Симфония моего сердца

Мы все дальше и дальше отъезжали от больницы. Тиффани тихо подпела безвкусным песням на английском языке. Вслушиваясь в слова, я не до конца понимала смысл. Будто…будто до этого знала другой язык. Странно… Не замечала этого в больнице. Я сидела на заднем сиденье, прижав пакет с вещами к груди, и смотрела в окно. Голые деревья, серое небо, редкие дома с облупленными фасадами. Тиффани даже не взглянула на меня после того, как мы выехали со стоянки. Она включила радио, подпевала, иногда барабанила пальцами по рулю и чесала затылок. Плеер показывал название песни, но я не вслушивалась в слова — я вслушивалась в ощущение чужеродности. На подсознательном уровне Английский чувствовался чужеродным, лишним. Я понимала его — как понимают любой другой выученный язык. Но внутри, я знала, был ещё один. Родной. Но какой? Русский? Немецкий или же Французкий? Я знала, что фамилия Морель — французкая. Может все-таки он? Слегка нахмурилась, напрягая опустошенную память. Но ничего. Почему я не могу вспомнить? Напрягала ещё раз. Ничего. Сделав нескольких попытках, голову стрельнуло. Уши заложил противный писк, который удваивался с каждой минутой. В голове мелькали картинки, смешиваясь в одну сплошную кашу. Первое, что услышала: Женский недовольный голос. Слова смешивались с писком в голове, как будто кто-то говорил через старое радио. Вечно ты… ничего не умеешь… только под ногами пытаешься? Французкий. Я узнала его. Не слова — я не могла бы перевести их дословно, но смысл проходил сквозь меня, как ток. Этот язык не был чужим. Он был моим. И голос, который говорил на нём, был до боли знакомым — не по воспоминаниям, а по телу, которое сжалось в комок, едва прозвучали первые слоги. Бабушка по материнской линии — француженка. Мать, видимо, выросла во французской семье. А отец… Возможно увез мамочку в другую страну. Голос становится громче, наравне с писком: ......Из-за тебя мне пришлось… ты опять плачешь? Замолчи, чёрт возьми! Писк в ушах усилился. Голос повторял одни и те же фразы, как заезженная пластинка. Тело съёживалось от них, как от ударов плёткой. — Да что с тобой опять? — рявкнула Тиффани, выдёргивая меня из этого ада. Я не сразу поняла, что машина стоит. Тиффани повернулась ко мне всем корпусом — красная, потная, с капелькой пота на кончике носа. — Я тебя спрашиваю! — заорала она. — Ты чего дёргаешься? Припадок? В бумагах ничего не было! Ах, простите, что не оправдываю ваши ожидания. Не бегаю по салону и не стучу головой о стекло. Просто моя драгоценная память решила устроить частный киносеанс с французским дубляжом. Удобно? Я не могла ответить. В ушах ещё звенело, французские фразы отскакивали от стенок черепа, как горох. Я схватилась за дверную ручку, открыла её и вывалилась наружу. Резиновые тапки скользнули по гравию, я упала на колени, и меня вырвало — прямо на обочину, несколько раз, с хрипом и кашлем. — Вот чёрт! — Тиффани вылезла из машины, обошла её и встала надо мной, уперев руки в бока. — Ты что творишь, мелкая? А ну вставай! Перепачкала всю машину — кто убирать будет? Я, что ли? Да, ты. Потому что ты социальный работник, а я — ребёнок, которого вырвало от психоза на почве воспоминаний. Но нет, важнее чистота салона. Она дёрнула меня за плечо, поставила на ноги. Коленки саднили, ладони были в мелких ссадинах. — Смотреть надо было в бумагах, — бормотала Тиффани, затаскивая меня обратно. — Может, у неё эпилепсия. Немая, припадочная, ещё и французская фамилия — одни проблемы. А вот это уже ксенофобия. Только расизма нам не хватало. Но спасибо, что напомнили — фамилия Морель и бабушка во Франции. Теперь я точно знаю, на каком языке меня проклинали. Она достала из багажника тряпку и принялась вытирать сиденье, ругаясь сквозь зубы. Я сидела, сжавшись в комок, и смотрела в окно. Ветер трепал мои грязные волосы. Французский, значит. Родной язык — французский. Не английский, на котором говорит эта