0,0000003

      —...наивно полагать, что Natur можно подчинить и выточить послушный instrumenten. Кто дал нам это пгхаво? Мы. И последствия этого eigenwille лежат исключительно на нас, — задумался он. — Пегхед нами находится классический... нет, я бы даже сказал, хгхестоматийный случай идиотизма нашего амегхиканского коллеги и доказательство weise устгхойства Natur.        Лампы горели стерильно. Они запитывались от переносного электрогенератора. Сам электрогенератор тесно соседствовал с мусоркой, забитой всякой всячиной — иглами, шпателями, ампулами, салфетками, влекущим мух гнильём, — и проржавевшим рукомойником.       Прижимной штык отдёрнут. Из бочонка вода потекла в чумазые руки. Руки запенились в мыле, высушились об полотенце и были обданы львиной долей антисептических. Затем руки натянули перчатки. Красные.        — Гм. Множественные сломы костей, осколочные, баротравмы, ожоги 20% тела... с технологией «friendly-fire» мы забыли, что человек это мясо. Мясо не выживает от попадания ракеты. Своей. Чужой. Не важно! «Friendy-fire» больше нет. Естество наказало нас за непослушание.       Руки взяли с лотка кровоостанавливающий зажим и препаровальную иглу.       Руки чуть дрожали.       И даже так, руки взмахнули — обладатель их обратился к гулу лекционного зала.       Естественно, никакого гула и уж тем более лекционного зала впомине не было. Зато был бред величия. Уже ред флаг.        — Liebe Schüle, meine Damen und Herren, стагхая школа Гейдельбергского университета научит вас главной клятве медика: Nicht schaden или Не навреди. Я изменю: не навреди напрасно. Увечья или смерть нужны нау... А? — он прервался на робкую руку из девятнадцатого ряда, хотя это всего-навсего брюзжали лампы. — Меня спгхашивают, больно ли ему. Конечно да! Ему о-о-очень больно! Я пгхинципиально не использую наркоз. Зачем наркоз? Мне нужны чистые ergebnisse.       Игла грозилась войти... да так и не вошла: ему померещилось, что бюст Гиппократа — последнее напоминание об университетских годах, которое он бессовестно спёр как месть за позорное изгнание, — на него недобро косится. Он подошёл, поднял отца медицины. На золотой табличке выгравировано: «Do Not Harm». За окном рокотала гроза.       — Веселитесь? Вам смешно? Не вижу поводов забавляться. Этика связала нас по рукам и ногам. Без неё мы могли бы делать великие вещи. Великие! И никакие leiche нас не остановят, — он холодно посмотрел в глаза статуэтки и ткнул пальцем. На мраморном лбу осталась кровавая клякса. — Боль временна. Усвоили? Пгходолжим...       Увы, лекции не суждено было продолжиться: дверь буквально снесли с петель. Из синей мглы забуздали, зашлёпали по развозящейся грязи насквозь отсыревшие сапоги. На куртке Инженера Красных посеребривались слезинки дождя. Захлопнув дверь и упихивая что-то глубже в напоясную кобуру, тот разразился тирадой:       — Людвиг, — не постеснялся в выражениях тот, кто продрог как цуцик. — Ты оглох совсем?! Какого дьявола не открываешь?!       Не теряя ни секунды, врач замыкнул кнопку «Stop» на тумблере поскрипывавшего в написании лент кассетофона, затем жмякнул по «Open/Eject» — пластиковый экран отнялся, и ворох лент вывалился словно кишки. Увы, сборник лекций «Als Lehre für zukünftige Ärzte» («В назидание будущим медикам») пополнится ещё одним сорванным уроком...       Скорбно сматывая ленты, Медик буркнул:       — Научись стучаться.       Какова наглость! Инженер, обтряхивавший куртку в углу (свою «палату» немец разбил в амбаре, не чураясь ни крыс, ни гнилости досок), аж запнулся:       — Ка... изволь! Ты, galoot, не мог не слышать: я стучался, звал по имени!       — Не обманывай меня.       — Да как же...       Одного взгляда было достаточно: да так же.       