускной: юные поэты, гусары и правоведы повылетали из своих гнёзд, полные надежд и шампанского. Александр Сергеевич Пушкин, только что получивший чин коллежского секретаря, сидел в трактире с друзьями — Пущиным и Данзасом. Перед ним стояла недопитая бутылка, а на лице застыло выражение скуки, которую он пытался залить вином. — Ну что ты киснешь, Саш? — Пущин хлопнул его по плечу. — Служба в Коллегии иностранных дел — это не каторга. Будешь бумаги перекладывать, стихи писать втихомолку. Чем не жизнь? — Вань, ты всегда был оптимистом, — проворчал юноша, вертя в руках стакан. — Но тебя вот в гвардию определили, Костю — прапорщиком в Инженерный корпус. А я? Канцелярская крыса, прикованная к столу. Это ли удел поэта? — Поэту, брат, — вставил слово Данзас, — нужно сначала надышаться жизнью, а для этого — служить, любить, скучать. Скука, между прочим, рождает гениальные строки! Пушкин фыркнул, но спорить не стал. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Скука, Константин Карлович, рождает только желчь. Желчь — эпиграммы. Эпиграммы — врагов. Враги — ссылку. Так что спасибо за совет. Друзья рассмеялись, и Пущин, подливая ему ещё вина, сказал: — Не унывай. Всё у тебя будет. И слава, и любовь, и даже ссылка, если очень захочется. А пока радуйся, что мы вместе. И что в Петербурге сейчас есть кому оценить твой талант. — Кому? — горько усмехнулся Пушкин. — Жуковскому? Он теперь при дворе, у великой княгини. Ему теперь не до нас. — А ты попробуй, — усмехнулся Пущин. — Говорят, он человек добрый. — Добрый, — усмехнулся Пушкин. — Но занятой. Все они занятые. Да и я... пока ничего толкового не написал. Так, мелочи. Данзас поднял свой стакан. — За мелочи, которые станут великими! Пей, поэт. Завтра будет новый день, а там, глядишь, и Жуковский тебя заметит. Или даже сам государь. — Государь? — Саша скривился. — Спасибо, не надо. Я лучше в своей канцелярии бумаги перекладывать буду. Внимание императоров до добра не доводит.

***

В это время во дворце жизнь текла своим чередом. Николай, погружённый в свои чертежи и командование сапёрным батальоном, находил время только на короткие записки для близких. Одна из них, адресованная Михаилу, гласила: «Миша! Константин опять на смотре устроил скандал. Кричал, что мои сапёры «ходят как утки на льду». Я ответил, что утки, по крайней мере, не тонут. Он покраснел и ушёл. Считаю это победой». Другая, для Шарлотты, была более личной: «Mein Schatz, сегодня на плацу один рекрут перепутал «направо» и «налево» и устроил такой хаос, что я чуть не расхохотался. Пришлось нахмуриться, чтобы сохранить авторитет. Жду вечера, чтобы тебя увидеть. Твой Н». Между делом он ворчал на нерадивых солдат в письмах, рисовал на полях чертежей маленькие карикатуры на брата и с нетерпением ждал тех редких часов, когда можно было отложить дела и просто выйти в сад. К тому же мысли о предстоящей свадьбе не оставляли его. С каждой неделей, приближавшей июль, он чувствовал всё большую тревогу. Какой из него муж? Какой отец? Он, который всю жизнь только и делал, что спорил, что-то доказывал, ломал лоб о стену непонимания. Сможет ли он быть нежным? Терпеливым? Мудрым? Однажды вечером, когда они с Василием остались наедине в малой гостиной, Шарлотта ушла переодеваться к ужину, Николай не выдержал. — Василий Андреевич, — начал он, теребя край мундира, — можно задать вам странный вопрос? — Конечно, Ваше Высочество. — Вы... вы когда-нибудь думали о том, что значит быть хорошим мужем? Или отцом? — Он помолчал и добавил тише: — Я всё думаю и никак не могу понять. Умею командовать, умею чертить, умею спорить, а как быть... с нежностью? Как быть с тем, когда от тебя ждут чего-то, что ты не умеешь? Жуковский смотрел на князя с той мягкой, всепонимающей теплотой, которая всегда обезоруживала Николая. — Ваше Высочество, — тихо сказал он, — вы уже умеете. Вы умеете любить. Я это вижу по тому, как вы смотрите на Шарлотту. По тому, как пишете ей записки украдкой. По тому, как вы... как вы относитесь к тем, кого считаете своими. — А если я ошибусь? — спросил юноша, и в его голосе прозвучала почти детская уязвимость. — Если я буду слишком суров? Или, наоборот, слишком слаб? — Вы будете собой, — просто ответил Жуковский. — А это, поверьте, лучшее, что можно дать жене и детям. Искренность. Вы не умеете притворяться. Это ваше проклятие и ваше благословение. В семейной жизни оно станет благословением. Николай молчал, впитывая его слова. Василий всегда умел говорить так, что мир переставал казаться враждебным. — А что, если... — начал он, но не успел договорить. В гостиную вошла Шарлотта, свежая, в лёгком домашнем платье, с улыбкой на устах. Она подошла к Николаю, положила руку ему на плечо — просто, естественно, будто они уже десять лет женаты. — О чём вы секретничаете, господа? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. — О будущем, — сказал Жуковский, поднимаясь. — И о том, какое оно будет светлое. — О, я не сомневаться в этом, — улыбнулась Шарлотта, глядя на Николая с такой нежностью, что он почувствовал, как тревога начинает отпускать. — Правда, Николай? — Правда, — выдохнул он, накрывая её руку своей. В этот момент в дверях показалась фрейлина с известием, что вдовствующая императрица желает видеть великого князя для «личного разговора». Николай помрачнел, но, поцеловав руку невесты, вышел.