хамка. Мать кричала на нём, била на нём — и, в конце концов, резала, наверное, тоже молча, но нож-то был французским? Или это я так шучу? — Если ещё раз такое повторится, — бросила Тиффани, садясь за руль, — высажу посреди леса. Поняла? Будешь там воронам свои фокусы показывать. Мысленно закатила глаза, а на деле лишь кивнула. Поняла. Конечно. Я уже поняла, что от тебя помощи не дождаться. Ты даже труп за деньги повезёшь, если в путевом листе будет галочка. Машина тронулась. Тиффани включила радио — снова ту же безвкусную попсу, но потише. Я закрыла глаза и прошептала одними губами: — Je ne sais pas… Я не знаю. Два слова на французском, которые выплыли из ниоткуда. Память не умерла — она просто спряталась. Вопрос — когда ей вздумается выбраться снова? — Скоро приедем, — бросила Тиффани через плечо, даже не взглянув на меня. — Вон уже указатель. Я прильнула к стеклу. Серый щиток с надписью: «Sanctuaire de l'Enfance Sunnydale — 2 km». Санктуарий? Убежище? Звучит как название хосписа для смертельно больных. Или как монастырь. «Солнечная долина» по-английски, а по-французски — убежище детства. Кто-то очень остроумно назвал это место. Наверное, тот, кто никогда там не жил. Машина свернула на просёлочную дорогу, разбитую, в рытвинах. Меня затрясло, я придержала пакет с вещами, чтобы не выпал. За очередным поворотом показались ворота — серые, из сетки-рабицы, с колючей проволокой поверху. За ними — трёхэтажное здание из серого кирпича, с облупленным фасадом и маленькими окнами, забранными решётками. Табличка на воротах: «Sunnydale Children's Home». Никакого французского названия на самом деле. Только английское. «Солнечная долина». Выглядит как тюрьма строгого режима с претензией на курорт. Не хватает только пальм и океана. И солнца, кстати, тоже нет. Тиффани остановилась перед закрытыми воротами и нажала на клаксон — два коротких гудка. — Приехали, — сказала она, даже не повернув головы. — Выходи. И пакет свой забери. Она открыла дверцу и вылезла из машины, даже не предложив помочь. Я выбралась сама — ноги дрожали, коленки болели, но я держалась. Пакет с вещами прижала к груди. Ворота со скрипом открылись, и навстречу к нам пошел полным, потный мужичок в синим халате. В круглых, маленьких очочках, с лысиной на макушке. Он двигался тяжело, переваливаясь, как утка, и уже на полпути вытер лоб тыльной стороной ладони. Халат был ему маловат — пуговица на животе натянулась так, что вот-вот грозила отлететь. Из-под халата виднелись клетчатые штаны и стоптанные тапки на босу ногу. О, а вот и местная красавица. Мистер Вселенная, блин. Только «синий халат» смените на «розовую диадему» — и полный комплект. Интересно, он здесь главный санитар или завхоз? Судя по внешнему виду — тот, кто ближе всего к еде. — Это та самая? — спросил он у Тиффани голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. Говорил он с каким-то странным акцентом — может, южным, а может, просто гнусавил из-за того, что дышал через раз. — Аннет Морель, — кивнула Тиффани, кивая на меня пальцем. — Документы в папке. Она немая, связки повреждены. И припадочная — в машине блевала и дёргалась. Учтите. Спасибо, Тиффани, за такую «чудесную» характеристику. Теперь этот мужичок будет ждать от меня припадков. Мужичок подошёл ближе, навис надо мной. От него пахло потом, старым табаком и ещё чем-то кислым — может, щами, которые он недавно хлебал. Он оглядел меня с ног до головы, и его маленькие глазки за толстыми стёклами очков бегали быстро-быстро, как у хомяка, который решает, стоит ли бежать на кормушку. — Немая, говоришь, — протянул он. — Имя своё знает? — Знает, писать умеет, — ответила Тиффани, уже открывая водительскую дверь. — Всё, я поехала. У меня ещё рейс. Вы тут сами разбирайтесь. Да-да, у неё «рейс». Ещё один ребёнок, которого можно спихнуть в детдом и забыть. Надеюсь, у тебя, Тиффани, тоже когда-нибудь кончится бензин посреди леса. Она села в машину, хлопнула