На перевернутом деревянном ящике сидел не тот Медик, которого он знал. Это был абсолютно выгоревший человек: лицо явно про это вторило — обрюзгшие щёки стекали морщинками в уголки истончившихся губ, скулы заострились, от обвислости наметился «петушиный подбородок», кожа стала бледнее. Небесно-голубые глаза арийца выцвели до серого. Ровный пробор сменился на неухоженную чёлку. Лишь в одном его блеклый аватар не изменял традициям прошлого: лицо никогда не выражало сострадания. Но теперь его не искажали ни маниакальный оскал, ни фанатичная сосредоточенность на экспериментах — просто тлен человека, который не смог.       Последний месяц привнёс изменения. С физическими терзаниями посыпались и проблемы психические. Он совершенно разучился держать прямой зрительный контакт, всё глядел как-то из-под словно нашкодившая псина. На почве стрессов буйным цветом цвели расстройства шизофренического спектра: врач утверждал, что видел иногда огромную, чёрную как запущенная гангрена тень. Ему никто не верил. В «R.E.D.» ходили слухи, что Медик — человек, чьим призванием было делать из жалкой плоти орудия Кары, настоящих богов! — с отключением респавна откатился до обыкновенного, трясущегося врача с иголкой и ниткой, потому и сошёл с ума.       Делл Конагер посмотрел на сгорбившегося товарища, затем на тело на кушетке. В голове вертелись всё те же ноль целых три десятимиллиардных.       Похоже, из Людвига тоже перекочевало в пустоту...       Зуб оттопыривал карман мёртвым грузом. Инженер поддёрнул штаны, подытожил:       — Ладно, не важно...       Не поднимая головы, лекарь спросил:       — К чему визит, Störenfried?       — Как он?       В промежуток между громовыми раскатами Медик вставил два слова:       — Гляди сам.       Он приглашающе махнул рукой к столу. Несло тухлятиной так, что сиди да гадай — или немец постепенно разглагается, или начал гнить тот, кто на кушетке.       На операционном столе лежал Шпион. Точнее, тело, некогда принадлежавшее Шпиону: страшный удар вверг его в вегетативное «состояние овоща». В лицо, своей осунувшейся бледнотой напоминавшее похоронную маску, словно мерзкий лицехват впилась ингаляционная дыхательная маска — с зазора истрепавшегося клапана редчайше срывались пары конденсата, протягивавший свой гофрированный «хобот» аппарат ИВЛ урчал в ложе кушетки. В руку с обожёнными пальцами вонзилась игла капельницы. Глаз и лево бритой головы перебинтованы, другой глаз смотрел куда-то вверх сухо и безжизненно как у дохлой рыбы. Остальное тело — технарь не из брезгливых, но был не в настроении созерцать этот мясной салат, — скрывалось под почти что бурой клеёнкой.       Почему нельзя дать Шпиону умереть? ПДА Инженера утверждал, что Шпион уже умер. Респавн шёл на шаг впереди. Шпион висел в очереди на возрождение неделями. Если Медик всё-таки опустит руки, возникнет конфликт...       ● В базе респавна: Шпион Красных мёртв, запуск процедуры сбора копии.       ● В реальности: Шпион Красных ещё жив, атомы держат форму.       ...и тогда Машина Возрождения выполнит два взаимоисключающих протокола одновременно. Коллапс постигнет всю команду: friendly-fire отключится, перестанут работать раздатчики, но самое страшное — они перестанут возрождаться.       Вот почему Инженер ворошил телепорт. Телепорт — его, респавн — не его, но в работе обоих технологий лежит одинаковый принцип: перенос и сборка атомов. Если он поймёт телепорт, то поймёт и респавн...       Медик подошёл к кушетке. Блёклые глаза переворачивались над оплывшими, сползшими, всеми в опрелостях вéками. Такое бывает, когда человек много плачет. Медик тихо рыдал, оставаясь один. Он был в отчаянии. Ничего не получалось.       — Я ввёл его в искусственную кому, — отчитался он больше себе, чем Деллу. — Слишком тяжёлый patient. Если очнётся, то погибнет от боли.       — Каковы прогнозы?       — Честно? Ich weiß nicht, — поправил он круглые очки. — Я ещё не лечил. Я пока что занимался стабилизацией состояния. Нужно... подождать, чтобы я осмыслил этот феномен.       — До завтра управишься?       Медик побледнел:       — Завтгха? Nein, завтгха нель-...       — Мы должны поехать завтра. Точка.       У немца аж глаза на лоб вылезли. Оскорблённый, он посмотрел на медиган, затем на Шпиона, затем на Инженера и взвыл:       — FLUCH! Кто это сказал?! Чей поганый гхот это ответил?!       — Администратор, — лаконично пояснил механик. — Есть информация, что куратор Синих схоронил дипломат где-то в недрах агромцентра «2Fort». Говорят, коды от запуска ракет с австралием. Мы должны его перехватить.       — И что же? Отцеплять, ггхузить его в auto? Он же умгхёт без медигана!       И тем не менее, они должны были ехать завтра.       — Извини, приятель, но надо. Помимо войны, у нас... наметилась... ещё... одна проблема, — закряхтел Инженер, доставая зуб.       Пока Медик вертел в руках это акулье жвало и рассматривал под лампами — почти полупрозрачные края, тёмная сердцевина, — Конагер объяснил про находку. Однако немец спросил о нечто ином:       — Где мальчишка?       — Спит.       — Когда Скаут встанет, пегхедай, что у меня нет вгхемени на его уголок юного палеонтолога. Мы теряем человека, — презрительно зыркнул врач и всунул находку обратно. — А это выброси!       — Ты поступаешь крайне неосмотрительно. Не находишь странным, что эта чертовщина появилась, когда у Синих начались проблемы? — спросил Инженер.       — Кто тебе сказал? Скаут? Ignorant, что даже читать не умеет?       — Читать он, может, и не умеет, но.... эта штука, — Делл поднял зуб. — бросает вызов. Тебе. Ты учёный. Ты исследователь. Вспомни, чем ты занимался. Докажи этот кусок мёртвой кости. Вдруг он есть ключ?       Медик посмотрел на технаря, потом на кушетку. Непростая дилемма! У него жутко слезились глаза.       — Дай сюда! — рявкнул он. Зуб послушно свалился в обрезиненную ладонь. — Клянусь: если это будет пустышка, я выгхежу тебе почку!!!       Расположившись за раскладным столом, доктор начал творить.       Хорошим началом служит знакомство. Медик крутил зуб и так, и сяк, первоочерёдно смущаемый полным отсутствием рёбер жёсткости. Как пластиковый.       Отпилив кусочек (медицинская пила со скрипом въедалась в кость, метая крошево), он поинтересовался внутренностями. Ничего: дентин, пульпа как вместилище сосудов и нервов — зуб представлял собой однородную бесструктурную детальку, в чьей пластиковости ещё надо было усомниться. Однако 10%-ый раствор HCl выкосил все сомнения: кусочек, затонувший в разбавленной соляной кислоте, вяло забулькал пузырьками. Значит, кальций есть. Но его мало. Другой кусочек едва-едва коснулся пламени спиртовки, как тут же со вспыхиваниями и вонью сгорел. Значит, органики много. Очень много.       Наконец, настало время настоящей науки — он взвалил на стол обыкновеннейший школьный спектрометр и поместил костяную муку в кювету. На выходе получилась кривая с пиками, характерными для гидроксиапатита. Значит, это кость. Человеческая. Но многократно, странно спресованная в... это. И чёрт его дёрнул дать сравнение по косвенным маркерам: содержание фтора, кальция, изотопные пропорции, ДНК-профиль...       Пиро «B.L.U», Хэви «B.L.U», Скаут «B.L.U», Снайпер «B.L.U», Солдат «B.L.U», Демомен «B.L.U», Медик «B.L.U», Медик «R.E.D»...       Инженер проснулся от тычка в бок.       — Гляди, — сказал Медик и обратил его внимание на результаты ДНК-секвенатора.       В свете молнии читались страшные вещи. 99,7%; 99,6%; 99,520003% — различия генома наёмников и находки уходили в десятимиллиардные.       Медик был бледен. Очень. В подрагивающих руках он держал зуб и, пододвинув его чуть ближе, сказал:       — Это — мы.

