Симфония моего сердца

Резкая пульсация в висках. Хватаю ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Не получается. Из горла раздаётся только тихий, едва слышный хрип. Удушье продолжается. Кто-нибудь, помогите… пожалуйста…       В ушах пробиваются чьи-то голоса, я слышу их словно сквозь толщу воды. Помогите… пожалуйста. А затем всё оборвалось. Чувство удушья прошло, стало ясно. Сознание словно возвращалось на место. — Она приходит в себя! — раздался поблизости незнакомый женский голос. — Мистер Фадж, мистер Фадж, кто-нибудь, скорее сюда!    Я с трудом открываю глаза. Яркий свет ослепляет меня, жмурюсь невольно. Потом снова пытаюсь. На этот раз медленно. Сначала левый, затем правый. Зрение медленно фокусируется, и я вижу белый потолок. Где я? — Ты меня слышишь? — послышался незнакомый, теперь уже мужской голос, заставив обратить на себя резкое внимание. Уставившись на него, невольно вновь вздрагиваю. Воспоминания. Чёткие картинки проносятся в голове. Руки по всему телу, ощущение боли, тупое лезвие топора. Сглатываю образовавшийся ком в горле и сразу чувствую сильную боль.     Передо мной мужчина около пятидесяти лет. Седина уже прижилась здесь, обрамляя и корни, и пряди волос. От прежнего цвета не осталось и следа. Лицо, покрытое морщинами, излучало твёрдое спокойствие и уверенность. Глаза, скрытые за толстыми линзами очков, смотрели прямо на меня. От этого взгляда становилось ещё страшнее. Похожий на доктора дядька, видимо, заметил мою реакцию — это было видно по тому, как он выпрямился, восстанавливая между нами дистанцию. — Ты меня слышишь? — уточнил он вновь, на этот раз более спокойно. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но только издала тихий хрип. Одновременно с тем почувствовала жгучую боль. — Не говори, тебе нельзя, — сразу возразил дядька. — Просто кивни на мой вопрос. Я кивнула. — Молодец. И так. Меня зовут Николас Фадж, твой лечащий доктор, — начал он своё объяснение. — Ты спала три недели, и сейчас я должен провести обследование, проверить, в порядке ли ты. Обследования. Что вообще творится здесь? Я же помню, что… Картинки проносятся перед глазами. Ужасные, мерзкие.  Дрожь чувствуется неприятно. Дядька, казалось, этого не заметил, так как потянулся ко мне. Зажмурилась. Блять, пожалуйста, без прикосновений! Потная, скользкая морщинистая рука прикоснулась к моему лбу. Я сжала ткань тонкого одеяла. 1… 2… 3… Через три секунды доктор убрал руку и что-то записал в своей книжке. Тяжело вздохнул, поправляя свои старомодные очки. После встал и поднял взгляд на меня. — Отдыхай. И вышел.     Проследив за ним взглядом, уткнулась в потолок. В голове каша из событий вчерашнего и сегодняшнего. Точно ли «вчерашние события» произошли «вчера»? А сегодня? Что сегодня? Могу ли я вообще разделить, что реально, а что нет?    Последнее, что я помню, — тупое лезвие топора, рубящее мои кости. И крики, раздирающие горло. Больше ничего. Тогда… как я оказалась в больнице? И почему так больно дышать?      Отпустила взгляд. Огляделась. Лежу в одноместной палате с воткнутой в вену иглой. Капельница стояла рядом. Шею неприятно сдавила лента, скорее всего, бинт. Так… Почему я здесь?     Мой взгляд зацепился за мою руку. Маленькая… смуглая, не похожая на мою. Нахмурилась, попыталась сжать. Сжала в кулак. Моя… Но как?     Я же помню, какой я была. А какая я была? Попытавшись вспомнить, появилась головная боль. В висках за пульсировало. Не могу вспомнить. А имя! Имя у меня должно быть! Напрягаю память… но сталкиваюсь с ещё большей волной боли. Не получается.    Отчаянно поджимаю губы, оглядывая палату в надежде на то, что смогу восполнить. Всё казалось чужим, холодным, отталкивающим. Я сморщилась и снова перевела взгляд на руку. Маленькая и довольно хрупкая, выглядящая так, что только на кости натянули кожу. Сморщилась. Ощущения были не те. Словно… да. Точно. Я была намного старше этого тела. Старше. Я опять скривилась и уставилась в потолок.     