***

Разговор с матерью был кратким, но мучительным. Мария Фёдоровна, восседая в кресле, была резка: — Николай, ты скоро станешь мужем. Я обязана объяснить тебе некоторые... вещи. Брак — это не только слова на бумаге. Есть обязанности, о которых тебе, возможно, никто не говорил. Николай стоял, как на плацу, чувствуя, как его лицо заливается краской. — Матушка, я... — Не перебивай, — отрезала она. — Я знаю, что ты стеснителен, но Шарлотта — девушка нежная и воспитанная. Будь с ней ласков, но не навязчив. Не торопись. Дайте друг другу время привыкнуть. И помни: наследник — это важно, но не главное в первую ночь. Не забудь показать себя, как мужчина. Николай хотел провалиться сквозь землю. Он стоял, сжимая кулаки, и думал только о том, чтобы этот кошмар поскорее закончился. — Я... понимаю, матушка, — выдавил он. — Надеюсь, — кивнула она. — Можешь идти. Он вышел из её покоев, чувствуя, как горит лицо, и колотится сердце. В коридоре он почти столкнулся с Жуковским, который возвращался от Шарлотты с кипой тетрадей. — Ваше Высочество, вы... — начал поэт, но замолк, увидев его состояние. — Что случилось? Николай схватил поэта за локоть и увлёк в пустующую нишу у окна. — Матушка... — выдохнул он, — она... она надо мной смеётся! — Смеётся? — не понял Василий. — В каком смысле? — В самом прямом! Она вызвала меня и... и начала давать советы! О брачной ночи! О том, как быть ласковым! Как не торопиться! — Николай смущённо провёл рукой по растрёпанным и рыжим волосам. — Она говорит со мной, как... как с несмышлёным щенком! «Не навязывайся, дай время привыкнуть, покажи себя, как мужчина...» О боже. Жуковский, несмотря на всё сочувствие, не смог сдержать улыбки. — Ваше Высочество, — мягко сказал он, — ваша матушка просто... заботится о вас. По-своему. — Заботится? — возмутился Николай. — Она меня унизила! Я чувствовал себя так, будто мне снова семь лет и она объясняет, почему нельзя есть мел! — А вы что хотели? — спросил Жуковский, и в его глазах заплясали лукавые искорки. — Чтобы она дала вам чертёж? Николай на секунду опешил, а потом неожиданно рассмеялся. Смех был чуть нервным, но искренним. — Чертёж! — повторил он. — Точно! Мне нужен чертёж. С указанием всех узлов и соединений. Чтобы никакой неожиданности. — Боюсь, Ваше Высочество, — улыбнулся Жуковский, — в этом деле чертежи бесполезны. Тут нужна... импровизация. — Импровизация? — Николай посмотрел на поэта с комическим ужасом. — Я не умею импровизировать. Я инженер. — Тогда представьте, что это мост, — посоветовал Жуковский. — Который нужно построить с нежностью и любовью, и чтобы стоял подольше. — А вы, — неожиданно для себя выпалил Николай, — вы бы смогли? Построить такой мост? Вопрос повис в воздухе. Жуковский перестал смеяться. Взгляды их встретились, и в этом коротком, напряжённом молчании прозвучало больше, чем в любой длинной речи. — Я, — тихо сказал Жуковский, — я поэт. Я строю мосты из слов. Из слов они получаются крепче, чем из стали. Но, признаться, сам не знаю, как построить такой мост в жизни. Умею только мечтать о нём. Николай хотел что-то ответить, но в этот момент в конце коридора показался лакей, и они вынуждены были разойтись.

***

Вечером того же дня Николай долго сидел в своём кабинете, глядя на чертёж, который не имел никакого отношения к мостам из слов. Он думал о том, как Жуковский сказал: «Но, признаться, сам не знаю, как построить такой мост в жизни. Умею только мечтать о нём». И о том, как в глазах поэта вновь мелькнуло что-то, от чего сердце Николая пропустило удар. Но времени на размышления оставалось всё меньше. Впереди было крещение Шарлотты, а следом — свадьба. Матушка требовала присутствия на всех церемониях, Константин изводил своими придирками на смотрах, а в перерывах нужно было успеть закончить собственные проекты, который он обещал представить инженерной комиссии к июлю.