дверью и, даже не глянув на меня, развернулась и уехала. Ворота снова лязгнули, закрываясь. Мужичок остался стоять надо мной. Теперь мы были вдвоём. — Ну что, Аннет Морель, — сказал он, и его губы растянулись в улыбке, которая должна была казаться доброй, но получилась похожей на оскал. — Добро пожаловать в наш дом. Я — мистер Добсон, заместитель директора. Будешь жить у нас, пока не найдут тебе приёмную семью. Или пока не исполнится восемнадцать. Как повезёт. «Как повезёт» — обнадёживает. С таким же успехом он мог сказать «или пока не умрёшь от скуки и побоев». И что это за должность — заместитель директора? Судя по запаху и внешнему виду, он здесь отвечает за склад и за то, чтобы дети не разбежались. — Ты умеешь писать, — продолжил он, поправляя очки. — Это хорошо. Многие твои ровесники даже букв не знают. Будешь писать, если что-то нужно. Только коротко и по делу. Нечего нам тут романы разводить. Он махнул рукой в сторону здания: — Пошли. Покажу, где ты будешь жить. Идти недалеко, но ты по сторонам не глазей. У нас тут режим. Режим? Звучит как «тюрьма». Только без свиданий и передачек. Я пошла за ним, переставляя ноги в резиновых тапках, которые уже промокли насквозь. Коленки ныли, шея болела, голова всё ещё гудела после того припадка в машине. Но я держалась. Пакет с вещами я прижимала к груди так крепко, будто от этого зависела моя жизнь. Внутри здания пахло варёной капустой, сыростью и дешёвым стиральным порошком. Коридоры были длинными, с бетонным полом, покрашенным в противный коричневый цвет. Стены — грязно-зелёные, с облупившейся краской. Лампы дневного света на потолке мерцали, создавая впечатление, что мы находимся не в детском доме, а в бункере. — Тут у нас спальный корпус на первом этаже, — бубнил мистер Добсон, показывая направо. — Там девочки, там мальчики. До шести лет — отдельно. Тебе повезло, ты подходишь. Повезло. Да, отдельная камера для младших. С койками, совочками и воспитателями, которые следят, чтобы мы не сбежали. Уютненько. — А это столовая, — он ткнул пальцем в двустворчатые двери с круглыми окошками. — Завтрак в восемь, обед в двенадцать, ужин в шесть. Опоздаешь — останешься голодной. У нас тут не ресторан. Я и не рассчитывала на ресторан. Но хотя бы не будут кормить из трубочки — и то хлеб. Мы подошли к железной двери с табличкой «Спальня 3, девочки 4–6 лет». Мистер Добсон открыл дверь, и я увидела комнату с четырьмя кроватями, расставленными вдоль стен. Простыни серые, мятые. На подоконнике стоял засохший фикус в пластиковом горшке. Миленько. — Самая последняя осталась, — хмыкнул Добсен и указал корявым указательным на койку в углу комнаты. А после указал на тумбочку у свободной кровати — Сюда положи свои вещи. Через час — ужин. После ужина — тихий час. Не шуметь. Вопросы есть? Я покачала головой. — Вот и хорошо. — Он развернулся и вышел, бросив на прощание: — И не вздумай плакать ночью. Сьюзи не любит, когда плачут. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я осталась одна в этой казённой комнате с засохшим фикусом и запахом чужого пота. Тихий, не слышный вдох сорвался с губ. Я огляделась и прошлась по комнате, оглядываясь. Не комната, а скорее камера. Беззвучно цокнула и закатила глаза. Поставила пакет, теперь уже, на свою тумбочку и взглянула в окно. Там на детской площадке играли дети младших возрастов. На другой стороне сидели воспитатели на лавочке и что-то обсуждали. Теперь это твой мир. Твоя реальность. Я закрыла глаза и вновь беззвучно выдохнула. Отстранилась от подоконника и села на кровать, подпрыгивая. Пружины жалобно заскрипели подо мной. Вновь оглянулась, замечая в углу оторванный кусок безвкусных обоев и паутину. — Тут что не убирают? — одними губами шепчу и хмурюсь. Замечательно. Классный сервис, 5 звезд. Я вновь закрываю глаза и шлепаюсь спиной на кровать. Сон пришел быстро, как только веки полностью закрылись. Мне не снились сны, мне снилась лишь темнота.