И всё же что произошло? Почему я резко оказалась в больнице? Я помню подвал. Тёмный. Холодный. И склонившегося ко мне человека. Черты лица? Не помню. Я глубоко вдохнула. Лёгкие обожгло кислородом. Я зажмурилась и шмыгнула носом. Осознание смерти пробилось в голову с холодной ясностью. Я умерла… Умерла в том подвале, на столе… Холодный озноб пробрал меня, мурашки пробежались по спине. Попыталась отогнать эти воспоминания. Нет, не хочу вспоминать вновь. Это неважно. Неважно, неважно, неважно. Сейчас самое важное то, что я проснулась в теле незнакомого ребёнка. Воспоминания этого тела чисты, как белый лист, так что понять, что случилось, не представлялось возможным. И что теперь? Оставалось только лежать и ждать.      В палате повисает тишина. Слишком гулкая, слишком давящая. Где-то за стеной мерно гудит аппаратура, где-то далеко, как сквозь вату, слышатся приглушённые голоса. Но здесь, внутри меня, тишина иная — выжженная, пустая.     Я снова смотрю на свои руки. Чужие. Маленькие. Под тонкой кожей проступают синеватые ниточки вен. Я пытаюсь представить свои старые руки — крупные, с узловатыми пальцами, с въевшейся в ладони грязью, которую не отмыть. Ничего. Пустота. Даже боль в висках отступает перед этой пустотой, оставляя после себя лишь тошнотворное чувство потери. Кем я была?     Вопрос повисает в сознании, не находя ответа. Я знаю, что была старше. Знаю, что была другой. Но кто? Имя, лицо, возраст — всё рассыпается пеплом, едва я пытаюсь ухватиться за эти картинки. Остаётся только подвал. Холод камня. Запах сырости и чего-то сладковато-приторного, въевшегося в ноздри. И топор. Тупое лезвие, снова и снова опускающееся на… Не надо. Не надо вспоминать.     Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами плывут оранжевые круги. Глубокий вдох — и снова этот ожог в лёгких, словно я вдохнула не воздух, а мелкое стекло. Шея под бинтами пульсирует тупой, ровной болью. Я поднимаю руку и осторожно, кончиками пальцев, касаюсь повязки. Под пальцами — неровный рельеф, несколько слоёв марли, и под ними — что-то, чего быть не должно. Какой-то провал, неестественная впадина. Дыхание перехватывает снова, но на этот раз не от боли. Что они сделали со мной? Что он сделал?     Скрип двери заставляет меня вздрогнуть и резко убрать руку. В палату заглядывает медсестра — невысокая полноватая женщина с усталым, но добрым лицом. Увидев, что я не сплю, она мягко улыбается и проходит внутрь, бесшумно ступая в мягких медицинских сандалиях. — Очнулась, милая, — голос у неё низкий, спокойный, обволакивающий. — Доктор сказал, ты молодец. Всё прошла. Она проверяет капельницу, поправляет одеяло, и каждое её движение кажется мне неестественно медленным, будто в замедленной съёмке. Я слежу за ней взглядом, и в голове назойливо пульсирует вопрос.     Я открываю рот. Боль в горле вспыхивает с новой силой, но я пересиливаю себя и выдавливаю едва слышное, хриплое: — Кто… Медсестра тут же качает головой, прикладывая палец к губам. — Тише, тише. Говорить пока нельзя. Ничего, потерпи немного. Твои связки… — она замялась, подбирая слова, — им нужно время. Но всё будет хорошо. Ты у нас боец. Она поправляет мне подушку, и я чувствую запах её духов — незнакомый, цветочный, такой обыденный и потому почти нереальный. Слишком обычный для этого места, для этого странного, чужого мира, в котором я оказалась. — Тебя, наверное, многое что волнует, — продолжает медсестра, и в её глазах мелькает что-то похожее на жалость. — Доктор Фадж тебе всё объяснит, когда придёт. Он хороший специалист. Ты в надёжных руках. Она поправляет простыню, и я замечаю, как её взгляд на секунду задерживается на моей шее, на бинтах. Женщина быстро отводит глаза, но я успеваю прочитать в них то, что она пытается скрыть: ужас. Или, может быть, отвращение. Что же здесь со мной такое, что даже видавшая