***

      Из своего австралийского детства Снайпер подчерпнул немало полезных привычек. Самая явная из них — зарядка. Сейчас, когда комплекс из трёх по тридцать отжиманий, пятидесяти приседаний, скручиваний и удержаний гирьки приятно щекотал мышцы, Мик Манди приступил к следующему этапу разминки.       Откалибровывая винтовку и настраивая оптический прицел, он неподвижной горгульей «загнездился» на балкончике ржавой водонапорной башни. Приклад тяготил натруженную руку, нога болтала в пустоте, перья охотничьей шляпы чуть взмокли от росы, глаз в окуляре — всё чин чином. На его памяти, это было лучшее утро.       Светлело. Красный глаз солнца выползал из-за холма, подкрашивая облачка до пожаристо-оранжевого. Внизу открывался вид не менее чудесный: ярдом больше, ярдом меньше — и за ранчо золотится океан дикой пшеницы, шелестевший перезрелыми колосьями под войлоком тумана. В «молоке» бесновались перепёлки. Снайпер выцеливал их под хладым покрывалом и жал холостой ход вплоть до того, как пуля была готова сорваться в полёт. Он мог бы. Выстрелил бы, и птица падёт замертво. Тем более, перепел — это вам не абы кто: хорошее, вкусное, диетическое мясо, которое грех не замариновать в пахте с халапеньо и обжарить над костром. Но зачем? Птицы ему ничего не сделали, да и слишком громко...       Мысленно пришив уже с десяток курей, Мик приметил неладное: перепёлки разбежались кто куда.       Что-то их вспугнуло.       Он припал глазом к прицелу. Ага! Там, в сотне ярдов от забора «поплыл» исказившийся воздух. Он реял во ржи. Ни дать ни взять от пекла. Однако прогноз погоды «расщедрился» лишь на плюс пятнадцать, а значит...       Зарю оглушил выстрел.       — Получи, слащавый педик... — зашипел австралиец и выполз из «гнезда».       Бегом, бегом, бегом! Снайпер закрепил винтовку за спину, перемахнул через дохленький забор и вторгся в поле. Выдернутым из ножен Кукри — массивный клинок с серповидным лезвием-«крылом сокола» и тяжёлым обухом, — он сжнивал колосья, прорубая себе путь. За ним оставался след примятой травы.       «Добычу» он настиг, когда, скатившись в овражек — острые запятки землю взрыли бурыми комками, с изголодавшегося Кукри текла роса, — шагнул сквозь корягу на мелкотравный «пятачок» скотомогильника. Среди вычищенных (кем? а вóроны вам на что?) до блеска черепов коров да быков лежал он.       Вот уж перепел так перепел! Рябой от грязи и крови «трофей» распластался на голышах и, судя по разметавшемуся вокруг мусору, пытался уползти. Зря: колени были прострелены насквозь, рвя в лоскуты синий костюм.       При приближении охотника «перепел» заверещал и наставил револьер. Опустевший барабан со жмотским перещёлкиванием крутанулся, ничего не явив, да и Снайпер церемониться не стал — взял и наступил ему на ладонь. До хруста.       «Перепел» заохал и попытался свалить ползком. Не дали. В какой раз!       — Ну что, французик? Нравилось перерезать мне сухожилия, пока я стоял в прицеле? — тяжёлым пинком Мик перевернул его кверху пузом и наставил Кукри. — Где остальные бандюки из вашей «Голубой устрицы»? Отвечай! А то свежевать начну...       Тот застонал. Снайпер придавил грудь сапогом — чтобы падаль синепузая не делась никуда, — и заметил, что у той ногти ободраны до мяса.       — Вы поодиночке не ходите. Где остальные?       Найдёныш молчком.       — Отлично. Сыграем в викторину, — устал Снайпер и мазнул лезвием у уха. — За минуту молчания минус один палец. Уже минуту ты отмолчал. ПОЛУЧАЙ!       Синий закрылся чумазыми руками и хрипло гаркнул:       — СТОЙ!       — Ты лежи, лежи, — без сожалений Снайпер наступил сапогом на дробленное колено уползавшего. — Где BLU, Шпионски?       — Нету... — топясь в соплях и слезах, сказал Шпион. В продранках на ключицах и спине темнели... укусы? Это кто его так? Пума?       — Что «нету»?       — Никого, я один... — вдруг Шпион обнял Снайпера за ногу и лишь благодаря глубокому шоку последнего не словил Кукри в шею. — ОНА ПЫТАЛАСЬ МЕНЯ СОЖРАТЬ! ЭТА ТВАРЬ! Я СПАССЯ ЛИШЬ ИНВИЗОМ! ОНА СКРАДЫВАЛА ПО... о, я помню, как всё начиналось, ПОМНЮ!       Снайпер вновь наставил Кукри и впервые увидел, что, перечёркивая лицо от лба до щеки через левый глаз, у него шрам, забитый грязью.       Не пума. Пума не бьёт в лицо. И медведь. И волк тем более.       — Закрой рот, — твёрдо сказал Мик.       — УМОЛЯЮ! ЭТО ПРАВДА! Я бросил их и свалил, свалил как последняя портовая проститутка близ Марселя! Я ничего не смог сделать, когда она...       — «Она» кто? Ты пьян?       Лазутчик лёг подле ног и просто беззвучно трясся. Было видно, что ему плохо. Попробавши раскрыть глаза, Снайпер немудренно диагностировал — гипоксия от кровопотери. Счёт на минуты.       Если бы удалось спросить Мика, зачем он развернулся и побежал назад, тот бы точно ответил: «А мне по что знать?». Какое-то наитие двигало им. Австралиец нёсся по диким прериям, смачно хрустя колосьями. Он думал: не верь, не верь, не верь, в голове строились варианты ужасных засад... но, когда золотое поле растеклось за хлипким забором, ранчо огласил тревожный крик:       — Парни, у нас Шпион!