виды медсестра не может смотреть спокойно? — Главное сейчас — отдыхай, — говорит она, беря меня за руку. Её ладонь тёплая, сухая, и это прикосновение — первое добровольное, не врачебное, — заставляет меня на мгновение почувствовать себя почти в безопасности. — Набирайся сил. Только не говори, хорошо? Я медленно киваю. Она улыбается снова, но в улыбке этой — грусть. Поправляет мне волосы, откидывая их со лба, и этот жест кажется почти материнским. Потом она выпрямляется, ещё раз проверяет капельницу и направляется к выходу. — Милая, — останавливается она уже в дверях, оборачиваясь. — Тебя… кхм… Тебя скоро навестят. Родители?     Я смотрю на неё, и в голове снова пустота. Я не помню родителей. Ни их лиц, ни голосов. Не помню, было ли у меня вообще то, что можно назвать семьёй. Медсестра, видимо, принимает моё молчание за слабость, вздыхает и выходит, закрывая за собой дверь. И снова тишина. Только гул аппаратуры и мерное тиканье часов где-то в коридоре.     Я поворачиваю голову к окну. Шторы задёрнуты, но между ними видна полоска темнеющего неба. Вечереет. Или уже ночь? Я потеряла счёт времени. Три недели, сказал доктор. Три недели это тело жило без меня? Или меня в нём не было? Или… Я закрываю глаза, пытаясь собрать воедино осколки, но они всё равно не складываются в цельную картину. Подвал. Человек. Топор. Боль. И — пустота. Чёрная, бездонная яма, куда провалилась вся моя предыдущая жизнь. А теперь — это тело. Маленькое, слабое, чужое. И голос, который я не могу подать. И лицо, которое я даже не видела.     Я пытаюсь приподнять руку, ту, что свободна, но слабость сковала. Я опустила её. Вдохнула, вновь взглянула на руку, где была игла. Маленькая, слабая. Я была старше. Не помню, но ощущаю. Ничего не помню.    Отчаяние поднимается из груди комом, и я заставляю себя дышать ровно, глубоко, не обращая внимания на боль. Не сейчас. Не сейчас. Я разберусь позже. Сначала — понять, где я. Кто я теперь. И что случилось с девочкой, тело которой мне теперь принадлежит. В дверь тихо стучат. Я замираю, вслушиваясь. Стук повторяется — осторожный, вежливый. Я не отвечаю — не могу, да и не хочу. Но дверь всё равно приоткрывается, и в палату просовывается голова.     Мужчина. Не доктор Фадж. Моложе, лет тридцати, в неброском сером костюме, с усталым, но цепким взглядом. Он оглядывает палату, останавливает взгляд на мне и замирает на пороге, словно раздумывая, стоит ли входить. — Извините, — говорит он негромко. — Я не хотел вас беспокоить. Я детектив Коллинз. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Он делает шаг внутрь, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Вопросы. О чём? О том, что случилось?     Я смотрю на него, не в силах произнести ни слова, и впервые за всё это время меня накрывает ледяная, всепоглощающая волна страха. Не потому, что он полицейский. А потому что у меня нет ответов. И я не знаю, смогу ли дать те, которые он захочет услышать.    Взгляд детектива скользит по моему лицу, опускается на бинты на шее, и я вижу, как меняется его выражение. Профессиональное спокойствие даёт трещину, и под ним проступает что-то, чему я не могу подобрать название. Он открывает рот, чтобы заговорить, но в этот момент за его спиной раздаётся торопливое: — Детектив, сейчас не время.     Доктор Фадж оттесняет мужчину в коридор, и я слышу приглушённые, напряжённые голоса. Разобрать слов не могу, но тон доктора не терпит возражений. Спор длится недолго. Потом дверь закрывается, и в палате снова воцаряется тишина. Я одна.    Я медленно выдыхаю, не замечая, что задерживала дыхание. Пальцы судорожно сжимают край одеяла. Я смотрю на свои руки — маленькие, смуглые, с аккуратными ногтями. Чьи они? Чья это жизнь, которую мне предстоит прожить? В голове пульсирует только одна мысль, холодная и ясная, как лезвие: Ты умерла. Но ты здесь. И кто-то заплатил за это. Я закрываю глаза. В палате гаснет свет.